Новый смысл в старых стенах

***

Лифт поднимается слишком медленно. Слишком. И Тэхен почти уверен, что специально. Словно даже эта бездушная железная коробка чувствует его ужас и нарочно растягивает время, наслаждаясь каждым мучительно долгим этажом. Каждый короткий механический писк звучит как отсчет до казни. Ким стоит, вцепившись в бумажный пакет так крепко, будто ягодный торт внутри — его последний шанс на выживание. Или, по крайней мере, единственный аргумент в свою защиту, который можно предъявить разгневанному Чимину. Пальцы давно вспотели. Ладони липнут к гладкой бумаге. Черное бесформенное худи, с натянутым на голову капюшоном, вдруг кажется слишком тяжелым, воздух внутри лифта — слишком теплым, а желание нажать кнопку аварийной остановки — самым правильным… Или лучше сразу вызвать спасателей… Рядом, прислонившись плечом к зеркальной стенке лифта, совершенно невозмутимо стоит Чонгук. Черный капюшон, как всегда, натянут низко на голову. Маска скрывает половину лица и из-под нее предательски выглядывает широкий телесный пластырь, тянущийся по щеке почти до самого уха. Свет потолочной лампы цепляется за его край. Очередной след на лице Гука служит напоминанием о той ночи, о разбитых костяшках и крови на губах. О страхе, который до сих пор иногда холодной волной прокатывается по позвоночнику Тэхена, стоит только вспомнить, как Чон уходил. Но даже так он умудряется выглядеть… опасно и чертовски сексуально для человека, который всего пару дней назад буквально устроил личный апокалипсис в чужом пентхаусе. Тэ моргает и сильнее сжимает пакет. Даже думать об этом сейчас как-то неприлично, но мысль все равно приходит сама собой. Да, Чон выглядит чертовски сексуально даже в таком виде. И это, откровенно говоря, очень мешает Киму в данной ситуации сосредоточиться на собственном ужасе. Чонгук замечает его взгляд и медленно поворачивает голову. Даже через маску видно, как чуть приподнимается уголок его губ. Конечно. Конечно, он все понял. — Не смотри так, — тихо бормочет Тэ, отворачиваясь к двери. — Как? Голос у Чонгука спокойный. Слишком спокойный, почти ленивый. — Так, будто тебе весело. — А мне весело. Тэхен резко поворачивается к нему. — Чонгук! — Что? — Я серьезно. — Я тоже. И это хуже всего, потому что он действительно спокоен, абсолютно. Стоит, расслабленно скрестив руки на груди, длинные пальцы спрятаны под рукавами черной толстовки, и выглядит так, будто его совершенно не беспокоит тот факт, что буквально через несколько секунд дверь откроется, а за ней их, вероятнее всего, встретит разъяренный Пак Чимин. — Чонгук, — шепчет Тэхен уже, кажется, в десятый раз, — давай не сегодня. Чон даже не поворачивает головы. — Нет. — Мы можем оставить торт под дверью. — Нет. — Отправить сообщение. — Нет. — Переехать в другую страну. На это Чон наконец медленно переводит на него взгляд. Даже через маску видно, что он улыбается. — Тэ. — Что? — Это всего лишь Чимин. Тэхен резко поворачивает к нему голову и смотрит так, будто Чонгук только что произнес самую нелепую фразу в своей жизни. — Вот именно! — шепчет он с таким возмущением, словно это должно все объяснить. — Ты вообще знаешь, каков он в гневе? Чон лишь тихо хмыкает как будто прекрасно знает, и как будто именно поэтому ему и смешно. Он отталкивается плечом от зеркальной стены лифта и делает шаг ближе — медленно, почти лениво, словно заранее готовится к тому, что Тэхен в любой момент может попытаться нажать кнопку экстренной эвакуации или просто броситься бежать. И, если честно, оба понимают, что такой вариант вполне реален. Тэхен уже почти мысленно тянется к панели. Но именно в этот момент лифт мягко дергается и останавливается. С тихим механическим звуком двери начинают расходиться в стороны и… парень едва не нажимает кнопку закрытия обратно… Чонгук, не теряя ни секунды, ловит его за рукав огромной худи и тянет на себя, спокойно и безжалостно, словно не позволяет маленькому ребенку взять еще одну порцию конфет. — Пойдем, Тэ. — Я могу подождать здесь. — Нет. — Я могу жить в лифте. — Нет. — Это хороший лифт… Чонгук уже вытаскивает его в коридор. Тэхен цепляется взглядом за створки закрывающихся дверей так, будто прямо сейчас теряет последнюю возможность на спасение. С тихим щелчком лифт уезжает вниз. Отступление официально отрезано. Коридор встречает их тишиной. Слишком мирной для надвигающейся бури. Они проходят несколько шагов и сворачивают к пожарной лестнице. Еще два пролета. Всего два. Но для Тэхена каждый из них ощущается как отдельный этап пути на собственную казнь. Он сильнее прижимает к себе пакет с ягодным тортом, как единственный щит и надежду на спасение. — Если он будет кричать… — тихо начинает Тэ, поднимаясь