И имя мне ВХАГАР

Век дракона не чета человеческому. Уж поверьте мне на слово. Вы успеваете состариться и рассыпаться в прах, пока мы только-только начинаем понимать, зачем нам даны крылья. Я вылупилась на Драконьем Камне. Мрачное место, зажатое между солеными брызгами и острыми скалами. Мы тогда только покинули Валирию — нашу прародину, которая сгинула в огне, оставив нам лишь память в крови да тяжелый запах гари, преследовавший нас через море. И дали мне имя — Вхагар. В ту пору, когда я встретила Висенью, мне было около двадцати пяти по вашим меркам. Для человека — возраст свершений, а для меня — самое начало, я была едва подростком. Чешуя еще не стала тверже камня, а в голове гулял ветер пополам с желанием спалить что-нибудь просто ради забавы. Висенья... Она пришла ко мне не с поклонами, как рисуют в ваших нарядных книжках. В ней было столько же стали, сколько в её мече, и столько же льда, сколько во мне — пламени. Она посмотрела на меня, я — на неё, и в этом взгляде не было той жалкой дрожи, которую я привыкла чуять от двуногих. Была лишь воля. Она была такой же угрюмой и гордой, как и я сама. Нам обеим было тесно на этом клочке суши среди узкого моря. Я позволила ей подняться на мою спину не из верности, а потому что почуяла: эта девчонка не побоится направить мой огонь туда, где он разгорится ярче всего. В тот день я впервые поднялась в небо не ради охоты на чаек, а чтобы почувствовать, как человеческие руки сжимают цепи на моей шее. И, признаться, мне это даже понравилось. Мы были молоды, дерзки и совершенно невыносимы. Я была самой молодой когда мы начали захватывать мир. Старшим был Балерион, он родился ещё в Валирии. Второй была Мераксес. Она, как и я, вылупилась уже здесь, на Драконьем Камне, но была старше и успела вырасти в грациозную, золотистоглазую бестию. Балерион же... он был иным. Он единственный из нас троих помнил истинный жар Валирии, видел её башни до того, как они рассыпались в прах. От него всегда пахло древним пеплом и чем-то таким, что заставляло даже меня, молодую и дерзкую, лишний раз не соваться к нему под крыло. Я же была среди них младшей. Самой юной и, пожалуй, самой нетерпеливой. Когда пришло время захватывать этот ваш Вестерос, я была подростком, у которого зудели зубы и чесались крылья. Балерион нес Эйгона, Мераксес — Рейнис, а я... я досталась Висенье. Знаете, быть «младшенькой» в компании таких гигантов — то еще удовольствие. Пока Балерион внушал ужас одним своим видом, мне приходилось доказывать, что мой огонь ничуть не холоднее, а когти — не короче. Мы летели на запад, и я видела, как люди внизу задирают головы. Они смотрели на Черный Ужас с оцепенением, на Мераксес — с трепетом, а на меня... на меня они смотрели с изумлением, которое быстро сменялось криком, когда я делала первый глубокий вдох. Вестерос казался нам лоскутным одеялом, которое так и просило, чтобы его подпалили с краев. Короли сидели в своих каменных коробках и думали, что стены их спасут. Глупцы. Они мерили силу толщиной камня, а мы мерили её размахом крыльев. И я многому научилась у Висеньи. В том числе и языку. Ваш говор такой смешной, честное слово, не то что наш драконий. Хотя... валирийцев тоже пытались переучить, да. Это было забавно. Смотреть, как людишки тужатся, пытаясь выговорить высокие слова нашей прародины своими короткими языками, — то еще зрелище. Висенья часто нашептывала мне что-то на этом вашем вестеросском, когда мы парили над облаками. У нее голос был как сталь по камню, и я ловила эти звуки, пробуя их на вкус. Ваши слова — как сухие ветки: хрустят, ломаются, в них нет того пламени, что в валирийском, но в них есть своя... забавная хитрость. Помню, как мы летели над Долиной Аррен. Висенья тогда что-то сказала королю-мальчику на его родном языке, и тот едва не свалился с перепугу прямо мне под когти. Знаете, в чем прелесть понимания человеческой речи? Ты всегда знаешь, когда они начинают молиться. Это такой специфический тон — высокий, дрожащий. Обычно после него идет запах жареного мяса. Мы с Висеньей были отличной парой: она понимала мою ярость без слов, а я понимала её приказы еще до того, как она успевала дернуть за поводья. Мы обе смотрели на этот мир как на сырое мясо, которое нужно было хорошенько прожарить, прежде чем подавать к столу. После Висеньи моим следующим всадником стал Бейлон. На тот момент мы были почти ровесниками: ему стукнуло шестнадцать, и мне, если переводить на ваш манер, было примерно столько же. Самая бесшабашная пора, когда кажется, что небо слишком мало для твоих крыльев. Это был бы мой принц! Клянусь пламенем, если бы у него не было подруги... Но у него была Алисса. И вместе они были с самого гнезда... с вылупления... нет, с колыбели. Вспомнила это ваше смешное слово. Они вечно были неразлейвода, эти двое. Бейлона я уважала. В нем не было той ледяной отстраненности, что у моей первой всадницы, но зато была отвага, граничащая