Пробник твоих чувств

Вика сидела на подоконнике, подтянув колени к груди и обхватив их руками. За окном хлестал серый, промозглый питерский дождь. Капли с глухим, раздражающим стуком бились о металлический отлив, стекали по стеклу неровными грязными струями, но Вике было абсолютно плевать. Холод, тянувший от окна, приятно остужал разгоряченный лоб, но внутри неё по-прежнему бушевал пожар, который не мог потушить ни один ливень. В полумраке комнаты тускло светила фиолетовая светодиодная лента, отбрасывая длинные, изломанные тени на стопки учебников. На столе лежал открытый ноутбук, на экране которого тускло мерцала вкладка с описанием того самого международного гранта. Шанс всей её жизни. Её личный билет в один конец до Флориды. Но вместо того чтобы составлять план или писать мотивационное письмо, Вика думала об Адель. Сомнения терзали её, разрывая душу на части. Идея Елизаветы Дмитриевны казалась изощренным издевательством судьбы. Работать в одной команде. Каждый день. Встречаться взглядами не секунду в коридоре, а часами сидеть над чертежами, таблицами и презентациями. Слышать её голос, терпеть её подколы, чувствовать этот сводящий с ума запах духов и — самое страшное — видеть эти два разных глаза так близко. «Это ловушка, — думала Вика, утыкаясь подбородком в колени. — Капкан, который я сама себе захлопну». Если она согласится, маске «ледяной Николаевой» придет конец в первый же день. Как можно сохранять профессиональную дистанцию с человеком, который держал тебя за талию над пропастью? С человеком, чьи израненные руки ты лично обрабатывала перекисью в своей комнате? Вика закрыла глаза, и перед внутренним взором мгновенно возник образ Адель: её мокрая укладка, острая линия скул, расписанный бомбер и этот ядовитый, но такой притягательный блеск в глазах. Адель умела подчинять себе пространство. Она была ураганом, а Вика всю жизнь строила карточные домики из правил, оценок и планов на будущее. Если она впустит Адель в свой проект, ураган снесет всё. Но что, если это единственный способ выжить? Вика вспомнила свои прошлые отношения. То, как она растворялась в людях, как отдавала им всю себя, свои мечты, своё время, а взамен получала лишь пустоту и предательство. Ей было безумно страшно, что Адель — сытая, богатая девочка, у которой «всё есть», — поиграет с ней, как с красивой игрушкой, заберет её искренность и выбросит, улетев в свою Америку. Но с другой стороны… Вика вспомнила, как Адель смотрела на её маму. В этом взгляде Шайбаковой не было пафоса. Там была такая глубокая, почти детская тоска по простому уюту, от которой у Вики тогда сжалось сердце. Адель ведь тоже ранена. Она тоже ищет то, чего у неё никогда не было, за фасадом из брендовых шмоток и дорогих машин. «А вдруг мы пройдем этот путь вместе? — пронеслась робкая, сумасшедшая мысль. — Вдруг этот проект — не конец моей мечты, а начало чего-то настоящего? Вдруг с ней мне не придется выбирать между Флоридой и счастьем?» Вика тяжело вздохнула, прижавшись лбом к холодному стеклу. На стекле остался влажный след от её дыхания. Завтра воскресенье. Адель придет в репетиторский центр утром, надеясь не встретить Николаеву. Елизавета Дмитриевна ждет ответа. Вика посмотрела на свои пальцы, на которых тускло поблескивали кольца. Сердце снова предательски ухнуло вниз, забившись в бешеном, рваном ритме от одной только мысли, что завтра она может подойти к Адель и сказать: «Мы работаем вместе». Гордость кричала: «Беги! Защити себя!» Но сердце, уставшее от ледяного безмолвия последних недель, упрямо требовало сделать этот шаг навстречу урагану. И Вика впервые в жизни не знала, кого ей слушать. Вика зашла в чат с Елизаветой. Курсор мигал на пустой строке, словно издеваясь над её нерешительностью. Она набрала «Я согласна», но пальцы замерли. В голове вспыхнули картины будущего: бесконечные