Дифференциальный диагноз: Ненависть

      Есть места, где время течёт иначе. Не быстрее и не медленнее — просто иначе. Где каждый прожитый день оставляет след не на календаре, а в душе. Где люди не носят масок, потому что некогда и незачем — жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на притворство.       Маленький городок на севере был именно таким местом. Здесь пахло соснами и снегом, даже летом. Здесь люди знали друг друга по именам и здоровались на улицах. Здесь не было больниц — только маленькая амбулатория, где работал странный доктор с печальными глазами.       Доктор, который когда-то был гением. Который пожертвовал всем ради младшего брата. Который десять лет жил под чужим именем, лечил стариков и детей и каждый день думал о том, кого оставил.       Мы нашли его. И то, что случилось потом, изменило нас навсегда.       Я стоял в дверях этой амбулатории и смотрел, как два брата смотрят друг на друга впервые за десять лет. Я видел, как дрожали руки Саске. Я видел, как по щеке Итачи скатилась слеза — одна-единственная, но в ней было больше боли, чем в ином океане. Я слышал, как время — то самое, которое якобы лечит, — рассыпалось в пыль, потому что ни черта оно не лечит. Оно просто прячет раны под слоем повседневности, а потом кто-то приходит и сдирает этот слой одним движением.       И ты понимаешь: ничего не прошло. Ничего не забыто. Всё это время ты просто делал вид.       Но, может быть, в этом и есть смысл? Не в том, чтобы забыть, а в том, чтобы перестать притворяться. Снять маски. Посмотреть в глаза тому, кого любил и потерял, и сказать: «Я здесь. Я жив. И я больше не убегаю».       Саске сделал это. Он перестал убегать. И я, глядя на него, понял, что тоже хочу перестать.

***

      Дорога на север заняла два дня. Два дня в поезде, за окнами которого проплывали леса, поля, маленькие станции с забытыми названиями — Каминари, Хокуто, Шираюки, — каждое из которых звучало как строчка из старого стихотворения. Два дня в купе, где они были только вдвоём — Наруто и Саске, — и это было странно, непривычно, пугающе правильно, как всё, что происходило между ними в последнее время.       Поезд был старым, с деревянными сиденьями и запахом угля, проникавшим даже сквозь закрытые окна. Проводница — пожилая женщина с усталым лицом и добрыми глазами — разносила чай в гранёных стаканах с подстаканниками, и этот чай был обжигающе горячим, терпким, пахнущим какими-то травами. Наруто пил его, глядя на проплывающие за окном пейзажи, и думал о том, что впервые за долгие годы он не хочет, чтобы путешествие заканчивалось. Впервые ему нравится сам процесс, а не только результат.       Саске сидел напротив, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел на мелькающие деревья. Его лицо было задумчивым, отстранённым — таким, каким Наруто видел его в первые дни их знакомства. Но теперь он знал: это не холодность. Это способ справляться с тем, что внутри. Способ не утонуть в эмоциях, которые слишком сильны, чтобы их показывать.       — О чём думаешь? — спросил Наруто.       Саске не ответил сразу. Он продолжал смотреть в окно, и его отражение в стекле казалось призрачным, нереальным.       — О нём, — сказал он наконец. — Об Итачи. Я пытаюсь представить, как он выглядит сейчас. Изменился ли. Узнает ли меня.       — Ты боишься?       — Да. — Саске повернулся к нему, и в его глазах плескалось то, что он так тщательно прятал. — Я боюсь, что он не захочет меня видеть. Что он построил новую жизнь, и я в ней — лишний. Что все эти годы я искал его, а он… не искал меня.       Наруто отставил стакан с чаем, подался вперёд, взял его за руку. Ладонь Саске была холодной, напряжённой.       — Ты его брат, — сказал он. — Единственный. Он пожертвовал всем, чтобы защитить тебя. Такие вещи не забываются. Такие люди не становятся лишними.       — Ты не знаешь.       — Не знаю. Но я знаю тебя. И знаю, что ты не сдавался десять лет. Ты стал врачом, чтобы доказать, что фамилия Учиха — не клеймо. Ты прошёл через ложь Орочимару, через шпионаж, через всё это дерьмо. Ты заслужил эту встречу. И он заслужил.       Саске долго смотрел на него. Потом его пальцы расслабились, переплелись с пальцами Наруто.       — Когда ты стал таким… мудрым? — спросил он с тенью улыбки.       — Я всегда был мудрым. Просто скрывал это за цинизмом и викодином.       — А теперь?       — А теперь, — Наруто усмехнулся, — я скрываю это за тобой.       Саске фыркнул — почти смешно, почти по-настоящему. И это был лучший звук, который Наруто слышал за последние дни.       Они говорили. Много. Часами. О прошлом — о том, что раньше было запретной темой, о чём оба молчали, боясь прикоснуться к слишком свежим ранам.       Саске рассказывал о детстве. О доме, который пах деревом и старыми книгами. О матери — Микото, — которая пекла пироги с яблоками и пела колыбельные, когда никто не слышал. Об отце — Фугаку, — суровом, требовательном, но справедливом, который однажды сказал: «Ты будешь великим врачом, Саске. Может, даже лучше, чем Итачи». И о самом Итачи — старшем брате, который был для него всем. Который учил его читать не по детским книжкам, а по медицинским атласам. Который показывал, как бьётся сердце лягушки под стеклом микроскопа, и говорил: «Смотри, Саске. Это жизнь. Она хрупкая. Её нужно беречь».       — Он был идеальным, — сказал Саске, и его голос дрогнул. — Я хотел быть как он. Лучше, чем он. Доказать, что я достоин.       — Ты достоин, — ответил Наруто. — Всегда был.       Саске покачал головой.       — Я не чувствую этого. Я потратил десять лет на месть, на ненависть. Я закрылся от всех, кто пытался помочь. Я стал холодным, расчётливым, бездушным. Как скальпель.       — Скальпель не бездушный. Он просто делает свою работу. — Наруто посмотрел на него серьёзно. — Ты делал свою работу. Выживал. Это не делает тебя плохим. Это делает тебя человеком.       — А ты? Ты выживал?       — Я пытался. — Наруто откинулся на спинку сиденья, глядя в потолок. — После смерти Кохару и Джирайи я решил, что больше никогда никого не подпущу близко. Это слишком больно — терять. Легче быть одному. Легче никого не любить.       — Но ты здесь. Со мной.       — Да. — Наруто повернул голову, встретился с ним взглядом. — Потому что ты пробил эту чёртову стену. Не знаю как. Может, когда починил кофемашину. Может, когда сказал, что видишь меня настоящего. Может, когда поцеловал на крыше. Но ты пробил. И теперь я здесь. С тобой.       Саске молчал. Его глаза блестели — не от слёз, нет, от чего-то другого. От того, что Наруто не мог назвать, но чувствовал каждой клеткой.       — Я не хочу тебя терять, — сказал Саске тихо.       — Не потеряешь. — Наруто сжал его руку. — Я слишком упрямый, чтобы исчезнуть. Придётся терпеть меня долго.       — Я согласен.       Они замолчали. За окном проплывали горы — сначала далёкие, синие, потом всё ближе, выше, величественнее. Поезд качало на поворотах, и Саске прислонился головой к плечу Наруто. Это было просто. Естественно. Как дыхание.       Ночью они спали на одной полке. В купе было тесно, неудобно, но Наруто не променял бы эту тесноту ни на что. Саске лежал, уткнувшись лицом в его грудь, и его дыхание было ровным, спокойным. Наруто обнимал его, чувствуя тепло чужого тела, и думал о том, что впервые за долгие годы он не один. Впервые за долгие годы боль в ноге отступила на задний план. Может, потому что появилось что-то важнее боли. Может, потому что организм наконец понял: есть вещи, которые лечат лучше любого викодина.       