следом за Чонгуком, — это я еще переживу. — Переживешь. — Но если он пойдет искать по квартире рыболовные удочки Юнги… — Чонгук чуть оборачивается. — И? Тэхен смотрит на него с абсолютно серьезным лицом. — Я развернусь и убегу. — Не убежишь. — Почему? Ты будешь меня защищать от Чимина с удочкой в руках? Чонгук спокойно продолжает подниматься. — Я тебя удержу. Тэхен замирает на ступеньке. — Это не защита. — Это поддержка. — Это предательство. — Это забота. — У тебя очень странные методы поддержки. Чонгук наконец смотрит на него. Даже через маску видно, как он улыбается. — Работают же. Тэхен всплескивает свободной рукой. — Не работают! — голос срывается почти на писк, — Совсем не работают! Последний пролет, последние ступени и секунды свободы. Чонгук останавливается у знакомой двери, поднимает руку и совершенно спокойно стучит. А Тэхен… Тэхен мысленно начинает прощаться с жизнью. Слышатся шаги… Дверь распахивается, и на пороге появляется Чимин. Злой. Нет, не просто злой. Это воплощение чистой ярости — маленький, идеально уложенный ураган… И все это… в домашнем плюшевом костюме… С мягкими пушистыми тапочками… И с абсолютно убийственным выражением лица. — КИМ ТЭХЕН. Тэ вздрагивает так сильно, что чуть не роняет торт. — Чимин-и… я… — ТЫ СОВСЕМ ОХУЕЛ, ДРУГ МОЙ! Голос парня разносится по квартире так, что, кажется, даже стекла в окнах начинают нервно дрожать. Тэхен невольно втягивает голову в плечи. Вот. Вот оно. Началось. Чимин буквально налетает на него и толкает в плечо. Потом еще раз. — Ты исчезаешь! Пропадаешь черт знает где! Не отвечаешь на сообщения! Светишь перед психопатом своим альтер-эго! Ты хоть понимаешь, как мы все боялись, когда ты опубликовал статью и пропал?! — Я принес торт! — Он сейчас полетит в твою наглую независимую морду! — Ягодный! Твой любимый. Чимин на секунду замирает… Моргает, смотрит на пакет, потом снова на Тэхена. И Ким клянется, что видит, как у того дергается глаз. — Это… не отменяет того, что я в бешенстве, — голос звучит уже мягче. — Не смей использовать ягоды как оружие массового примирения! — Я даже не знал, что это возможно… — Замолчи. — Уже молчу. — Нет, не молчи. Объясняйся. Подробно. С самого начала. И желательно так, чтобы у меня не случился сердечный приступ. За плечом Пака появляется Юнги. Спокойный, как всегда. Словно все это время стоял где-то рядом, наблюдал за происходящим и ждал момента, когда Тэ понадобится не нотация, не вопросы, а просто… опора. Он подходит ближе без лишних слов. И так же молча притягивает Тэхена к себе в короткие, крепкие объятия. Без суеты и показной нежности. Просто прижимает к себе на несколько секунд — ровно настолько, чтобы этого хватило. И Ким вдруг ощущает, как что-то внутри него, напряженное до предела все эти дни, впервые начинает отпускать. Поддержка Юнги всегда именно такая — тихая, теплая, почти незаметная, но ощущается как мягкое пуховое одеяло, которым старший брат укрывает тебя от всего мира. — Рад, что эта сволочь до тебя не добралась, — звучит тихо, почти в самое ухо. И от этих слов у Тэхена внезапно сжимается горло. Так резко, что он даже не сразу может вдохнуть. — Спасибо… Я… Голос предательски ломается, и он заканчивает фразу потому что не знает, как вообще можно вместить в одно короткое «спасибо» все, что хочется сказать. Юнги, словно понимая это и без слов, лишь слегка сжимает его плечо перед тем, как отстраниться. И именно в этот момент Тэхен вдруг замечает кое-что странное: Чонгук и Чимин. Он переводит взгляд с одного на другого, пытаясь убедиться, что нервозность наконец не решила добить его галлюцинациями. Потому что… что-то явно не так. Они не сверлят друг друга взглядами. Не обмениваются колкостями. Не спорят. Даже не закатывают глаза с тем привычным раздражением, к которому Тэхен уже успел привыкнуть настолько, что почти считал его обязательной частью их общения. Наоборот! Чимин смотрит на пластырь на щеке Чонгука. И в этом взгляде есть что-то настолько непривычное, что Тэ сначала даже не может понять, что именно его так цепляет. Что-то мягкое… Только спустя секунду до него доходит — это забота. Самая настоящая, пусть и замаскированная под привычное раздражение. — Ты снова дрался за пределами ринга? Чонгук лишь пожимает плечом будто речь идет о разбитом стакане, а не о собственной разбитой физиономии. — Ничего серьезного. — Хорошо хоть не нос сломали. Чон медленно приподнимает бровь. — Ты сейчас переживаешь за мой нос? Чимин мгновенно напрягается. — Не привыкай. — Уже поздно. И… они улыбаются друг другу! Просто и нормально! Без этой вечной, утомительной борьбы за право быть самым язвительным в комнате. Тэхен смотрит на них и чувствует, как внутри что-то неожиданно болезненно