споры над проектом, случайные касания в тесном кабинете, Адель, смеющаяся над её ошибками в грамматике... Вика стерла текст. Вышла из приложения. Её пальцы, будто жившие отдельной от разума жизнью, потянулись к иконке Телеграма. Она знала этот путь наизусть, до последней запятой. Канал Адель. Вика снова открыла его. Идеальные оценки, скриншоты успехов, эстетичные снимки на винтажную мыльницу — зернистые, живые, пропитанные тем самым «стилем», который у Адель получался сам собой. Вот она с друзьями в кофейне, вот делает дурацкий тик-ток, дурачась перед камерой. А потом она снова скроллит вверх. К тому самому посту. Childhood. Вика смотрела на видео из Флориды две минуты. Две вечности. Она видела, как маленькая Адель бежит по пляжу, как её волосы, еще не такие «грубые» и уложенные, как сейчас, развеваются на ветру. В этом было столько беззаботности, столько солнца, которое никогда не доходило до промозглого Питера. Вика чувствовала себя воровкой. Она залезла в чужую жизнь, в чужую память, в чужое счастье, которое ей казалось эталоном. А теперь этот «эталон» с глазами разного цвета стоит в коридоре и ждет от неё — чего? Признания? Удара? Вика закрыла приложение. Экран телефона погас, отразив в черном стекле её собственное лицо — бледное, с запавшими глазами, в которых больше не было того пафосного огня. Она выключила телефон и бросила его на кровать, как будто он обжигал ей руки. Тишину квартиры нарушал только мерный стук дождя по стеклу. «Ты просто хочешь её, Вика, — честно призналась она себе, глядя в темноту комнаты. — Не грант. Не карьеру. Ты хочешь, чтобы этот ураган наконец-то ворвался в твою жизнь и снес всё к чертям, потому что строить что-то самой у тебя больше нет сил». Она тяжело вздохнула, обхватив плечи руками. Холод проникал под кожу, но был ли это холод осени или холод её собственного одиночества, она уже не понимала. Завтрашнее утро казалось непреодолимой стеной. Она знала, что как только она переступит порог центра, вся эта игра в «стальные нервы» закончится. Вика закрыла глаза, надеясь, что сон унесет её куда-нибудь, где не нужно выбирать между мечтой и человеком. Но в темноте закрытых век перед глазами всё равно стояли эти два глаза — голубой и карий, — которые сейчас смотрели на неё с такой же болью, с какой она смотрела на свою жизнь. Но темнота за закрытыми веками не принесла облегчения. В ней не было покоя, только силуэт Адель и тихий шелест её кастомного бомбера. Вика резко открыла глаза. Дыхание перехватило. Проклятая гордость сопротивлялась, но тело уже приняло решение за неё. Она рванулась к кровати, нащупала в темноте холодный корпус телефона и разблокировала экран. Синий свет полоснул по уставшим глазам. Пальцы казались свинцовыми, непослушными. Она быстро, почти не глядя на клавиатуру, чтобы не успеть передумать, набрала: «Можно попробовать, но я не уверена» И тут же, словно испугавшись собственного приговора, заблокировала телефон и швырнула его на одеяло экраном вниз. Сердце забилось где-то в горле, оглушая мерным, тяжелым стуком. Она сделала это. Она сделала шаг навстречу урагану. Не прошло и полуминуты, как телефон на кровати завибрировал. Вика вздрогнула. Вибрация в тишине комнаты прозвучала как раскат грома. Она медленно потянулась к нему, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными. Экран светился. Елизавета Дмитриевна не спала. И её ответ заставил Вику буквально оцепенеть. «из-за Адель согласилась? Или рассмотрим кого-то нового? Учти, напарника не изменить» — Сука-а-а-а… — вслух, надрывно выдохнула Вика в пустоту комнаты, зарываясь свободной рукой в волосы и сжимая их у корней. Её просчитали. Стерли в порошок всю её ледяную неприступность одной-единственной строчкой. Елизавета знала. Эта взрослая, проницательная женщина видела всё насквозь — каждую деталь их негласной войны