Утром второго дня за окном замелькали первые предгорья. Воздух стал холоднее, прозрачнее. Саске проснулся первым и сидел, глядя на приближающиеся горы, и его лицо было сосредоточенным, почти суровым.       — Волнуешься? — спросил Наруто, садясь рядом.       — Да. Но уже не так, как вчера. — Саске помолчал. — Знаешь, что самое странное? Я боюсь не того, что он меня не примет. Я боюсь, что примет. И тогда мне придётся… простить.       — Разве это плохо?       — Я не умею прощать. Я всю жизнь копил ненависть: к Данзо, к системе, к Орочимару, к себе. Если я прощу Итачи — что останется? Кем я буду без этой ненависти?       Наруто задумался. Это был хороший вопрос. Слишком хороший.       — Ты будешь собой, — сказал он наконец. — Не тем, кого создала ненависть. А тем, кем ты должен был стать: врачом, братом, человеком, который умеет любить.       Саске посмотрел на него долго, испытующе.       — Ты правда веришь в это?       — Я верю в тебя. Этого достаточно.       Поезд замедлил ход. За окном показалась маленькая станция — деревянное здание с вывеской «Юкимура», утопающее в зелени. Несколько домов, школа, почта, амбулатория. И горы вокруг — высокие, величественные, покрытые снежными шапками, хотя внизу было лето.       Они вышли на перрон. Воздух был чистым, холодным, пахнущим хвоей и чем-то ещё — может, свободой. Может, надеждой. Наруто глубоко вдохнул и почувствовал, как лёгкие наполняются чем-то, чего ему давно не хватало. Чем-то, чему он не мог подобрать название.       — Красиво здесь, — сказал он.       — Да. — Саске оглядывался, и в его глазах было странное выражение — смесь узнавания и потери. — Итачи всегда любил горы. Говорил, что здесь воздух чище и мысли яснее.       — Может, он был прав.       Они пошли по единственной улице. Городок казался вымершим — но не мёртвым, а скорее застывшим, как в янтаре. Деревянные дома с резными наличниками и палисадники с цветами. Старый пёс, дремлющий на лавке у почты. Женщина, развешивающая бельё во дворе, которая проводила их долгим, любопытным взглядом. Здесь всё было по-другому: медленнее, тише, настоящее.       Амбулатория оказалась небольшим одноэтажным зданием на окраине, почти у самого леса. Вывеска гласила: «Врачебный кабинет. Доктор Судзуки». Саске остановился у двери, глядя на эти слова.       — Судзуки, — прошептал он. — Девичья фамилия матери. Он взял её.       — Готов? — спросил Наруто.       — Нет. — Саске глубоко вздохнул, и Наруто видел, как ходят желваки на его скулах, как дрожат пальцы. — Но я не могу ждать ещё десять лет.       Он толкнул дверь.       Внутри пахло лекарствами и сухими травами. Маленький холл, несколько стульев, стойка регистратуры, за которой сидела пожилая женщина с добрым, морщинистым лицом. Она подняла глаза, улыбнулась.       — Вы к доктору? Он сейчас с пациентом. Подождите, пожалуйста. Чай хотите? У нас хороший, на местных травах.       — Спасибо, — ответил Наруто, потому что Саске, кажется, потерял дар речи.       Они сели. Саске сжимал подлокотники стула так, что побелели костяшки. Его взгляд был прикован к двери кабинета — обычной, деревянной, с потёртой ручкой. За этой дверью был человек, которого он искал десять лет. Человек, который пожертвовал всем ради него. Человек, который стал для него мифом, легендой, навязчивой идеей.       