сжимается. Так сильно, что ему приходится сглотнуть. Он даже не сразу понимает, что именно чувствует. Вину? Облегчение? Благодарность? Наверное… все сразу. Потому что, пока он сам метался в собственном страхе, пока прятался, исчезал, ломался под тяжестью происходящего… рядом с Чонгуком, оказывается, происходило что-то еще. Что-то важное и хорошее — он больше не один! У него есть Намджун, Чимин, Юнги, Сокджин — симпатичный, слегка ворчливый доктор, с которым Тэхен уже успел познакомиться после возвращения Чонгука от Кана. Вокруг Чонгука теперь есть люди, которые волнуются, которые, если понадобится, придут. И это осознание вдруг ударяет сильнее, чем должно. Потому что еще совсем недавно Тэхен боялся, что, полюбив его, Чонгук окажется втянутым в его одиночество и постоянную необходимость оглядываться через плечо. А оказалось… наоборот. — Твоя пропажа объединяет людей, которым ты дорог. — Юнги спокойно забирает у него пакет с тортом, словно это самый обычный вечер. Словно люди не исчезают, не ввязываются в драки, не возвращаются домой с разбитыми губами… Словно все идет именно так, как и должно. — Ты объединяешь людей и даешь им новый смысл. У Тэхена снова сжимается горло, только теперь — совсем по-другому. Потому что впервые за долгое время он вдруг чувствует не только страх за тех, кого любит, но и то, как сильно любят его самого. И это почему-то становится последней каплей. Он опускает глаза, будто боится, что кто-то заметит, как предательски начинает щипать в уголках. Так нелепо: после всего, что произошло, его чуть ли не до слез доводит тот факт, что Чимин беспокоится о носе Чонгука. Это простое, почти будничное доказательство того, что рядом есть люди. Что его ждали, за него волновались. Чонгук… не один. И сам он — тоже! Тэхен резко моргает и втягивает воздух, стараясь незаметно вернуть себе самообладание. И вдруг улыбается. Устало. Но по-настоящему. — Вы все ужасно раздражаете, — бормочет он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Чимин фыркает. Юнги, проходя мимо с тортом, мягко касается его плеча — легко, почти мимолетно. А Чонгук… просто смотрит на него и улыбается так, будто прекрасно понимает, что именно сейчас происходит у Тэ внутри. Словно знает, что тот только что окончательно перестал чувствовать себя одиноким. Через десять минут Чимин решительно усаживает его за стол и сам опускается напротив, складывая руки на груди с таким видом, будто перед ним не старый друг, а главный свидетель по делу государственной важности. Тэхену даже кажется, что сейчас где-нибудь на столе появится диктофон… Или лампа, направленная прямо ему в лицо. Взгляд у Чимина соответствующий — острый, внимательный и настолько требовательный, что хочется начать оправдываться еще до первого вопроса. — Начинай. Тэхен моргает, все еще не до конца понимая, как именно они так быстро оказались в формате допроса. — Что? Чимин медленно приподнимает бровь. — Рассказывай мне все. — Все? — Все. Это короткое слово звучит почти угрожающе. Тэхен сглатывает. За спиной Чимина, у небольшого бара, Юнги уже разливает что-то крепкое по стаканам, а Чонгук, как ни в чем не бывало, прислоняется бедром к столешнице и выглядит до неприличия расслабленным, словно не он два дня назад устроил персональный апокалипсис в чужом пентхаусе. Тэхен тяжело выдыхает. — Ну… я знаю, что в новостях ничего не было, но, возможно, ты слышал, что Кан вроде как снова решил уехать. Чимин сразу подается вперед. — Были слухи. Некоторые журналисты считают, что на него пытались совершить покушение. Поэтому он якобы временно хочет покинуть страну. Тэхен нервно улыбается. — Это и было… покушение. Это был Чонгук. Чимин замирает. — Что. — Он пошел прямо к Кану. — Один?! — Да. Чимин медленно переводит взгляд на Чонгука, потом обратно. — Продолжай. Тэхен уже почти смирился со своей ролью рассказчика. — Сначала он вырубил охрану внизу. — Та-а-ак… — Потом поднялся наверх. — И? — Потом избил еще… кажется… семь человек. Чимин моргает. — Семь? Тэ пожимает плечами. — Или девять. Он не вдавался в подробности. Пак резко оборачивается. — ЧОН ЧОНГУК. — Что? — Парень спокойно делает глоток из своего стакана. — Ты избил девять человек?! Чон пожимает плечами. — Возможно, и больше. — ВОЗМОЖНО?! Юнги тихо смеется в свой стакан, а Тэхен продолжает уже почти обреченно: — Потом он вошел к Кану. — И? — И… кажется, угрожал ему. — «Кажется»? — Потом они подрались. Чимин закрывает глаза, медленно и глубокого вдыхает. — Конечно, они подрались, как же без этого! — А потом Чонгук, вроде как, ударил его в челюсть… и, кажется, пригрозил, чтобы тот больше никогда ко мне не приближался. За столом повисает тишина. Та самая короткая, напряженная пауза, в которой