с Шайбаковой в коридорах. Маска идеальной, сосредоточенной только на учебе Николаевой трещала по швам и осыпалась к её берцам. Телефон снова коротко завибрировал в ладони, заставив Вику вздрогнуть. «Вик, не подумай, Адель хороший напарник, просто хочешь ли ты с ней работать. Наверно хочешь. Я чувствую от вас обоих» Вика смотрела на эти строчки, и ей казалось, что из легких разом выкачали весь воздух. «Я чувствую от вас обоих». Значит, это не было её иллюзией. Это не было просто гормонами или её личной девичьей глупостью. Если даже посторонний человек, взрослый преподаватель, чувствовал то электричество, которое искрило между ними при каждой случайной встрече, значит… значит, Адель тоже горела этим. Адель, со всеми своими интрижками и бывшими, тоже задыхалась в этой тишине. Вика перечитала сообщение три раза. Ей хотелось написать тысячу оправданий, соврать, что ей просто нужен сильный напарник для гранта, что Адель её раздражает, что это чисто деловой интерес. Но ложь застревала в пальцах. Перед глазами стоял тот самый «пустой» взгляд, которым она сегодня наградила Адель в кабинете, и то, как кудрявая после этого сжала кулаки. Она причиняла Адель боль. И себе тоже. Вика медленно легла спиной на кровать, уставившись в потолок, окрашенный фиолетовым светом. Экран телефона погас, но в темноте комнаты теперь отчетливо ощущалось присутствие чего-то неизбежного. Жребий был брошен. Завтра утром Адель придет в центр. И завтра им придется сесть за один стол. Не как врагам, не как случайным знакомым с крыши, а как партнерам, от которых зависит будущее. «Я хочу с ней работать», — мысленно призналась себе Вика, закрывая глаза. — «Даже если это сожжет меня дотла». Вика дрожащими пальцами набрала ответ: «Да, я буду работать с Адель. Может, оно и к лучшему». Нажала «отправить» до того, как разум успел подкинуть сотню причин, почему это катастрофическая идея. Сразу после этого она включила беззвучный режим и убрала телефон на тумбу, экраном вниз, подальше от глаз. В комнате стало подозрительно тихо. Вика глубоко выдохнула, и с этим выдохом из её легких, казалось, ушла целая эпоха напряжения. В груди разлилось странное, двойственное чувство. С одной стороны — невероятное облегчение, будто она наконец-то перестала бежать по минному полю и просто сдалась неизбежному. Где-то в районе солнечного сплетения осторожно, робко пробивалась радость — та самая, которую она так долго душила в себе ради английского, грантов и «правильной» жизни. Но под этим теплом, где-то глубже, по-прежнему лежало что-то тяжелое. Тяжелое, как свинец. Это была ответственность. Осознание того, что завтра всё изменится. Завтра утром она увидит Адель, и это уже нельзя будет игнорировать. Нельзя будет строить из себя ледяную стену, когда ты вынужден обсуждать с человеком стратегию проекта, смотреть в его глаза и подбирать слова. Вика легла на подушку и уставилась в темноту. «Завтра, — подумала она, закрывая глаза. — Завтра мы встретимся, и это будет уже не игра». Она чувствовала, как внутри пульсирует предвкушение. Это было похоже на прыжок с той самой крыши, только на этот раз она не боялась разбиться. Она боялась того, что, возможно, впервые в жизни — она научится летать. Адель была её ураганом, её угрозой и её единственным шансом на что-то настоящее. Вика свернулась калачиком, пряча нос в одеяло. Несмотря на тяжесть в груди, она впервые за долгое время почувствовала, что засыпает с ясной головой. Битва между гордостью и чувствами была приостановлена. Завтра начиналось время для чего-то другого. За окном дождь наконец стих, оставив после себя лишь тихий шорох капель, стекающих по стеклу. Вика проваливалась в сон, и в этом сне ей больше не нужно было быть лучшей ученицей. В этом сне она была просто Викой, которая наконец-то позволила себе хотеть того, от чего так долго бежала.

