Пробник твоих чувств

Прошло несколько недель. Питер сменил малиновый закат на промозглую осеннюю слякоть. Небо стало тяжелым, низким, словно в любой момент готовым пролиться серым дождем. Адель и Вика. Девушки, которые так неожиданно ворвались в жизнь друг друга, теперь существовали лишь в переписках и редких, коротких сообщениях. Они больше не виделись. Тот вечер на крыше, тот неловкий, но такой искренний разговор в комнате Вики, то долгое прощание у подъезда — всё это осталось в памяти, как яркий, но ускользающий сон. После того, как Адель ушла, обе девушки погрузились в раздумья. Боялись. Что делать дальше? Как реагировать на то, что произошло? Никто не понимал, что значили все эти действия, все эти взгляды, все эти прикосновения. Обеим нравилось присутствие друг друга. Адель ловила себя на том, что постоянно прокручивает в голове голос Виктории, её пафосные интонации, которые теперь казались такими уязвимыми. Она вспоминала её улыбку, ту, что появилась после долгих недель холода. Вика же, в свою очередь, скучала по этой дерзкой, кудрявой Шайбаковой, которая так легко читала её, проникала сквозь броню, заставляла смеяться и чувствовать себя… живой. Но обе боялись говорить об этом. Боялись действовать. Боялись разрушить хрупкую иллюзию, которую создали в тот вечер. Адель боялась спугнуть Вику, слишком сильно надавить, вернуться к той роли «хищницы», которая казалась ей привычной, но сейчас — неуместной. Вика боялась признаться самой себе, что эти чувства к Адель — не просто мимолётное увлечение, а нечто большее. Что она действительно хочет этого тепла, которое так пугало её, но в то же время так притягивало. Сообщения становились всё короче, всё более формальными. «Привет, как дела?» «Как твой английский?» «Что нового?» Вместо долгих разговоров — краткие, выверенные фразы. Вместо искреннего смеха — вежливые улыбки в переписке. Адель иногда пересматривала видео из Флориды. Она видела себя — маленькую, счастливую. И понимала, что даже если она когда-то была там, это было давно. И сейчас ей нужно строить свое счастье здесь. Возможно, рядом с кем-то, кто так же, как и она, ищет своё место под солнцем. Вика же, сидя в своей комнате, смотрела на картины с цитатами на английском. Её пальцы блуждали по корешку «Великого Гэтсби». Она думала о той крыше, о том моменте, когда Адель спасла её. О том, как ей самой хотелось утонуть в объятиях этой незнакомой, но такой желанной девушки. Они были так близки, но в то же время так далеки. Каждая в своей собственной борьбе, в своих собственных страхах. И никто не знал, что будет дальше. Будет ли следующий шаг? Или они так и останутся на пороге, боясь войти? Им мешало их высокомерие. Обе — гордые, упертые, привыкшие к тому, что мир подстраивается под них. Обе думали, что первый шаг должен сделать кто-то другой, что другой должен проявить инициативу. Вика вечерами, уже после того, как мама укладывала её спать, доставала телефон. Экран освещал её лицо, делая его ещё более бледным и загадочным. Она листала профиль Адель. Эти новые фотографии с друзьями — шумные вечеринки, улыбающиеся лица, яркие города. Иногда Вика думала, что на месте этих незнакомых лиц могла быть она. Эта мысль грела и одновременно терзала. Адель, в свою очередь, не отставала. Она внимательно просматривала репосты Виктории. Те, что раньше казались ей просто случайным контентом, теперь приобрели новый смысл. Появились неоднозначные намеки. Видео с одинокими прогулками под дождём, цитаты о невысказанной любви, песни о тех, кто «так близок, но так далёк». Адель не знала, как реагировать. Эти репосты могли быть адресованы ей, могли намекать на неё, но это также могло быть просто отражением общего настроения Вики, её обычного, меланхоличного взгляда на мир. Раньше Вика такого не репостила. Её лента была полна идеальных видов Флориды, цитат о