все будто одновременно пытаются осмыслить услышанное. Чимин медленно поднимает голову. Смотрит на Тэхена. Потом переводит взгляд на Чонгука. Снова на Тэхена. И вдруг…смеется. Сначала тихо, потом все громче, а затем и вовсе сгибается пополам, хватаясь за живот и едва не сползая со стула. — Нет… нет, подожди… — выдыхает он сквозь смех, пытаясь восстановить дыхание. — Ты сейчас серьезно мне говоришь, что этот псих… Он тычет пальцем в сторону Чонгука. — …в одиночку ворвался в пентхаус Кана, избил его охрану… — Не всю, — спокойно поправляет Чонгук, делая глоток. — Некоторые сами очень удачно падали. Это только ухудшает ситуацию. Чимин захлебывается новым приступом смеха. — Ты… ты реально… пошел один… в пентхаус… избил всю охрану… и врезал Кану?! Чонгук чуть склоняет голову. — Примерно так. Пак качает головой, вытирая выступившие слезы. — Невероятный идиот. — Спасибо. — Да, это был комплимент. — Я так и понял. Тэхен, сам не замечая, начинает улыбаться. Потому что напряжение, копившееся в нем все это время, наконец начинает отпускать. Теперь, когда все звучит вот так — вслух, под смех Чимина и тихое фырканье Юнги, — произошедшее вдруг кажется почти абсурдным. Слишком нелепым, чтобы продолжать его бояться. Чимин все еще смеется, качая головой. — Нет, я не могу… Ты реально пошел туда один. Избил людей Кана. Врезал самому Кану. Вернулся домой. И сейчас стоишь тут, пьешь виски и делаешь вид, будто это был обычный вторник. Чонгук задумчиво смотрит в свой стакан. — Вообще-то была пятница. Юнги тихо хмыкает. Тэхен не выдерживает и тоже смеется, негромко и облегчением. Потому что впервые за долгое время все действительно кажется… нормальным. Пусть их «нормально» и включает в себя избитую охрану, угрозы, сломанную челюсть Кан Хэджина и ягодный торт на кухонном столе. — Ну и что вы собираетесь делать дальше? — спрашивает Чимин, откидываясь на спинку стула, пока Юнги ставит перед ними уже нарезанный торт. Тэхен выдыхает. Чувствует, как за спиной приближается Чонгук, как тот опускается на стул рядом, как тепло его плеча оказывается слишком близко. Слишком правильно. — Эм… так далеко мы еще не задумывались. Он нервно улыбается. — Наверное… жить. Пальцы сами находят руку Чонгука под столом. Осторожно, почти неуверенно, и тот тут же перехватывает его ладонь. Сжимает крепко. — Я, возможно, попробую устроиться в какое-нибудь издательство… публиковаться под своим именем. Он произносит это вслух — и вдруг понимает, как странно и хорошо это звучит. Свободно. — Не думаю, что теперь это будет проблемой. — Ты так и оставишь Кана безнаказанным? — спокойно спрашивает Юнги, опускаясь рядом с Чимином и совершенно естественно кладя ладонь тому на колено. Тэхен замечает этот жест. И почему-то улыбается. Так и должно быть. — Думаю… не стоит продолжать войну. Он качает головой. — Мне очень повезло. Благодаря Чонгуку все закончилось быстро. Он сильнее сжимает чужую руку. — Думаю, мне просто стоит быть благодарным… и жить дальше. И внутри вдруг распускается что-то новое… Нежное и теплое… Почти незнакомое наслаждение жизнью… без страха и с любимым человеком рядом. — У меня бой в конце недели, — вдруг говорит Чонгук, нарушая короткую тишину. Но руки Тэхена не отпускает, наоборот, переплетает их пальцы. — Здесь, в Сеуле. Первый после официального возвращения в ММА. Он смотрит на Тэхена и подмигивает. — Больше никаких боев без правил. Юнги улыбается. — Мы с удовольствием придем. Пауза. — Только… ты можешь организовать нам три билета в разных частях зала? Чонгук приподнимает бровь. — Зачем? Чимин закатывает глаза. — Чтобы не давать папарацци лишних поводов для обсуждений. — А. Да, конечно. Тэхен поднимает взгляд и смотрит на друзей… И когда наконец этот мир научится принимать простую вещь: известные люди тоже имеют право на счастье, на любовь и выбор без страха и необходимости прятаться. Он переводит взгляд на Чонгука. Тот внимательно слушает Юнги, улыбается… такой живой и настоящий. Его… А что будет с ними? Даже если никто никогда не узнает, что он был Ванте… Неужели им тоже придется вечно скрываться? Прятаться, оглядываться… Ему вдруг до боли хочется обратно. В их старый дом с хлипкими стенами и скрипучими ступенями. Сесть вдвоем на крошечной кухне, есть рамен прямо из кастрюли, слушать, как за окном поют местные… достопримечательности… Просто быть — без прошлого, без известности и без обязательств. Только они и тишина… Телефон в кармане внезапно вибрирует. Ким вздрагивает, достает его и смотрит на экран. Глаза быстро пробегают по сообщению и… рука едва заметно дергается. Совсем чуть-чуть… Он быстро убирает телефон обратно и поднимает бокал. — Юнги, налей мне еще. Сегодня я хочу напиться до беспамятства.