***

Утро Адель началось на редкость бодро. Первым делом, едва открыв глаза, она потянулась и сладко зевнула, осознавая самую приятную мысль этого дня: сегодня она не увидит Николаеву. Никаких ледяных взглядов, никаких столкновений в коридоре, от которых перехватывает дыхание, никакой необходимости строить из себя равнодушную стерву в ответ на чужое молчание. Это осознание подействовало лучше любого кофеина. Адель включила любимый плейлист, и ритмичный бит заполнил её просторную квартиру. Утренняя рутина превратилась в настоящий ритуал: она тщательно очистила кожу, нанесла патчи и занялась своими кудрями, доводя их до того самого состояния «идеального хаоса», который так шел её лицу. Завтрак был легким, но эстетичным — всё в духе её телеграм-канала. Пока варился кофе, она успела пробежаться глазами по правилам английского, которые вчера казались китайской грамотой. Сегодня же, без давления присутствия «лучшей ученицы», мозг работал как часы. Перед зеркалом в прихожей Адель задержалась дольше обычного. Она придирчиво осмотрела свой образ: на этот раз она выбрала мягкий оверсайз-свитшот и свободные брюки — комфортный, но безумно стильный лук. Она выглядела как человек, у которого всё под контролем. Покрасовавшись, она довольно подмигнула своему отражению — два разных глаза ответили ей уверенным блеском. — Ну что, Каспер, пошли? Сегодня у нас великие дела, — весело бросила она псу. Прогулка по утренней Петроградке была короткой, но освежающей. Каспер радостно обнюхивал влажную от ночного дождя листву, а Адель вдыхала прохладный воздух, чувствуя себя абсолютно свободной. Она была настроена на продуктивную работу с Елизаветой Дмитриевной. В её голове уже сложился план: прийти пораньше, всё сдать, блеснуть знаниями и уйти до того, как в центре начнут появляться другие ученики. Особенно та самая ученица. Адель застегнула поводок, потрепала Каспера по голове и направилась к выходу из двора. На душе было легко. Она еще не знала, что её «безопасное» воскресенье уже было перечеркнуто одним ночным сообщением, и что через сорок минут её мир снова перевернется с ног на голову. Но пока она просто шла по улице, улыбаясь прохожим и наслаждаясь тем, что сегодня — только её день. Без драм. Без Николаевой. (Как ей казалось). Закончив прогулку на свежем воздухе, Адель вернулась домой, наскоро скинула куртку, набрала в термокружку любимого, еще теплого чая и, захватив нужные учебники, вызвала такси. Через пару минут к её подъезду бесшумно подкатил новый, сияющий черный «Мерседес» — один из тех, что она предпочитала. В наушниках заиграл «Дайте танк (!)». Негромкий, меланхоличный голос Димы Мозжухина идеально ложился на настроение. Холодная погода, обещавшая быть промозглой, не сильно пугала Адель. Наоборот, с первыми хлопьями снега, которые начали медленно опускаться на город, Питер казался даже красивее обычного. Припорошенные снегом улицы, старые дома в приглушенных оттенках, одинокие прохожие, спешащие куда-то по своим делам, — всё это создавало атмосферу уюта и немного грустной романтики. Адель цвела и пахла. В зеркале заднего вида она видела своё отражение — кудри лежали идеально, яркие глаза светились, а на губах играла легкая улыбка. Её бомбер, казалось, был создан именно для такой погоды, а легкий шарф уютно облегал шею. — Какая же вы сегодня… сияющая, — вдруг проговорил водитель, поймав её взгляд в зеркале. Его голос был спокойным, доброжелательным. — Как будто весна в этот ноябрь пришла. Адель удивленно подняла бровь, затем засмеялась. — Спасибо, — искренне ответила она. — Может, так и есть. Она чувствовала себя прекрасно. Настрой был боевой, но без агрессии, без того внутреннего напряжения, которое всегда присутствовало, когда она знала, что Николаева где-то рядом. Сегодняшний день казался обещанием чего-то легкого, приятного, сосредоточенного только на ней и её успехах. Подъехав к репетиторскому центру, Адель расплатилась и вышла из машины. Свежий, морозный воздух бодрил. Хлопья снега опускались на её волосы и бомбер, моментально таяли, но не портили настроения. Она предвкушала, как войдёт в теплый кабинет Елизаветы Дмитриевны, нальёт