Наруто сидел рядом, ничего не говорил. Просто был. Иногда это самое важное — просто быть рядом. Женщина принесла чай — в глиняных кружках, пахнущий мятой и чем-то сладким. Наруто взял кружку, сделал глоток. Чай был вкусным, согревающим.       — Вы издалека? — спросила женщина.       — Из Конохи, — ответил Наруто.       — О, столица! — Она всплеснула руками. — Давно у нас не было гостей из столицы. Вы к доктору по делу или… по личному?       — По личному, — сказал Саске, и его голос прозвучал хрипло. — Очень личному.       Женщина понимающе кивнула и больше не задавала вопросов.       Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Саске сидел, не шевелясь, глядя на дверь. Наруто допил чай, поставил кружку на стойку. Тишина в холле была густой, вязкой, нарушаемой только тиканьем старых часов на стене.       Потом дверь кабинета открылась.       Вышла старушка с палочкой — маленькая, сгорбленная, в тёплом платке, несмотря на лето. Она благодарно кивала кому-то внутри, прижимая к груди рецепт.       — Доктор, спасибо вам! Вы — настоящий волшебник! Спина уже не болит, а ведь я думала — всё, конец, не встану больше.       — Это не волшебство, — раздался голос из кабинета. — Это медицина. Принимайте лекарства, делайте упражнения, которые я показал, и больше гуляйте. Свежий воздух лечит лучше любых таблеток.       Голос. Мягкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой — будто его обладатель много молчал и отвык говорить. Саске вздрогнул всем телом, будто его ударили. Наруто видел, как побелело его лицо, как расширились зрачки.       — Следующий, — сказал голос.       Саске встал. Ноги держали его нетвёрдо, но он выпрямился, расправил плечи.       — Иди, — сказал Наруто. — Я подожду здесь.       — Нет. — Саске посмотрел на него, и в его глазах была мольба. — Ты со мной. Пожалуйста.       Наруто кивнул. Поднялся, опираясь на трость. Они вместе шагнули в кабинет.       Он сидел за столом, склонившись над картой пациента. Чёрные волосы — длиннее, чем на старых фотографиях, до лопаток — собраны в низкий хвост. Худое лицо, заострившиеся скулы, бледная кожа, тёмные круги под глазами — следы многих бессонных ночей. Простой белый халат, наброшенный на плечи. Ручка в тонких пальцах.       Он поднял голову.       Наруто увидел его глаза — и забыл, как дышать. Это были глаза Саске. Те же самые — глубокие, тёмные, с этим странным внутренним огнём, который не могли погасить ни годы, ни потери, ни одиночество. Но в них было и что-то другое. Что-то, чего не было у Саске. Печаль. Глубокая, древняя, вселенская печаль человека, который потерял всё и научился жить с этой потерей.       Итачи Учиха.       Он посмотрел на вошедших. Сначала — на Наруто, с вежливым недоумением, как смотрят на незнакомца, случайно зашедшего не в ту дверь. Потом — на Саске.       И замер.       Время остановилось. Наруто чувствовал это физически — как замерло всё вокруг. Перестали тикать часы на стене. Перестал шуметь ветер за окном. Перестало биться его собственное сердце — или, может, оно билось так громко, что заглушало все остальные звуки.       Итачи медленно поднялся из-за стола. Его руки дрожали — те самые руки, которые когда-то держали скальпель, спасали жизни, подписывали приговоры. Ручка выпала из пальцев, покатилась по столу, упала на пол с глухим стуком. Никто не обратил внимания.       — Саске, — прошептал он.       Одно слово. Всего одно. Но в нём было столько всего — боль, надежда, страх, любовь, — что Наруто почувствовал, как к горлу подступает комок.       — Нии-сан, — ответил Саске, и его голос сорвался на полуслове, как ломается ветка под тяжестью снега.       