***

      Доллар, доллар       Растрачу все денежки за день       Бегу, бегу, чувак, я трачу их, словно это вечеринка       Доллар, доллар… Чонгук аккуратно вытаскивает поющего Тэхена из машины и сразу придерживает за талию, помогая удержать равновесие, пока они вместе выходят из гаража. Тот пьян ровно настолько, чтобы упрямо настаивать, что прекрасно справляется сам, и ровно настолько, чтобы всем телом наваливаться на Чонгуково плечо, цепляться пальцами за рукав его куртки и время от времени что-то неразборчиво бормотать себе под нос — судя по серьезному тону, что-то очень важное, хотя разобрать не удается ни слова. — Я и сам могу идти, — с достоинством сообщает он, в очередной раз оступаясь на совершенно ровном месте. Чонгук успевает подхватить его прежде, чем тот окончательно заваливается в сторону, и лишь крепче обнимает за талию, позволяя большей частью веса опереться на себя. — Конечно можешь, — отвечает он спокойно, с той особенной мягкостью в голосе, которая появляется только рядом с Тэ. Тот что-то недовольно бурчит в ответ, но спорить уже не пытается, лишь сильнее прижимается к его боку, пока они входят в подъезд, встречающий их привычной полутьмой. Старая желтая лампа под потолком, как всегда, слегка мигает, словно узнает и безмолвно приветствует возвращение, а ступени под ногами все так же скрипят, отдаваясь в тишине знакомыми звуками. Здесь пахнет пылью, вечерним дождем, чужими ужинами за тонкими стенами и чем-то еще — неуловимым, но давно ставшим родным. И почему-то ни один из них до сих пор так и не предложил переехать. Не снять хороший номер на время, не найти квартиру просторнее, светлее, тише — без этих облупленных стен, старых лестниц и кухни, в которой двоим порой становится тесно даже просто стоять рядом. Хотя могли бы. Легко. Но оба продолжают возвращаться именно сюда, словно эти стены — хрупкие, тесные, хранящие слишком много воспоминаний, — удерживают внутри что-то важное, что невозможно забрать с собой в другое место. Будто они напоминают о том, как быстро все может исчезнуть… Насколько хрупким бывает счастье и как важно успеть почувствовать его, пока оно рядом… Пока оно тихо сопит тебе в плечо и бормочет что-то о том, что Чимин сегодня был «подозрительно добрым». Чонгук невольно улыбается, достает ключи и открывает дверь своей квартиры, помогая Тэхену переступить порог. Тот уже почти спит на ходу, тихо ворчит, когда Чонгук опускается перед ним, чтобы снять обувь, что-то недовольно шепчет, когда с него стягивают толстовку, но послушно позволяет усадить себя на край кровати. Через секунду он уже падает на подушки поперек, раскинувшись так, словно окончательно победил этот бесконечный день. Чонгук на мгновение замирает у кровати, не в силах отвести от него взгляд. Смотрит на растрепанные волосы, разметавшиеся по подушке, на чуть приоткрытые губы, на щеки, тронутые мягким румянцем после выпитого, на пальцы, все еще цепляющиеся за край покрывала — будто даже во сне Тэхену необходимо за что-то держаться, будто и там он боится отпустить этот день, этот вечер, его самого. И от этого зрелища внутри становится удивительно тихо. Он вдруг снова думает о том, что давно уже пора сломать эту нелепую, хлипкую стену между их квартирами. К черту соседние двери, к черту необходимость каждый раз выбирать, где именно засыпать. Он почти решился — осталось только взять в руки молоток. Но не сегодня. Сегодня ему хочется только дойти до душа, смыть с себя остатки этого бесконечного дня, усталость, тревогу, чужие взгляды и собственное напряжение, а потом вернуться сюда, лечь рядом и прижать к себе это теплое, слегка пьяное, уже почти сопящее тело. Он уже делает шаг назад, собираясь наконец уйти в душ, когда чужая рука неожиданно смыкается на его запястье. Парень замирает и тут же оборачивается. Тэхен не спит. Глаза у него полуприкрыты, щеки все еще горят, но взгляд слишком ясный, слишком внимательный, будто он пытается заглянуть глубже — под кожу, в самую душу, хотя, если честно, давно уже там. — Куда? — тихо спрашивает он, и его голос звучит низко, хрипловато, сонно, но от этого почему-то еще опаснее. — В душ. Ким медленно качает головой и, не отпуская его руки, тянет на себя. Так неожиданно, что Чонгук теряет равновесие и вынужден резко опереться ладонью о кровать, чтобы не упасть прямо на него. А в следующую секунду Тэхен уже обвивает его торс ногами, притягивая ближе — без права отступить, без возможности снова сделать шаг назад. Он смотрит — так, словно пытается запомнить каждую черту его лица, каждую