себе чай и спокойно, без всякого давления, отчитается по материалу. Сегодняшний монолог о дружбе будет идеальным. И никаких посторонних. Никаких пустых взглядов. Адель прошла в глубь кабинета, стряхивая с плеч невидимые снежинки, и аккуратно положила на стол аккуратно исписанную тетрадь. В комнате пахло цитрусовым чаем и теплом от радиатора — идеальный контраст с морозной питерской улицей. Елизавета Дмитриевна пробежалась глазами по строчкам, довольно кивая. На её лице отразилось искреннее удовлетворение. — Умница, Адель. Просто отличная работа, прогресс налицо. Кстати, — преподавательница отложила ручку и поверх очков посмотрела на Шайбакова, — как ты относишься к групповым проектам? Адель, совершенно расслабленная, без задней мысли и какого-либо поиска скрытых связей, легко улыбнулась. Она устроилась поудобнее на стуле, сделала глоток из своей термокружки и ответила: — Да хорошо. Я вообще люблю работать в команде, особенно если есть возможность быть лидером, направлять процесс. Мне порой даже проще делать что-то с кем-то в паре, чем в одиночку копаться. Ответственность делится, идеи генерируются быстрее. — Это очень хорошо, — кивнула Елизавета Дмитриевна, в её глазах промелькнул едва заметный, хитрый огонек. — Умение работать в команде и распределять роли — это сильный soft skill. А поработала бы в паре над серьезным проектом по английскому? Если призы действительно стоящие. Адель заинтересованно приподняла бровь. Перспектива какого-нибудь престижного конкурса её всегда манила — это тешило её самолюбие, да и родителям было бы что показать. — Ну, смотря какая тема, конечно, — протянула она, накручивая кудряшку на палец. — А так… почему бы и нет? Наверное, да, я бы вписалась. А что за проект? Елизавета Дмитриевна плавно откинулась на спинку кресла, сплетя пальцы в замок. — Международный грант. Очень серьезный уровень аналитики, презентация на английском, разработка концепта. Победители получают полное финансирование обучения в ряде зарубежных вузов на выбор. Включая штаты. При слове «штаты» Адель на секунду замерла. В памяти мгновенно пронеслись солнечные пляжи, пальмы и то самое видео из Флориды. Сердце предательски ухнуло. — Звучит круто, — признала Адель, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И кто же этот второй человек? Вы сказали «в паре». У вас уже есть кто-то на примете? Елизавета Дмитриевна просто тихо выдохнула, убирая со стола ручку, без каких-либо намёков или лишней загадочности в голосе. — Хорошая девушка, мечтает об этом, но в одиночку не справится. Думаю, ты бы стала отличным компаньоном. Ты пока подумай, хочешь или нет. Работа действительно сложная. Адель задумчиво прикусила губу, глядя в свою термокружку. В голове тут же начали прокручиваться варианты. Кто это мог быть? В их центре было несколько сильных девочек с хорошим уровнем. Но одна мысль, упрямая и колючая, всё равно попыталась пролезть на первый план. «Николаева?» — пронеслось в мыслях, но Адель тут же мысленно отмахнулась от этой глупости, горько усмехнувшись про себя. Нет, вряд ли Николаева. Это просто невозможно. Во-первых, Вика слишком гордая и упёртая, она бы ни за что на свете не согласилась работать с Адель после всего, что между ними произошло, и уж тем более после вчерашней сцены в коридоре. Во-вторых, Николаева в принципе не умеет работать в команде. Слишком много чести для кого-то другого — делить с ней триумф. Она же привыкла быть единственной, лучшей, идеальной ученицей Елизаветы, которая сама всё тащит на своих плечах. Делить с кем-то проект, от которого зависит её будущее? Да Вика скорее сама расшибётся, но сделает всё в одиночку. — Я подумаю, Елизавета Дмитриевна, — Адель подняла глаза и улыбнулась, возвращая себе привычный уверенный вид. — А тема проекта какая? И когда нужно дать точный ответ? — Тема в этом году безумно интересная и очень актуальная, — улыбнулась Елизавета Дмитриевна. — «The Psychology of Modern Aesthetics: How Visual Culture Shapes Youth Identity». Психология современной эстетики: как визуальная культура формирует идентичность молодежи. Тут и дизайн, и социальные сети, и влияние брендов