саморазвитии и фотографий с идеальной грамматикой. А теперь… теперь там проскальзывали те самые «подстебы», те самые намёки, которые Адель так любила. Каждая из них ждала. Ждала знака. Ждала, когда другая проявит слабость, переступит черту. Но гордость держала их на расстоянии, как невидимая стена. А в это время между ними, как невидимая нить, протянулось что-то новое. Что-то, что не было ни дружбой, ни одержимостью. Что-то, что обещало стать чем-то большим. И обе, в глубине души, знали это. Но признаться себе в этом было страшно. Страшно, потому что это означало поставить на кон всё. Больше всех войну самой себе объявила Виктория. Она была мастером самоконтроля, и теперь этот контроль превратился в изощренную пытку. Она внушала себе: тот вечер был минутной слабостью, вспышкой адреналина после страха смерти на краю крыши. Не больше. Нельзя позволять какой-то «малой» с ее кудрями и неуместным теплом разрушить план на идеальное, холодное будущее. Виктория методично возводила ледяную стену обратно. Сначала исчезли её едкие шуточки. Те самые «артикли» и подколы про Ральф Лоран, которые раньше служили их личным языком, теперь заглохли. Затем с губ исчезла та едва заметная, почти нежная улыбка, которую Вика дарила только Адель. А потом наступила тишина. В пустых, гулких коридорах репетиторского центра, пропахших пылью и старыми учебниками, Вика превратилась в призрак. Когда они сталкивались в узких проходах, Николаева даже не кивала. Она проходила мимо, чеканя шаг своими тяжелыми берцами, глядя строго перед собой. Это было жестоко. Подробно выверенное равнодушие, которое било Адель под дых сильнее любого оскорбления. В один из вторников они столкнулись у кофейного автомата. Коридор был пуст, только гудение ламп дневного света и запах дешевого пластика. Адель стояла в своем ярком бомбере, её кудри рассыпались по плечам, а взгляд — тот самый, голубой и карий — был устремлен прямо на Вику, в надежде поймать хотя бы тень узнавания. Виктория почувствовала этот взгляд каждой клеткой кожи. Ей невыносимо, до дрожи в пальцах, хотелось повернуть голову. Впиться глазами в это лицо, проверить, не зажили ли раны на ладонях, которые она тогда обрабатывала. Ей хотелось почувствовать запах Адель — этот дерзкий коктейль из её парфюма и молодости. Но Вика не повернулась. Она прошла мимо, задев Адель плечом — случайно или намеренно, чтобы почувствовать этот короткий, обжигающий контакт. Её лицо оставалось непроницаемой маской. Ни привета, ни взгляда. Она смотрела сквозь Адель, словно той никогда не существовало, словно не было той ночи, того шепота и той Флориды на двоих. Внутри у Вики всё выло. Это высокомерие, эта проклятая гордость сжимали горло, не давая дышать. Она считала, что Адель должна первая сломаться, должна прийти и потребовать объяснений. «Пусть она бегает за мной, — думала Вика, сжимая кулаки. — Я не буду той, кто сдастся». А за её спиной оставалась Адель. С застывшим на губах вопросом и нарастающим в груди холодом. Шайбакова смотрела в прямую, непоколебимую спину Николаевой и чувствовала, как внутри что-то окончательно ломается. Это не было просто игнорирование. Это была казнь. Вика убивала в себе «дочу» и «Вику из клуба», оставляя только Николаеву — ледяную королеву, которой никто не нужен. И это было самое страшное. Потому что в этом ледяном безмолвии Адель видела не просто гордость, а желание Вики полностью стереть их общее «мы» из реальности. Вика зашла в кабинет, её дыхание участилось только тогда, когда дверь закрылась. Она прислонилась лбом к холодному дереву, задыхаясь от собственной жестокости. «Так надо, — шептала она себе. — Так будет лучше для нас обеих». Но янтарные глаза, которые она так старательно прятала, были полны слез, которые она запретила себе проливать. Она выигрывала эту войну за независимость, но цена победы с каждым днем