линию и тень. Словно боится, что утром что-то из этого исчезнет. Его пальцы осторожно поднимаются к щеке Чонгука и очень медленно касаются пластыря, проводя по его краю так бережно, будто даже это прикосновение может причинить боль. Затем скользят ниже — по линии челюсти, к шее, к ключицам, к плечам, а потом забираются под футболку, мягко касаясь теплой кожи. Он не спешит. Оглаживает напряженный торс медленно, изучающе, словно хочет убедиться, что Чонгук действительно здесь, вернулся, живой, его можно касаться и он больше никуда не уйдет. Гук шумно выдыхает и на мгновение закрывает глаза, потому что после всего, через что они прошли — после страха, крови, ожидания и этого бесконечного напряжения — именно это кажется самым правильным… Эти осторожные пальцы, этот взгляд, в котором столько невысказанного, что никаких слов уже не нужно… Тэхен просто хочет убедиться, что парень рядом, а Чонгук, кажется, впервые за долгое время позволяет себе по-настоящему поверить, что так теперь будет всегда. Теплая ладонь касается кожи под кромкой чужих штанов, и по телу Чона мгновенно проходит дрожь. Слишком правильно, слишком сильно… Тэхен не спешит, будто изучает заново, запоминает. Его ладонь медленно скользит все ниже и задерживается там, а чужое дыхание уже начинает предательски сбиваться от нахлынувших ощущений. Каждое прикосновение оставляет за собой след. Не на коже — гораздо глубже. Табун мурашек пробегает по позвоночнику, оседая где-то под ребрами тяжелым, почти болезненным теплом. Чонгук медленно опускает голову, и их лбы почти соприкасаются. Между ними остается лишь дыхание — тяжелое, возбужденное, одно на двоих. — Тэхен… Голос выходит ниже, чем он ожидал. Тихий. Почти хриплый. Но Тэхен на это лишь улыбается — слабо, тепло, будто видит сейчас не разбитую щеку, не усталость в чужих глазах, не следы последних тяжелых дней, а что-то гораздо большее. Что-то, до чего давно пытался дотянуться. А затем вдруг шепчет — неожиданно серьезно, без тени привычной легкости: — Ты лучшее, что случалось в моей жизни. Всего одна фраза, но в ней — все. Весь ужас от мысли, что можно потерять, и вся нежность, которой так долго не находилось слов. Вся любовь, которую уже невозможно прятать. Чонгук чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Сердце бьется так быстро, будто пытается вырваться из груди. Он осторожно накрывает ладонь Тэхена своей, переплетает их пальцы и медленно прижимает чужую руку к своей груди — туда, где под кожей все еще слишком громко и слишком честно отзывается его имя. — И я теперь никуда не уйду. Тэхен смотрит на него еще несколько долгих секунд, будто пытается убедиться, что услышал правильно и только после этого медленно закрывает глаза. Наконец. Будто только сейчас позволяет себе по-настоящему отпустить напряжение. Чонгук осторожно проводит ладонью по его волосам, убирая упавшие на лоб пряди, оставляет короткий поцелуй у него на виске. Потом еще один и еще. Пока напряжение в груди не отпускает, сменяясь на тягучее желание где-то внизу живота. Пока дыхание Тэхена не становится более прерывистым и возбужденным. Гук медленно снимает с себя футболку, а затем тянется к чужой ткани. Кожа к коже, сердце к сердцу дыхание, смешивающееся в одном тихом, бесконечно нежном поцелуе. Тэхен теряется в пространстве ощущений, сосредотачивая расплывчатый взгляд на глазах Чона. На том, как он стягивает оставшуюся одежду, как тянется к коробке с презервативами на тумбочке, как вновь нависает сверху, укрывая своей спиной от всего мира, делая своим, даря незабываемое наслаждение. Первый громкий стон разносится по квартире, и кажется эти хлипкие стены едва выдерживают такие звуки вперемешку с громким сбившимся дыханием. Чоновы пальцы впиваются в чужие бедра, оставляя синяки, но сейчас это мало волнует обоих. Тэхен не сдерживается и царапает чужую спину, чувствуя, как все внутри распирает от немалых размеров и нарастающего темпа. Только сейчас он позволяет себе счастливую полупьяную улыбку, оставляя очередные полосы на чужой спине. Гук его, только его! Все телом и душой. Он это понял давно, но только сейчас стыдливо гравирует это осознание где-то на ребрах, глубоко под собственной кожей. Чонгук тихо стонет ему на ухо, и от этих звуков — Тэ все готов положить в благодарность к ногам судьбы. Слишком хорошо! Запредельное счастье, от которого становится даже страшно. Но сейчас это не мешает наслаждаться. Пока дыхание одно на двоих, пока горячие поцелуи расцветают бутонами на коже. Пока чужие пальцы после последних резких