на наше сознание, и урбанистика — те же наши питерские крыши и дворы-колодцы. В общем, для вас, молодых, это идеальная почва, чтобы проявить и креатив, и аналитику. Она поднялась со своего кресла и поправила воротник блузки. — Точный ответ желательно дать сейчас, чтобы я могла отправить заявку. Я пока отойду на пару минут, сделаю нам ещё чаю, а ты посиди и хорошенько подумай. Дверь за преподавательницей мягко закрылась, и Адель осталась в кабинете одна. Она тяжело вздохнула, откинувшись на спинку стула, и уставилась на окно. За стеклом медленно, крупными хлопьями падал первый настоящий снег, припорошивая серые питерские крыши. США. Флорида. Америка. Эта мечта зажглась внутри Адель с новой силой. Она представила, как присылает родителям письмо о зачислении в престижный зарубежный вуз. Представила их лица — наконец-то искренне гордые, без этих вечных упреков и завышенных ожиданий. Наконец-то она получит то самое признание, которого так отчаянно ждала всю жизнь. Она докажет им, докажет всем, что её яркая жизнь — это не просто пустой фасад, а она сама способна на что-то действительно крутое и грандиозное. Но напарник… Адель задумчиво побарабанила пальцами по столу. Да какая, к чёрту, разница? Даже если Елизавета Дмитриевна поставит её с кем-то не самым приятным (главное, что это точно не гордая Николаева, та бы никогда не согласилась). В крайнем случае, всегда можно разделиться. Написать план, забрать себе креативную визуальную часть — презентацию, бренды, анализ соцсетей (в этом Адель не было равных), а напарнику отдать скучную аналитику и текст. Они могут делать всё автономно, общаясь только по переписке. А в самом конце встретиться буквально пару раз, чтобы склеить всё воедино и отрепетировать защиту. Пару раз потерпеть чужое присутствие ради билета в Америку и триумфа перед родителями? Да вообще не проблема. Такое можно и перетерпеть. Адель решительно выпрямилась, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Она готова. Или не готова? Мысли Адель о «разделиться» и «перетерпеть» растворились в воздухе, словно дым. Дверь кабинета распахнулась. Не мягко, не тихо, как обычно. А резко, с хлопком, заставившим Адель вздрогнуть и медленно повернуть голову. Она стояла в проеме, словно вышедшая из глянцевого журнала. Черный плащ. Новый. Свежий, еще не пропитанный питерской сыростью. Он струился по её фигуре, подчеркивая каждую линию. Но всё остальное было до боли знакомо: те же идеально выбритые виски, подчеркивающие острые скулы. Те же тоннели в ушах, в которых поблескивали блики света. Те же серебряные кольца на тонких, длинных пальцах, которые так жадно изучали талию Адель тогда, на крыше. Николаева была воплощением стиля, холодного, хищного, безупречного. Кожаные штаны обтягивали её стройные ноги, а черный бадлон сидел так, словно был второй кожей. Она была шикарна, великолепна и сексуальна до невозможности. Её взгляд — тот самый, янтарный, — прошелся по Адель, медленно, с достоинством, как будто Николаева не просто вошла в кабинет, а ступила на подиум. В этом взгляде больше не было пустоты. В нём был вызов, знание, азарт. Вике не было равных. Адель почувствовала, как внутри всё сжимается. Гордость, гнев, желание оттолкнуть — всё это мгновенно смешалось с жгучей волной восхищения и… чего-то, что Адель боялась назвать. Она скрыто прикусила нижнюю губу, ощущая металлический привкус пирсинга. Это был не случайный визит. Вика явно не «быстро собралась и пришла». Её образ был продуман до мелочей, от выглаженного плаща до идеально уложенных волос. Николаева ждала этот момент. Ждала, когда Адель будет сидеть в кабинете, уязвимая, после того, как Елизавета Дмитриевна оставила её наедине с мыслями о проекте и напарнике. — Николаева, — выдохнула Адель, и её голос прозвучал сдавленно, почти не слышно. Внутри всё клокотало. Она не знала, что сказать. Не знала, как реагировать на этот вызов, на эту красоту, на это предвкушение в янтарных глазах. Все её планы о «раздельном проекте» и «перетерпеть» рухнули. Адель поняла, что эта игра только начинается, и Виктория Николаева пришла на неё не просто ради гранта. Она пришла за ней.