становилась всё более неподъемной. Она не смотрела на Адель, но видела её везде. В каждой строчке английского текста, в каждом малиновом закате за окном. И это молчание становилось громче любого крика. Для Виктории каждый шаг мимо Адель в коридоре был подобен хирургической операции без наркоза. Она резала по живому, выжигая в себе всё то тепло, что успело там затеплиться. В её голове выстроилась четкая, беспощадная математика жизни. Сдача Адель означала обнуление всего. Конец Флориды, конец залитых солнцем кампусов, конец мечты о престижном вузе за океаном. Николаева верила: если она впустит в себя это чувство, она растворится в нём, как сахар в кипятке. У неё не останется сил на IELTS, на эссе, на борьбу за гранты. Останется только желание полностью, до последнего вздоха, принадлежать той, что сейчас смотрит на неё своими невозможными глазами. И это пугало её до тошноты. Ведь кто такая Адель? Девочка с Петроградки, за плечами которой — миллион интрижек, шлейф из бывших и привычка получать всё по щелчку пальцев. Вика знала этот типаж. Для таких, как Шайбакова, чувства — это драйв, адреналин, очередная победа в коллекции. А Вика… Вика не умела любить наполовину. Она не умела играть в «интрижки». Она была из тех, кто сгорает дотла, кто ставит на кон душу. В её жизни это уже случалось дважды. Она помнила, как поддерживала, как верила, как отдавала всё своё время и ресурсы партнеру, пока не обнаруживала, что от её собственной личности осталась лишь пустая оболочка. Её использовали. Тихо, буднично, выпивая её силы, а потом оставляя на обочине. Николаева больше не могла себе этого позволить. Каждый раз, когда она видела Адель, она вспоминала лицо матери — уставшее, с новыми морщинками у глаз. Она вспоминала, как родители откладывали последние деньги, отказывая себе во всём, чтобы оплатить её бесконечные курсы и репетиторов. Каждая книга на английском в её комнате была оплачена чьим-то трудом и жертвой. «Я не имею права всё это просрать ради мимолетной искры», — шептала она себе в темноте, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — «Я не могу подвести их. И я не могу снова потерять себя». Но теория разбивалась о практику в одно мгновение. Сегодня Адель прошла совсем близко. Настолько, что её бомбер задел локоть Вики. И этот запах… знакомый, резкий, но такой родной аромат духов Адель, смешанный с прохладой улицы, ударил в нос, как наркотик. В ту же секунду пульс Вики подскочил до критической отметки. Сердце забилось о ребра так бешено, будто оно было загнанным зверем в тесной клетке. Ей стало трудно дышать. Перед глазами на мгновение поплыли малиновые пятна того самого заката. Ей хотелось развернуться. Схватить Адель за плечи, уткнуться носом в эти непослушные кудри и закричать, что ей плевать на Флориду, плевать на все вузы мира, если она не может просто коснуться этой кожи. Но она лишь сильнее сжала челюсти. Лицо превратилось в маску из мертвого гранита. «Ты просто физиология», — приказала она своему сердцу. — «Ты просто гормоны. Пройдет». Она чувствовала себя предательницей. Предательницей по отношению к Адель, которую она заставляла страдать своим холодом, и предательницей по отношению к себе, потому что лгала. Виктория Николаева была на грани. Она строила свой замок из амбиций и будущего благополучия на болоте из подавленных чувств. И она знала: если Адель сделает еще хоть один шаг, если она снова посмотрит на нее тем самым «домашним» взглядом, вся эта конструкция рухнет, погребая под собой и Флориду, и карьеру, и саму Вику. Она боялась любви больше, чем смерти. Потому что смерть — это просто конец. А такая любовь для Вики — это медленное, добровольное стирание себя с лица земли. И она продолжала идти по коридору, не оборачиваясь, чувствуя, как с каждым метром её сердце умирает от нехватки того самого воздуха, которым дышала Адель.