с чистым безумием. Знаете, как он меня «оседлал»? Пришел в логово, хлопнул меня по морде и заявил, что мы летим. Я тогда подумала: «Либо он самоубийца, либо мы поладим». Оказалось — и то, и другое. С ним я чувствовала себя не просто оружием, а... живой. Мы носились над облаками, пугая китов в заливе и заставляя лордов внизу судорожно пересчитывать своих коров. Алисса на своей Мераксес (бедняжка Мераксес, она тогда еще была живчиком) вечно пыталась нас обогнать, и эти гонки в небе стоили сотни ваших скучных балов. Помню, как мы с Бейлоном обрушились на флот Четвертой дорнийской войны. О, это было славное время! Мой огонь тогда был молодым и яростным, а Бейлон орал от восторга так громко, что перекрывал мой рев. Мы жгли их корабли, как сухую солому, и я видела в его глазах то же самое пламя, что горело в моих недрах. Вот уж точно — старый дурень. Балерион всегда воображал себя самым мудрым, раз он единственный из нас видел Валирию во всем её блеске. Но в итоге он просто взял и сдох, так и не открыв мне главный секрет. А ведь я знала, чувствовала в его крови, что он умел это — принимать форму двуногого. Ну вот скажите, и зачем ему приспичило на старости лет лететь в ту проклятую Валирию?! Жил бы себе спокойно на Драконьем Камне, грел старые кости на солнце да наставлял меня, молодую. Нет, потянуло его в пепел и руины. Вернулся весь в шрамах, с какими-то тварями внутри и испустил дух, оставив меня одну разбираться с этими вашими человеческими загадками. Представляете, как бы это было забавно? Я бы оборачивалась какой-нибудь статной девицей с серебряными волосами, входила бы в их пиршественные залы и смотрела, как они едят свою кислую капусту, даже не подозревая, что у «гостьи» внутри бурлит пламя, способное расплавить их Железный трон. Я бы им наговорила на их смешном языке столько всего, что у мейстеров уши бы завяли. Но нет. Балерион унес тайну в могилу, а мне осталось только рычать в небеса от досады. Бейлон тогда был моим всадником, и я порой ловила себя на мысли: а что, если бы он увидел меня не горой чешуи, а той самой «двуногой»? Наверняка его Алиссе пришлось бы потесниться. Но увы, я осталась Вхагар — огромной, грозной и вечно голодной до настоящих секретов. После Бейлона наступило затишье, пока меня не нашла Лейна. О, эта девчонка! Ей было всего двенадцать, когда она заявилась ко мне. Представь картину: я, уже огромная, стареющая (по вашим меркам) гора чешуи, дремлю на солнце, а тут притаскивается это мелкое создание с серебряными кудрями. Знаешь, она мне напомнила меня саму в юности. Такая же нетерпеливая, такая же влюбленная в небо. Ей не нужны были замки или короны, ей нужен был горизонт. Мы с ней на пару просто сбежали от всей этой скучной политики. Пока в Королевской Гавани делили стулья, мы с Лейной летали над Пентосом, пили вольный ветер и пугали заморских купцов до икоты. Она была... легкой. И я не про вес её тела, а про душу. С ней я забывала, что я — машина смерти. Мы просто танцевали в облаках. Она шептала мне на валирийском такие нежности, что я почти забывала, как звучит хруст костей под моими лапами. Но вы, люди, такие хрупкие. Это ваша главная беда. Вы ломаетесь изнутри, даже когда снаружи на вас нет ни царапины. Когда Лейна начала угасать, я чувствовала это каждой чешуйкой. Весь этот жар внутри неё... он пошел не туда. Это было... горько. Знаешь, я ведь видела тысячи смертей. Я видела, как люди сгорают в одно мгновение, превращаясь в черную пыль, и как они медленно гниют от своих нелепых болезней. Но Лейна... моя Лейна не хотела увядать, как сорванный цветок в вазе. Она пришла ко мне сама. Шатаясь, задыхаясь от той боли, что разрывала её изнутри — там, где должна была зародиться новая жизнь, но зародилась лишь смерть. Она выбралась из замка, доползла до меня по холодному песку и закричала то самое слово. «Дракарис!» Она просила моего огня. Впервые в жизни её голос не был нежным шепотом в небесах, это был приказ воина, который не желает сдаваться врагу по имени немощь. Я смотрела на неё своими огромными, древними глазами и медлила. Я, Вхагар, которая сжигала армии, не могла поднять пламя на ту, что была частью моей души. Я рычала, я мотала головой, я била хвостом по скалам, надеясь, что она передумает, что она просто... просто останется со мной. Но она кричала снова и снова, и в её глазах я видела ту самую сталь, что была у Висеньи, и то безумие, что было у Бейлона. Она хотела уйти как дракон. В пламени и славе, а не в мокрых простынях под плач повитух. И я дала ей то, что она просила. Мой огонь был чистым, жарким и быстрым. В тот миг небо над Дрифтарком стало белым. Я выжгла её боль, её горе и её саму, оставив лишь пепел, который тут же подхватил морской бриз. Знаешь, в тот вечер я долго не могла взлететь. Мне казалось, что я стала тяжелее на целую гору. Моя маленькая всадница ушла, а я осталась — старая, огромная и теперь совершенно пустая внутри.