***

Утро Вики действительно началось бодро, но, в отличие от расслабленной Адель, оно было пропитано ледяным напряжением и предельной концентрацией. Это не было просто «проснулась и пошла». Это была подготовка к сражению. К акту капитуляции своей гордости, который Вика собиралась превратить в свой личный триумф. Она стояла перед зеркалом в ванной, и звук триммера в тишине квартиры казался оглушительным. Вика аккуратно выбрила виски, до миллиметра выверяя линию. Это был её ритуал, её способ вернуть контроль. Затем она занялась украшениями: выбрала самые массивные серебряные кольца, холодный металл которых приятно холодил кожу. Она надевала их по одному, словно кастеты, готовясь к встрече с той, кто заставил её сердце биться не по правилам. Планы на жизнь, на Флориду, на спокойное академическое будущее — всё это рассыпалось из-за двух глаз. Один карий, другой голубой. Чёртова Шайбакова. Она не вписывалась ни в один график, ни в одну формулу. Она была системной ошибкой, которую Вика, вопреки здравому смыслу, не хотела исправлять. Вика натянула кожаные штаны — они сидели идеально, подчеркивая дерзость её стиля. Черный бадлон плотно обхватил тело, скрывая всё, кроме линии плеч и шеи. Сверху — новый черный плащ, тяжелый и дорогой, добавляющий образу нотки готической аристократичности. Последний штрих — духи. Горький аромат селективного парфюма с нотами кожи, табака и холодной вишни. Этот запах должен был заполнить кабинет Елизаветы раньше, чем Вика произнесет первое слово. Он должен был лишить Адель пространства для маневра. Всё. Вика была готова. Она не просто шла в репетиторский центр. Она шла покорять Шайбакову. Она знала, что Адель будет там. Знала, что та ждет спокойного урока. И знала, какой эффект произведет её появление. Когда она вышла из дома, первый снег коснулся её лица, но Вика даже не вздрогнула. Внутри неё кипела холодная ярость вперемешку с безумным азартом. Она собиралась доказать этой кудрявой девчонке, что если Николаева решает играть, то она играет по-крупному.

***

И вот она здесь. Распахивает дверь. Видит, как Адель медленно поворачивает голову, как расширяются её зрачки, как она замирает, не донеся руку до лица. Вика молчала, наслаждаясь моментом. Она видела, как Адель скрыто прикусила губу, видела этот секундный шок в её взгляде. Ей не нужно было ничего говорить. Весь её вид — от блеска кожаных штанов до ледяного спокойствия в янтарных глазах — кричал: «Ты думала, что спрячешься? Думала, я проиграла? Смотри на меня». Николаева сделала шаг внутрь, и полы её плаща колыхнулись, принося с собой тот самый аромат, который Адель узнала бы из тысячи. — Привет, Шайбакова, — голос Вики был низким, уверенным и пугающе спокойным. — Слышала, нам предстоит много работы. Не слишком расстроилась?