***

Но бывали ночи, когда холодная броня Николаевой давала глубокую трещину. В такие моменты она откладывала в сторону толстый словарь синонимов, выключала яркую лампу над столом и оставалась в полумраке, наедине с тишиной и запахом остывающего чая. Тогда её сознание, уставшее от бесконечной борьбы, начинало рисовать совсем другие сценарии. А что, если она ошибается? Что, если счастье — это не точка на карте, не диплом престижного вуза и не банковский счет с шестью нулями? Что, если всё это время она бежала к горизонту, не замечая, что задыхается от одиночества? Вика закрывала глаза и представляла, как однажды она просто перестанет бежать. Как она подойдет к Адель в том самом коридоре, не пряча взгляд, и скажет всё. Без пафоса, без английских идиом, без маски ледяного безразличия. Расскажет о том, как ей страшно не оправдать ожидания родителей. О том, как она боится снова быть «использованной». О том, как её тошнит от необходимости всегда быть лучшей, всегда первой, всегда безупречной. В этих фантазиях Адель не смеялась и не записывала её в свою «коллекцию». В них Шайбакова становилась тем самым берегом, к которому так хотелось причалить. Вика где-то на подкорке сознания, вопреки всему своему горькому опыту, верила: Адель — другая. Та Адель, которая обрабатывала раны на руках и не проронила ни слова упрека. Та Адель, которая смотрела на её маму с такой неприкрытой, болезненной нежностью. Та Адель, которая, имея всё золото мира, искала простого человеческого тепла. Может быть, Адель — это не тот человек, в котором теряешь себя, а тот, с кем наконец-то находишь? Николаева представляла, каково это — не стараться казаться «брутальной» или «дорогой». Просто уткнуться лбом в плечо Адель после тяжелого дня. Знать, что тебя выслушают. Что тебя не осудят за минутную слабость или за то, что сегодня ты не хочешь учить эти проклятые глаголы. Просто чувствовать её руки на своей талии — те самые, надежные, которые удержали её у самого края обрыва. В такие минуты Флорида казалась бесконечно далекой, серой и ненужной. Какой смысл в океане, если ты не можешь разделить этот вид с тем, кто понимает твою тишину? — Может быть, я просто устала быть сильной... — шептала Вика в пустоту комнаты. Она знала: Шайбакова может быть такой поддержкой. Она видела эту силу в её разных глазах. Силу, способную не только разрушать стены, но и строить дом. Но как только наступало утро, страх возвращался. Страх, что это лишь иллюзия. Что как только она откроется, Адель увидит не «загадочную Николаеву», а просто испуганную девчонку, которой нечего предложить, кроме своей преданности. И Вика снова надевала свой черный топ, свои тяжелые берцы и свою маску, продолжая играть роль, которая с каждым днем приносила ей всё больше боли и всё меньше смысла. Она стояла на развилке: между мечтой, ради которой принесли столько жертв, и человеком, который одним своим запахом заставлял её сердце биться вопреки всякой логике. И Вика до ужаса боялась, что выбрав одно, она навсегда возненавидит себя за потерю другого.

***

— Адель, let’s talk about you. In your opinion, why is friendship very important for teenagers? — Голос Елизаветы Дмитриевны звучал мягко, но настойчиво, выдергивая Адель из её мыслей. Адель молчала. Слова застряли в горле, не находя выхода. Вопрос был прост, но для неё сейчас звучал как приговор. Дружба. Важность дружбы. Как она могла рассуждать о дружбе, когда сама находилась на грани потери самого дорогого человека, который недавно появился в её жизни? Она смотрела на преподавателя, на её усталое, но внимательное лицо. Елизавета Дмитриевна, как будто чувствуя её замешательство, терпеливо ждала. — I don’t know… — наконец выдавила Адель, её голос звучал тихо и неуверенно. — Хорошо, — Елизавета Дмитриевна кивнула, не теряя спокойствия. — Давай подумаем. Как бы ты ответила на этот вопрос по-русски? Адель опустила взгляд. По-русски? Даже по-русски ей было трудно ответить. Тема дружбы казалась ей сейчас слишком глубокой, слишком личной. Это была не та тема, которую можно было разобрать по частям, разложить по полочкам и выдать заученный ответ. Это было