peony

За окном в очередной раз проносится раскат грома, и Сонхва невольно хмурится — не то чтобы он боялся грозы, но грохот нарушает такую любимую им вечернюю тишину. По стеклам барабанят капельки дождя, и он грустно вздыхает — только недавно окна мыл, не думая, что природа нарушит порядок в его уютной чистоте. Он проходит вглубь комнаты, мягко опускается на кровать и мельком смотрит на часы. Знает, что Хонджун обещал ждать его к семи, и есть еще полчаса, но он соскучился. Хоть они и не могли оторваться друг от друга последние сутки — истосковались за время концерта и перелетов.  Вздох слетает с губ вместе с резким порывом ветра, принесшим через открытое окно несколько бледно-розовых, почти белых лепестков сакуры — в Корее началось цветение деревьев, и Сонхва искренне завидует сам себе, потому что на днях ему удалось вытащить вечно занятого капитана на прогулку. Само собой, ночную — никто не должен узнать, кому принадлежат два силуэта, держащихся за руки и протягивающих друг другу стаканчики из любимой кофейни, попробуя сезонное меню. И никто уж точно не должен понять, кто из них тот силуэт, что пониже, тянущийся губами к чужим, находящимся выше, вместо того, чтобы попробовать шоколадный-айс-латте-и-двойную-порцию-тапиоки-и-клубничный-сироп-пожалуйста вместо привычного айс-американо. Хонджун знает, что вкуснее и слаще Сонхва ничего не будет, убеждается в этом в тысячный, в миллионный раз, мягко сцеловывая остаточную сладость на губах.  В груди что-то урчит, сворачивается в клубочек, подставляясь под поглаживания воспоминаний, и Сонхва подходит к окну, накидывая на плечи плед — хоть и началось цветение, но вечерняя непогода пробирает до мурашек. Опавшие лепестки сакуры ощущаются атласом под подушечками пальцев. Сонхва чувствует какой-то непонятный, невыносимый трепет от наступившей весны, все ощущается так спокойно, по родному-правильно и привычно, но до дрожи и пересохших губ нежно и ярко.  Они не обсуждали это, но оба понимают, что-то изменилось в последние месяцы — Уен шутит, что родители повернули время вспять и вернулись к медовому месяцу. Возможно, он прав, хоть медового месяца у них никогда и не было — просто признали, что притяжение давно вышло за пределы дружбы, и вещи друг друга закономерно начали появляться в общежитиях, где они сами не живут, беспардонно стали возникать вопросы, от которых у Сонхва краснели кончики ушей, а Хонджун многообещающим взглядом помогал замолчать всем, чей интерес превышал границы допустимого. Допустимое, кстати, устанавливалось коллегиально — «нет, Хонджун-а, мы не будем говорить Сану, где продается та смазка, не нужно сомневаться в навыках Уена, мы знаем, что он хорошо умеет искать информацию. Даже слишком хорошо». Вместе с очередным раскатом грома из коридора доносится хлопок входной двери, и Сонхва не оборачивается, знает, что прийти может только один человек — Минги уехал с Юнхо на источники, Уен и Сан… Уен говорил, что они собираются вместе мыть машину, о том, нужно ли будет ее мыть изнутри, Сонхва старается не думать. По крайней мере, он слышал, как Сан обещал «незабываемое свидание» и заверил, что поделится с Сонхва локацией, если все пройдет успешно. Часы на стене сообщают о предельной педантичности — ровно 19:00. — Я хотел порадовать тебя, но вижу, что меня опередили, — Хонджун как можно аккуратнее входит в комнату, стараясь не разбрызгивать капельки дождя с букета огромных белоснежных пионов и взглядом показывает на лепестки сакуры. — Ты чего мерзнешь, Сонхва-я? Сонхва подхватывает букет, склоняет голову к нему, почти касаясь отросшей челкой влажных после дождя цветов. Нежный, очень-очень знакомый запах заполняет легкие — так пахнет их любимый гель для душа, один на двоих каждый раз, когда они в туре, так пахнет кондиционер, когда они лежат на чистых простынях и смотрят очередную дораму, сплетаясь руками, ногами, губами, так пахнет диффузор в студии на маленькой тумбочке у дивана, когда Сонхва дремлет под методичный стук клавиатуры. Так пахнет самый-самый первый букет, который Сонхва получил на следующий день, после того, как с мягкой улыбкой ответил «и я тебя, Джун-и». Их любовь всегда пахнет пионами, и сейчас — свежим воздухом, мокрым асфальтом и почти выветрившимся за день парфюмом Хонджуна, когда он притягивает Сонхва к себе, прижимаясь тесно-тесно.  — Аккуратнее, мы цветы помнем, — на губах Сонхва расцветает улыбка от прикосновений, от знакомых ладоней на талии, и он старается подальше отвести руку с букетом, — а еще… ты мокрый.  Хонджун фыркает, отстраняется и специально трясет волосами — по всей комнате разлетаются брызги, и Сонхва картинно закатывает глаза, бубня под нос, что только недавно мыл зеркала и пол, и стирая с лица долетевшие капли.  — Сонхва-я, мы оба знаем, что завтра ты опять будешь этим заниматься. И послезавтра. И всю неделю наших выходных, — Хонджун шкодливо улыбается, зная, что он прав. Все же шутки о чистоплотности Сонхва не взялись из воздуха, он сам не раз был жертвой, получавшей в руки перчатки и губку и слышавшей «Ким Хонджун, еще раз я увижу свою пижаму в одном ящике с джинсами…» — Я представлял, что могу найти занятия поинтереснее, Хонджун-а, — Сонхва вскидывает бровь, скептически окидывая взглядом капли на полу, — знаешь, ты мне говорил, что на этой неделе у тебя выходной, и в студии тебя ждали только сегодня…  — И что же это за занятия? — огоньки в глазах Хонджуна никуда не пропадают, наоборот, расходятся мелкими искорками, подсвечивая все лицо. — Ты правда думаешь, что я предпочту швабру тебе? — Сонхва считывает настроение, поддается приятной легкости, — знаешь, мы по возрасту пока ближе к подросткам, нежели к пожилой семейке.  — И ты предлагаешь делать то, чем обычно заняты подростки? — А чем они заняты? — Сонхва знает, что может услышать в ответ все, что угодно, поэтому интересуется искренне, с любопытством смотрит и видит, как чужие зрачки буквально коротит от удовольствия. — Прячутся по углам и целуются на улице в темноте? — Хонджун не спрашивает и не утверждает, звучит игриво-зазывающе, но перебивает сам себя, — хотя мы это и делаем иногда. Сонхва закатывает глаза еще раз — для профилактики, улыбается тепло-тепло и разворачивается на пятках, глазами ища в комнате вазу — пионы уже заполнили все пространство тонким ароматом, и хочется, чтобы они прожили как можно дольше. От резкого поворота плед соскальзывает с плеч, стекает на пол, и Сонхва, слыша позади себя восхищенный вздох, улыбается краем губ довольно — часы в зале с Саном не проходят даром. Он готов мерзнуть в коротких пижамных шортах и тонкой майке, если оплатой будет такая реакция. — Ну какой же ты, — он вздрагивает, не ожидая прикосновения теплых губ к местечку, где шея переходит в спину, почти роняя цветы, — красивый, — и еще один поцелуй — на этот раз ниже, в плечо. Сонхва выскальзывает из-под теплого дыхания, смещаясь ближе к стеллажу, где пару мгновений назад удалось заприметить вазу, и, услышав обиженное мычание, разворачивается на звук. Хонджун стоит посреди комнаты наигранно-недовольный, волосы немного пушатся после дождя, почти утопает в оверсайз бомбере собственного дизайна и выглядит, точно очаровательный воробушек, от которого уполз червяк, — Сонхва не может сдержаться и хихикает из-за возникшего в голове сравнения, понимая, кем он в нем является.  Весна определенно его расслабляет и радует. Возможно, потому что когда-то, очень давно, их совместное будущее, ставшее прошлым и настоящим, началось весной, возможно, потому что Хонджун рядом — недаром исследователи говорят, что рядом с любимым человеком мозг почти не думает. Сонхва не знает точно, но уверен, что он именно там, где должен быть, и тот, кем должен быть. Даже если это червяк.  — А ты мокрый. И забавный, — пришло время Хонджуну закатывать глаза. — Между прочим, я мокрый только потому, что кто-то сегодня слишком сладко спал и не мог сказать, где лежат наши зонты. Цветы я забирал уже под проливным дождем. — А на забавного будет… — Сонхва не успевает договорить, потому что его буквально затыкают поцелуем — Хонджун поразительно ловко и быстро подходит к нему, прихватывая за подбородок и притягивая к себе, буквально съедая последнее слово — «оправдания», стараясь не задеть ни букет, ни руку, держащую белую вазочку под стать пионам, — Джун-и, мы рискуем остаться и без букета, и без вазы. Уен-и не будет рад гибели своего подарка при невыясненных обстоятельствах.  