Они стояли друг напротив друга — два брата, разделённые десятью годами лжи, боли и потерь. Десятью годами молчания. Десятью годами, когда каждый из них думал о другом каждый день, но не мог ничего сделать.       Итачи медленно обошёл стол. Его движения были осторожными, будто он боялся, что Саске исчезнет, растает, как мираж. Он остановился в шаге от брата, поднял руку — и замер, не решаясь прикоснуться.       — Ты… вырос, — сказал он. — Ты стал… красивым. Сильным. Как я и знал.       — Ты исчез, — ответил Саске, и в его голосе звенела сталь, под которой дрожала рана. — Ты обещал, что мы будем вместе. Ты обещал, что вернёшься. Ты сказал: «Жди меня, Саске. Я разберусь и вернусь». И ты исчез.       Итачи опустил глаза. Его рука упала.       — Я не мог иначе.       — Мог. — Саске шагнул вперёд, и теперь они стояли совсем близко. — Ты мог рассказать мне правду. Ты мог позволить мне выбирать. Ты мог не оставлять меня одного в этом чёртовом мире, где все лгут, все предают, все умирают. Ты мог быть со мной.       — Если бы я рассказал, тебя бы уничтожили. — Голос Итачи был тихим, но твёрдым. — Данзо не остановился бы. Он уничтожил бы всю семью. Всех Учиха. Нашу фамилию стёрли бы из медицинских реестров. Твою лицензию аннулировали бы ещё до того, как ты её получил. Ты не смог бы стать врачом. Всё, ради чего мы жили, всё, что строили поколениями, — всё исчезло бы.       — Мне было всё равно! — Саске почти кричал, и его голос эхом отдавался от стен маленького кабинета. — Мне было плевать на карьеру, на репутацию, на фамилию, на всё! Мне нужен был ты! Мой брат! Единственный, кто у меня остался! Мама умерла. Отец умер. Остался только ты. И ты тоже ушёл. Ты оставил меня одного.       Итачи молчал. По его щеке скатилась слеза — одна-единственная, но Наруто видел, как она блеснула в свете лампы, как медленно поползла вниз, к подбородку, как упала на белый халат, оставив тёмное пятнышко.       — Я думал, что защищаю тебя, — сказал он наконец. — Я думал, что это единственный способ. Что если я исчезну, если возьму вину на себя, ты сможешь жить. Стать врачом. Быть счастливым. Я ошибался.       — Ошибался, — повторил Саске, и его голос дрожал. — Ты ошибался, нии-сан. Потому что без тебя я не был счастлив. Ни одного дня. Я просыпался и думал о тебе. Я ложился спать и думал о тебе. Я стал врачом не потому, что хотел спасать жизни. Я стал врачом, чтобы найти тебя. Чтобы доказать, что я достоин. Чтобы ты… гордился мной.       Итачи поднял глаза. В них стояли слёзы — не одна, много, целое море, которое он сдерживал десять лет.       — Я всегда гордился тобой, Саске, с самого первого дня. Когда ты родился, я держал тебя на руках и думал: «Вот человек, ради которого я готов на всё». И я сделал всё. Неправильно. Глупо. Но из любви.       Саске стоял, сжимая кулаки. Его плечи дрожали. Лицо было мокрым от слёз, которых он, кажется, даже не замечал. А потом он сделал шаг, ещё один, и обнял брата.       Итачи замер на мгновение, будто не веря, что это происходит. Потом его руки поднялись, обхватили Саске, прижали к себе. Он уткнулся лицом в плечо младшего брата и заплакал — беззвучно, только плечи вздрагивали.       Они стояли так: два взрослых мужчины, два блестящих врача, два сломанных человека — плачущие в объятиях друг друга. И Наруто чувствовал, как у него самого щиплет в глазах, как что-то тёплое и солёное катится по щекам.       Он отвернулся, давая им время. Вышел в коридор, тихо прикрыв дверь, сел на стул, закрыл лицо руками.       — Вы его друг? — спросила женщина за стойкой, та самая, что поила их чаем.       Наруто поднял голову. Она смотрела на него с сочувствием, с пониманием.       — Да, — ответил он, вытирая лицо. — Друг.       — Хорошо. Доктору Судзуки давно нужен кто-то. Он слишком одинок. Приезжает сюда каждый день, лечит нас, стариков, а сам… — Она покачала головой. — У него никого нет. Ни семьи, ни друзей. Только пациенты. Мы его любим, но этого мало. Человеку нужен человек.       Наруто кивнул. Он знал это. Знал лучше, чем кто-либо.       Прошёл час. Может, больше. За окном начало темнеть — здесь, на севере, сумерки наступали рано, даже летом. Горы окрасились в розовый, потом в лиловый, потом стали просто тёмными силуэтами на фоне звёздного неба.       Дверь кабинета открылась. Вышел Саске. Его глаза были красными, опухшими, но он улыбался — той самой редкой, драгоценной улыбкой, которую Наруто видел всего несколько раз. Улыбкой человека, который нёс тяжёлый груз десять лет и наконец смог его положить.       — Идём, — сказал он, протягивая руку. — Итачи хочет познакомиться с тобой. По-настоящему.       Они вошли в кабинет. Итачи сидел за столом, вытирая глаза платком. Увидев Наруто, он встал, поклонился — низко, уважительно, по-настоящему.       — Узумаки Наруто, — произнёс он. — Саске рассказал мне о вас. О том, как вы встретились. О том, как вы… спасли его.       — Я не спасал, — ответил Наруто, опираясь на трость. — Просто был рядом. Это он спас меня.       Итачи выпрямился, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Таким же, каким Саске смотрел на пациентов — видя не только симптомы, но и человека за ними.       — Вы… вместе? — спросил он.       — Да, — ответил Саске, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Мы вместе.       Итачи перевёл взгляд с брата на Наруто и обратно. Потом улыбнулся — устало, но искренне. Улыбка осветила его измождённое лицо, и Наруто вдруг увидел, каким он был раньше: молодым, красивым, полным надежд.       — Я рад, — сказал он. — Правда, рад. Ты заслужил счастье, Саске. Вы оба заслужили.       Они проговорили до глубокой ночи. Итачи заварил чай — тот самый, на местных травах, — и они сидели в его маленьком кабинете, пили из глиняных кружек и говорили: о прошлом, о настоящем, о будущем.       Итачи рассказал всё. О Данзо — как тот вызвал его в кабинет и сказал: «Ты возьмёшь вину на себя, Учиха. Или я уничтожу всю твою семью». О том, как он пытался бороться: собирал доказательства, записывал разговоры, искал свидетелей. О том, как Данзо узнал об этом и пригрозил уже не просто карьерой, а жизнью Саске: «Твой младший брат — талантливый мальчик, Учиха. Будет жаль, если с ним что-то случится. Несчастный случай. В медицине такое бывает».       — И я сдался, — сказал Итачи, глядя в кружку. — Я подписал признание. Уволился. Исчез. Думал, что так защищу тебя.       — Ты защитил, — сказал Саске. — Я жив. Я стал врачом. У меня есть… — он посмотрел на Наруто, — всё, что важно.       — Но какой ценой? — Итачи покачал головой. — Ты вырос без брата. Ты потратил десять лет на поиски. Ты возненавидел мир.       — Я научился прощать. — Саске взял его за руку. — Сегодня. Сейчас. Я прощаю тебя, нии-сан. За всё.       Итачи закрыл глаза. По его щекам снова потекли слёзы, но теперь это были другие слёзы: слёзы облегчения, слёзы человека, который десять лет нёс неподъёмный груз и наконец смог его отдать.       Потом он рассказывал о своей жизни здесь. О пациентах — стариках и детях, которых он лечил. О женщине, которая рожала в метель, и он принимал роды прямо в амбулатории, потому что скорая не могла проехать. О мальчике с астмой, которого он научил дышать. О старике с раком, которому он подарил ещё полгода жизни — не лекарствами, а просто тем, что был рядом, слушал, держал за руку.       — Я не жалею, — сказал он. — Я потерял всё: карьеру, имя, будущее. Но я сохранил тебя, Саске. И я нашёл себя. Здесь, в этой глуши, среди простых людей, которые не знают, кем я был. Они просто знают, что я врач. Что я помогаю. И этого достаточно.       Саске слушал, и его лицо менялось: уходила горечь, уходила обида. Оставалось только одно — любовь: чистая, безусловная, та самая, которая не требует ничего взамен.       — Я стану лучше, — сказал он наконец. — Я стану врачом, которым ты мог бы гордиться.       — Я уже горжусь, — ответил Итачи. — Ты стал тем, кем должен был стать. Несмотря ни на что. Ты сильнее меня, Саске. Всегда был.       Ночь опустилась на городок, укрывая его звёздным одеялом. Здесь, в горах, звёзды были яркими — такими, каких Наруто никогда не видел в городе. Он стоял на крыльце амбулатории, смотрел в небо и думал о том, как странно устроена жизнь. Ты можешь годами жить в темноте, не зная, что где-то есть свет. А потом кто-то приходит и показывает тебе звёзды.       — О чём думаешь? — спросил Саске, выходя и вставая рядом.       Он был без халата, в простой рубашке, и ветер трепал его волосы. В свете луны его лицо казалось высеченным из серебра — прекрасным и немного печальным.       — О звёздах, — ответил Наруто. — О том, что они всегда были там. Просто я их не видел.       — А теперь видишь?       — Теперь вижу. — Наруто повернулся к нему. — Благодаря тебе.       Саске взял его за руку. Их пальцы переплелись — привычно, естественно, как будто они делали это всю жизнь.       — Спасибо, — сказал Саске. — За то, что поехал со мной. За то, что был рядом. За то, что… есть.       — Не благодари. — Наруто притянул его ближе, обнял за плечи. — Просто будь рядом. Этого достаточно.       Они стояли под звёздами, и где-то там, за горами, была Коноха. Больница. Пациенты. Цунаде, Какаши, Сакура, Конохамару. Вся их жизнь.       — Мы вернёмся? — спросил Саске.       — Да, завтра. Нас ждут.       — А Итачи?       — Он сказал, что приедет. Не сейчас. Когда будет готов. Когда уладит дела здесь. Но он приедет.       Саске кивнул. Он выглядел уставшим, но счастливым. Таким Наруто его ещё не видел.       — Знаешь, — сказал он, — я думал, что когда найду его, моя жизнь… завершится. Что я достигну цели и дальше будет пустота. А оказалось…       — Оказалось — что?       — Оказалось, это только начало. — Саске посмотрел на него. — Потому что теперь у меня есть ты. И у меня есть брат. И у меня есть работа, которую я люблю. Впервые в жизни я чувствую, что живу не ради мести. А ради… будущего.       Наруто улыбнулся. Не криво, не цинично, а по-настоящему.       — Добро пожаловать в мир живых, Учиха. Здесь страшно, больно и непредсказуемо. Но есть и кое-что хорошее.       — Что именно?       — Мы вместе.       Они стояли под звёздами, держась за руки, и впервые за долгое время Наруто чувствовал, что всё правильно. Что он именно там, где должен быть. С тем, с кем должен быть.       Утром они уехали. Итачи проводил их на станцию, стоял на перроне, пока поезд не скрылся за поворотом. Саске смотрел в окно, и по его щеке катилась одна-единственная слеза. Но он улыбался.       — Мы вернёмся? — спросил он.       — Обязательно, — ответил Наруто. — И он приедет к нам. Всё будет.       Поезд мчался на юг, увозя их обратно в Коноху. Впереди были пациенты, диагнозы, битвы с Орочимару. Вся их жизнь.       Но теперь у них было кое-что ещё: у них была правда, у них был Итачи, у них была надежда. И у них были они друг у друга. А это, как понял Наруто, глядя на спящего Саске, положившего голову ему на плечо, — это и есть самое главное. Всё остальное приложится.