то, что ощущалось сердцем, то, что вызывало боль и свет одновременно. — Я… я не знаю, — прошептала она, всё ещё избегая взгляда преподавателя. — Мне трудно сейчас говорить об этом. Елизавета Дмитриевна вздохнула, но в её глазах не было ни тени раздражения. Только понимание. — Адель, — её голос стал ещё мягче. — Это нормально. Иногда самые важные вещи трудно выразить словами. Но ты можешь попробовать. Подумай, что для тебя значит дружба. Что ты чувствуешь, когда тебе нужна поддержка? Когда ты готова поддержать кого-то? Адель попыталась. Она закрыла глаза, вспоминая вечер с Викторией. Воспоминания о той крыше, о том лифте, о той комнате. О том, как Вика, такая холодная и неприступная, вдруг показала свою уязвимость. О том, как Адель почувствовала себя той, кто может её поддержать. О том, как ей самой нужна была эта поддержка, когда она, казалось, теряла голову. — Дружба… — начала она, её голос дрожал. — Это когда ты знаешь, что есть кто-то, кто тебя не осудит. Кто-то, кто примет тебя такой, какая ты есть. Даже когда ты… когда ты не идеальная. Она остановилась, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Это когда ты можешь быть собой. Не нужно ничего притворяться. Не нужно надевать маску. Просто быть… просто быть собой. И знать, что тебя поймут. И поддержат. Адель открыла глаза. На них блестели слёзы. — И… и когда кто-то приходит к тебе, когда тебе плохо. И ты можешь ему помочь. И он может помочь тебе. Это… это как спасение. Елизавета Дмитриевна молчала, давая ей время. Когда Адель закончила, она тихо кивнула. — Именно, Адель, — её голос был наполнен теплом. — Именно. Это и есть самое главное. Взаимная поддержка. Принятие. Возможность быть собой. А что сейчас мешает тебе вот это ощутить? Адель посмотрела на Елизавету Дмитриевну, и ей захотелось рассказать всё. Про Вику, про их сложный, непонятный танец, про страх и желание. Но слова всё ещё не шли. — Я… я не знаю, — снова повторила она, но на этот раз в её голосе была не неуверенность, а глубокая, всепоглощающая грусть. — Может быть… может быть, я сама себе мешаю. — Все у тебя будет, Адель, — Елизавета Дмитриевна говорила это с той особенной интонацией, которой утешают детей, разбивших любимую игрушку. — У тебя сейчас такой возраст… Ты обязательно найдешь еще своих людей, своих настоящих друзей. Всё перемелется. Преподавательница мягко накрыла ладони Адель своими, слегка поглаживая их. Это прикосновение должно было успокоить, и Адель действительно прикрыла глаза, делая глубокий, рваный выдох. В кабинете было тихо, уютно, пахло бумагой и чаем. Казалось, буря внутри немного утихла. Они открыли тетради, чтобы приступить к монологу, и Адель уже приготовилась сосредоточиться на английском, как на спасительном круге. Вдруг дверь открылась. Без стука, резко, впуская в стерильный уют кабинета запах улицы и чего-то тревожного. Адель замерла. В проеме стояла она. Свет ламп хищно блеснул на её идеально выбритых висках. Тяжелые берцы, кажется, еще хранили на себе пыль тех самых крыш. В ушах — черные тоннели, на тонких пальцах — холодное серебро колец. Вика выглядела безупречно и пугающе одновременно. Её взгляд медленно, почти лениво скользнул по кабинету и остановился на Адель. Но это не был взгляд той девушки, которая несколько недель назад прижимала её к себе. Это был абсолютно пустой взгляд. Стеклянный. Мертвый. Как будто между ними никогда не было того заката, крови на ладонях и признаний в маленькой комнате. Адель почувствовала, как внутри всё сжалось, а затем вспыхнуло яростным, обжигающим огнем. Она до боли сжала кулаки под столом. Этот взгляд «поедал» её, но не так, как раньше — не с желанием, а с ледяным безразличием, которое было в сотни раз больнее любого оскорбления. «Чертова Вика. Ненавижу. Ненавижу тебя за эту маску, за эту пустоту, за то, что ты так легко можешь это делать», — пронеслось в голове Адель. Вика, видимо, моментально оценив обстановку и увидев руки Елизаветы на руках Адель, всё поняла по-своему. Её лицо не дрогнуло ни на миллиметр. Она так же молча, коротко кивнув преподавательнице, вышла за дверь, оставив после себя шлейф вишневого табака и