толчков не расслабляются в его ладони. И только тогда Чонгук осторожно ложится рядом, притягивает его к себе. Крепко. Так, словно тоже все еще боится отпустить. Тэхен почти сразу расслабляется в его руках, доверчиво прижимаясь ближе, утыкаясь носом куда-то под подбородок. Его дыхание постепенно становится ровнее, глубже. Спустя несколько минут Чон все-же осторожно выбирается из чужих объятий. Медленно, стараясь не потревожить. Тэхен во сне лишь что-то тихо бормочет и крепче сжимает пальцы на краю подушки, будто даже сейчас не готов отпускать. У Чонгука от этого внутри снова что-то сжимается — тепло, почти болезненно. Он аккуратно садится на краю постели и несколько секунд просто сидит в тишине. Смотрит на полумрак комнаты, на смятые простыни, на Тэхена, наконец уснувшего спокойно, с растрепанными волосами, полуоткрытыми губами и рукой, вытянутой туда, где еще мгновение назад был он. А потом его взгляд сам собой скользит к стене. Тонкой, хлипкой, почти издевательски ненадежной. К той самой стене, что все это время разделяла две их жизни. Парень тихо усмехается. Сколько раз он уже думал о том, чтобы просто снести ее к черту? Не искать больше поводов стучать. Не ждать шагов за тонкой перегородкой. Не ловить по ночам чужое дыхание сквозь штукатурку. Просто убрать последнее, что еще делает их «по отдельности». Мысль кажется неожиданно заманчивой. Настолько, что он почти начинает мысленно прикидывать, где лучше пустить первый удар… Но вместо этого лениво проводит ладонью по лицу, морщится, ощущая, как ноет скула под пластырем, и все же поднимается. Ему необходим душ и возможно, впервые за несколько суток — сон без тревоги. Он бросает последний взгляд на Тэхена и тихо выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь… В полумраке комнаты Ким открывает глаза почти сразу, как первые капли воды ударяются о кафель в ванной. Несколько секунд он просто лежит неподвижно, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам, а затем медленно садится на постели. Сонная дымка исчезает с лица почти мгновенно. Он тянется к тумбочке, находит свой телефон и включает экран. Новое сообщение все еще там. Непрочитанное только для Чонгука, но слишком хорошо прочитанное им самим. Палец зависает над экраном. Сердце начинает биться чуть быстрее, и Тэхен открывает переписку снова. Читает внимательно. Медленно. Каждое слово. Словно надеется, что при втором прочтении смысл изменится. Но нет… Сообщение остается прежним. Внутри уже поднимается знакомое, тяжелое чувство. То самое, что всегда приходит вместе с ощущением, когда тебя лишают права всякого выбора…

***

Раздевалка встречает его знакомым запахом — плотным, почти осязаемым, въевшимся в стены за долгие годы: пот, медицинский спирт, свежая ткань бинтов, легкий металлический привкус крови — все смешивается в тяжелый, густой воздух, пропитанный чужим напряжением, ожиданием и адреналином. Здесь всегда дышится иначе, будто само пространство знает, что за этими стенами через несколько минут кто-то будет доказывать своё право стоять на пьедестале и держать заветный пояс в забинтованных руках. Чонгук неподвижно стоит перед узким зеркалом, пока кто-то из команды проверяет тейпы на его запястьях и подтягивает крепления перчаток. Намджун что-то негромко говорит ему — коротко, привычно, по делу. Он почти не слушает не потому, что это неважно, просто его тело помнит все лучше, чем разум. Каждое движение, каждая деталь подготовки, каждый вдох перед выходом — все это уже давно встроено в него. То, как перчатки ложатся на руки, как натягивается кожа на костяшках, как под рёбрами постепенно просыпается что-то древнее, почти животное. Это не волнение и не страх. Это другое. Чувство, будто внутри него медленно открывает глаза та часть, которую он слишком долго держал под контролем… Та, что знает, как побеждать, как идти вперед, когда уже не остается ничего, кроме собственного дыхания. Сегодня он возвращается. Медленно подняв взгляд, Чонгук встречается глазами с собственным отражением. Знакомое лицо — собранное, сосредоточенное. На щеке все еще заметен след недавнего удара — немое напоминание о том, что произошло чуть меньше недели назад. О том, ради чего он сегодня здесь. За дверью уже слышен гул. Сначала приглушенный, похожий на далекий океан. Потом громче, ближе. Пока наконец его имя не начинает прокатываться по арене, подхваченное тысячами голосов. И в этот момент внутри что-то встает на место. Словно все это время он находился не там, где должен был быть, а теперь наконец вернулся