оглушительную тишину. Елизавета Дмитриевна, заметив, как изменилось лицо Адель — как оно побледнело, а глаза наполнились колючим блеском, — неловко кашлянула. Атмосфера для занятий была безнадежно испорчена. — Так, всё, Адель, на сегодня хватит, ты свободна, — преподавательница начала собирать бумаги. — Давай тогда до завтра. Приходи лучше с утра, часам к десяти, всё равно завтра воскресенье, закончим твой монолог в спокойной обстановке. — Хорошо, Елизавета Дмитриевна. До свидания, — голос Адель прозвучал сухо и ломко. Она подхватила сумку и буквально вылетела из кабинета, едва не задев косяк. Ей нужно было выбраться отсюда, из этого здания, из этой близости к Николаевой, пока она не сделала что-то, о чем потом пожалеет. Каждая клетка её тела кричала от несправедливости этого «пустого» взгляда. Адель вылетела из кабинета, едва не сорвав дверь с петель. В ушах всё еще звенели слова Елизаветы про «найдешь друзей», но перед глазами стоял этот пустой, ледяной взгляд Николаевой. «Пустой? Серьёзно?» — Адель готова была кричать. После того, как Вика дрожала в её руках на крыше? После того, как они вместе лежали на кровати, рассматривая видео из Флориды? Этот взгляд был как пощечина, как попытка стереть всё, что между ними произошло. Коридор был длинным и тоскливым. Вика не ушла далеко — она стояла у окна в конце галереи, спиной к кабинету. Её фигура, затянутая в черное, на фоне серого питерского неба за окном выглядела как вырезанный из бумаги силуэт. Острая, холодная, недосягаемая. Адель не собиралась просто уходить. Гнев пересилил гордость. Она прошла по коридору, чеканя шаг. Звук её кроссовок эхом отражался от стен. Вика даже не обернулась, хотя явно слышала приближение. Она стояла неподвижно, рассматривая что-то на улице, перебирая пальцами тяжелые кольца. — Посмотрела? — резко бросила Адель, остановившись в паре метров. — Убедилась, что я на месте? Или ты теперь тренируешь навык смотреть сквозь людей? Вика медленно обернулась. Опять этот взгляд. Стеклянный. Как будто перед ней не Адель, а случайный прохожий или предмет мебели. Но Адель видела, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих подоконник. — Шайбакова, иди домой, — голос Вики был ровным, безэмоциональным. — Тебя Елизавета отпустила. Вот и иди. — Не говори мне, что делать, Николаева! — Адель сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — Что это было сейчас? Зашла, посмотрела так, будто я пустое место, и вышла. Ты кого из себя строишь? Ту самую «ледяную леди»? Вика наконец посмотрела ей прямо в глаза. На секунду в её янтарных зрачках вспыхнуло что-то живое, злое, но она тут же это подавила. — Я ничего не строю. Я пришла на своё время, увидела, что вы ещё не закончили. Всё. Не ищи смысл там, где его нет. — Нет смысла? — Адель горько усмехнулась. — После того вечера у тебя «нет смысла»? Ты боишься, Вик. Ты просто трусиха. Ты боишься, что если посмотришь на меня нормально, вся твоя Флорида рассыплется к чертям, потому что тебе захочется остаться здесь. Вика дёрнулась, как от удара. Её маска на мгновение треснула. — Не лезь мне в душу, Адель, — прошипела она, и в голосе наконец прорезалась та самая хрипота. — Ты ничего не знаешь про мои страхи. Уходи. — Уйду. И завтра приду с утра. Чтобы не пересекаться с твоим «пустым» взглядом. Наслаждайся своим одиночеством на крышах, Николаева. Надеюсь, тебе там не слишком холодно. Адель развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Сердце колотилось в горле. Она ненавидела Вику в этот момент. Ненавидела за этот холод, за эту стену, за то, что та так легко отказывалась от них. Но где-то глубоко внутри Адель знала: если бы Вике было всё равно, она бы не стояла сейчас у этого окна, вцепившись в подоконник так, будто это единственное, что удерживает её от падения. Выйдя на свежий воздух, Адель закурила. Руки подрагивали. «Завтра утром», — подумала она. — «Завтра воскресенье. Никакой Вики. Никаких пустых глаз». Но вместо облегчения она чувствовала только растущую пустоту. Она понимала, что эта война между ними только начинается, и самое страшное оружие в ней — это не крики, а вот такое ледяное молчание.

***

— Вик, вот как думаешь, — голос Елизаветы Дмитриевны прозвучал непринужденно, но с каким-то особенным, пронзительным подтекстом . — Отторжение всего желаемого может ли стать спасением во время стресса? Вика резко сосредоточилась. Спина напряглась, плечи непроизвольно поднялись. Она сидела у доски, держа в руке маркер, но все мысли мгновенно покинули тему грамматики. Репетитор будто знала. Будто видела насквозь её борьбу, её попытки оттолкнуть, забыть, стереть из памяти то, что было так желанно и так опасно. — Чего? — Голос Вики звучал глухо, почти агрессивно. Она прекрасно всё слышала, каждое слово, но нужно было время, чтобы собрать себя, выстроить защиту. Елизавета Дмитриевна отложила ручку, сложила руки на груди и посмотрела на Вику с легкой, понимающей улыбкой. — Ты слышала, я знаю. И я знаю, что ты восприняла это на свой счет, хотя это обычный вопрос для разгрузки, для философского рассуждения на английском. Вика выдохнула. Тяжело, жалко, почти со стоном. В голове тут же, как зацикленная пленка, закрутилась вчерашняя перепалка с Адель в коридоре. Этот «пустой» взгляд, который она так старательно выдавала. Эти слова Адель: «ты просто трусиха», «вся твоя Флорида рассыплется». И её собственный отчаянный крик: «Ты для меня — конец всего!» Ей хотелось закричать, что это не «разгрузка», а пытка. Что её Флорида, её будущее, её карьеры — всё это стояло на тонкой грани, и каждое желание, каждый порыв к Адель был как удар молота по этому хрупкому мосту. Она отталкивала, чтобы выжить. Отталкивала, чтобы не потерять себя, не утонуть в этом теплом, но таком непредсказуемом омуте с разноцветными глазами. — Ну, — Вика наконец смогла выдавить из себя, стараясь придать голосу максимально отстраненный тон, — тут, наверное, от ситуации зависит. Иногда, да. Когда не можешь контролировать что-то, легче просто отказаться. Чтобы не мучиться. А иногда… иногда это просто побег от реальности. Она не смотрела на Елизавету. Её взгляд был прикован к точке на доске, где еще минуту назад был пример на Future Perfect. Но слова, произнесенные вслух, казалось, разъедали её изнутри, словно кислота. Она произносила их для себя. Для той Вики, которая отчаянно боролась с собой и с этим нестерпимым желанием просто сдаться. Занятие подходило к концу. Вика машинально собирала тетради в рюкзак, но фраза Елизаветы про «отторжение желаемого» застряла в мозгу, как заноза. Каждое движение было резким, нервным. Она чувствовала себя загнанным зверем, который сам же и построил свою клетку из учебников и амбиций. — Вик, — Елизавета Дмитриевна подошла к окну, наблюдая за тем, как быстро сгущаются сумерки. — Если хочешь по-настоящему расслабиться, дай волю своим мыслям. Перестань их душить. У меня, кстати, есть для тебя предложение. На примете один международный проект, он дает гранты в топовые вузы. Это твой шанс, Николаева. Твоя Флорида может стать реальностью гораздо быстрее. Может, попробуешь? Вика замерла, не донеся руку до молнии рюкзака. Гранты. Вузы. То, ради чего она лишала себя сна и нормальной жизни. Это было именно то, что ей нужно, но вместо радости она почувствовала странную тяжесть. — Я вряд ли справлюсь одна, — тихо ответила она, глядя в пол. — Там огромный объем аналитики и креатива на английском. Я просто выгорю. — Я найду тебе сильную команду, — мягко перебила её Елизавета, и в её голосе проскользнула лукавая нотка. Вика вскинула голову. Сердце пропустило удар, а в горле мгновенно пересохло. Она поняла всё без лишних объяснений. Елизавета не просто репетитор, она видела всё: и этот «пустой» взгляд в коридоре, и то, как Адель вылетела из кабинета, и то, как Вика сейчас едва держится на ногах от внутреннего напряжения. — Адель? — выдохнула Вика. Это имя прозвучало как вопрос, как обвинение и как мольба одновременно. Елизавета Дмитриевна лишь тонко улыбнулась, не подтверждая, но и не отрицая. — Даже если и она. Знаешь, Вик, работать в паре с человеком, который приносит тебе такие сильные эмоции — это отличные hard skills. Это учит профессионализму, учит отделять личное от дела. Если ты сможешь сделать этот проект с ней и не сойти с ума — тебе в этой жизни вообще ничего не будет страшно. Вика почувствовала, как по спине пробежал холод. Работать с Адель. Каждый день. Обсуждать идеи, спорить, чувствовать её запах, видеть эти разные глаза… и при этом пытаться сохранять дистанцию. Это было похоже на прыжок в жерло вулкана. — Это будет самоубийство, — прошептала Вика, хотя в глубине души уже знала: она не сможет отказаться. Не только из-за гранта. — Или это будет твой лучший проект, — отрезала Елизавета. — Подумай об этом. Завтра Адель придет утром. Я жду твоего решения. Вика вышла из кабинета, чувствуя, как мир вокруг окончательно выходит из-под контроля. Ей предложили её мечту — Флориду, но ценой этой мечты была необходимость столкнуться лицом к лицу с единственным человеком, который мог эту мечту разрушить одним касанием. И самое страшное было то, что Вика больше не была уверена, что она выберет грант, если Адель посмотрит на неё так, как тогда, на крыше.