домой. Когда двери открываются — свет прожекторов почти режет глаза. Яркие белые лучи скользят по металлическим конструкциям, по сетке клетки, по лицам людей в первых рядах. Музыка гремит так сильно, что вибрация отдается прямо в грудной клетке, а под ногами едва ощутимо дрожит пол. Толпа ревет, кричит, скандирует его имя, и Чонгук выходит вперед. Шаг за шагом, спокойно, медленно — под вспышки камер и оглушающий рев трибун. Арена кажется бесконечной: темные ряды трибун уходят вверх, растворяясь в полумраке, над ними — кольца холодного света, гигантские экраны, баннеры с его именем и лицом. Но он не улыбается, лишь чуть склоняет голову, позволяя этому моменту полностью пройти через себя, позволяя телу окончательно вспомнить. Клетка встречает его привычным холодом: металл под пальцами, натянутая сетка, упругая поверхность мата под ногами — все знакомо и родное. Напротив уже ждет соперник — опасный, собранный, голодный до победы, идеальный противник для возвращения. Чонгук делает глубокий вдох и поднимает взгляд, медленно обводя трибуны. Сначала находит Юнги — тот сидит в первом ряду чуть в стороне, в темном пальто, с привычно спокойным лицом и сложенными на коленях руками, неподвижный и сдержанный, как всегда. Чуть дальше — Чимин. Напряженный настолько, будто это ему сейчас предстоит войти в клетку: прямая спина, сжатые пальцы, плотно сомкнутые губы. Даже отсюда видно, как сильно он нервничает. И наконец… Тэхен. Чонгук находит его почти сразу — всегда находит, даже среди тысяч чужих лиц. Он сидит чуть дальше, отдельно, капюшон опущен на плечи, и мягкий свет арены ложится на его лицо. Тэ смотрит прямо на него… Но что-то не так… Чонгук чувствует это мгновенно — даже отсюда, даже сквозь шум. Во взгляде Тэхена нет привычного света, нет тихой улыбки, нет того тепла, которое всегда успокаивало сильнее любых слов. Только странная, тяжелая грусть, настолько явная, что у Чонгука неприятно сжимается что-то под ребрами. Он едва заметно хмурится. Последние несколько дней Ким действительно был другим — тише, задумчивее. Словно мысленно все время находился где-то далеко. Будто хотел что-то сказать — и не мог… Чонгук списывал это на страх, на переживания за него перед боем. Но сейчас…нет… здесь что-то другое… Что-то, от чего вдруг становится не по себе. Он решает: после боя они обязательно поговорят. Судья зовет бойцов в центр: короткий инструктаж, прикосновение перчатками, сигнал — и все исчезает. Шум, свет, трибуны. Остается только движение. Соперник начинает резко: наступление, низкие удары, проверка дистанции. Чонгук уходит легко, плавно, будто вода. Тело двигается быстрее мыслей: каждый шаг выверен, каждый уклон точен. Толпа взрывается после каждого красивого ухода, после каждого точного попадания, после каждого жесткого контрудара. Во втором раунде он ускоряется, начинает давить, ломает чужой ритм и забирает пространство: левый, правый, уход, колено, захват, освобождение — арена уже стоит на ногах. Тысячи голосов сливаются в один: — Чон! Чон! Чон! Он слышит это, но будто издалека, потому что где-то на краю сознания все еще живет тот взгляд — та непонятная грусть в глазах Тэхена… К третьему раунду становится ясно: он победит. Соперник уже тяжело дышит, опаздывает, ошибается, и Чонгук ловит этот момент — полсекунды, ему больше не нужно: финт, шаг в сторону и резкий удар справа — чистый, точный. Соперник падает. Арена взрывается так громко, что звук становится почти физической силой. Судья бросается вперед, останавливает бой. Конец. Чон тяжело дышит, пот стекает по вискам, перчатки вдруг кажутся слишком тяжелыми. Но внутри — чистое удовлетворение. Он вернулся, триумфально! Судья уже подходит, берет его за запястье... Толпа кричит его имя, аплодирует... И в этот момент Чонгук снова ищет Тэхена — хочет увидеть улыбку, радость, хоть что-то привычное и... замирает. Потому что к парню приближается высокий силуэт, до боли знакомый, даже на таком расстоянии — Кан Хэджин. Мир будто теряет звук. Чонгук больше не слышит толпу, не слышит судью, не слышит даже собственного дыхания — только смотрит. Кан что-то говорит, и Тэхен поднимает на него взгляд, затем медленно встает — слишком спокойно, без сопротивления, без удивления, будто ждал этого, будто был готов. Чонгук делает шаг вперед — инстинктивно, почти срываясь с места. Но в этот момент судья уже поднимает его руку вверх. Арена взрывается аплодисментами, вспышки камер ослепляют, его объявляют победителем... А Тэхен разворачивается и уходит вместе с Каном — не оборачиваясь...