Но вопреки своим же возражениям Сонхва отвечает на поцелуй, сминает верхнюю губу и прикусывает ее, слыша в ответ довольное мычание и ловя вздох, когда они отстраняются на секунду, лишь вдохнуть пропахшего дождем воздуха. И по инерции почти притягивает капитана к себе, в самый последний момент понимая, что руки свободны не у него, ощущая не свои свободные руки на бедрах. Прикосновение прошибает — потому что кожа к коже, потому что шорты непривычно короткие, подаренные каким-то брендом в рассылке на день рождения, потому что Сонхва в последнее время ощущает все особенно обостренно-трепетно. — Хонджун-а… Хонджун ослабляет хватку на бедрах, отстраняется на несколько сантиметров от губ и улыбается — Сонхва невольно повторяет улыбку. В глазах к огонькам начало примешиваться что-то терпко-искрящееся, опаляющее и бьющее разрядами. Хонджун кивает, показывая, что слушает, заставляет себя оторвать взгляд от припухших губ — они тоже похожи на пионы, но на ярко-розовые, с шелковистыми лепестками, пахнущими так, что в комнату слетаются все насекомые. Они проверили это на собственном опыте, вместо романтического ужина со свечами и цветами больше часа выгоняя пятерку отчаянных пчел, слетевшихся прошлым летом к ним на аромат. — Хонджун-а, — повторяет Сонхва, — ты же знаешь, сегодня никого не будет здесь, все разъехались. — У всех свидания, если называть вещи своими именами, — Хонджун опять улыбается, и где-то в глазах таится предвкушение, — как и у нас, да? И Сонхва счастливо выдыхает «да», сам подаваясь вперед, сцеловывая любимую озорную улыбку — так Хонджун улыбается только для него, только с ним и только из-за него, чувствует, как по открытым бедрам скребут чужие ногти, и, мягко чмокая в щеку, мотает головой. — Нам срочно нужно разобраться с букетом, иначе потери будут невероятными, — Хонджуну не хочется размыкать руки, но он сам знает, что надо. Они не могут оторваться друг от друга, и, если бы не расписание, концерты, съемки, он уверен, что мог бы стать примером научного открытия, как руки могут прирасти к другому человеку. Он отшагивает назад, давая Сонхва проскользнуть с вазочкой в сторону кухни, и разворачивается, чтобы закрыть окно — Сонхва не любит чувствовать себя «как в холодильнике», а дождь переставать не планирует.  Из кухни слышится шум воды, и спустя пару десятков секунд на пороге появляется букет вместе с Сонхва. У Хонджуна опять перехватывает дыхание — таких красивых людей не может существовать, это невозможно. После душа у Сонхва волосы растрепаны, тоже от влажности — они вдвоем стоят пушисто-лохматые, медовая кожа переливается, лоснится в приглушенном свете лампы, а острый разлет ключиц перерезается лямками майки.  — Красивый, — шепчет Хонджун, — я говорил, говорю и буду это говорить миллионы раз, ты такой красивый. Сонхва почти роняет вазу от неожиданности — он правда слышал эти слова тысячи, возможно, уже миллионы раз, но каждый раз они застают его врасплох, заставляя смущаться и отводить взгляд. Капитан великодушно дает ему поставить пионы на стеллаж, туда, где стоят все фигурки лего, наблюдает предельно внимательно, и во взгляде все искрится от ожидания. Стоит только вазе в целости и сохранности встать на расчищенную полку — пара фигурок была вынуждена поменять место своего жительства, уступая вазе. А следом Сонхва чувствует на талии юркие ладони, которые пробираются под свободный край майки, задевая бока и выбивая неконтролируемый выдох. — Джун-и, ты… — Сонхва вздрагивает от холодного прикосновения, руки еще не согрелись после улицы, им и шанса не дала прохлада в комнате, — а ты… не хочешь сходить в душ?  Глаза в глаза, губы в губы, руки чувствуют, как друг друга почти потряхивает от желания — они вдвоем воспламеняются, тают, несмотря на только закрытое окно. Хонджун знает, что обычно следует за этим предложением, знает и Сонхва, но каждый раз трепет пронизывает, распаляет внутри что-то сродни голоду.  — А если я не хочу тебя отпускать? Может быть, у меня в этот раз будет компания? Тебе, как я вижу, намываться не нужно уже.    Сонхва взвешивает все за и против — он провел в душе минут сорок, только недавно высох, а кожа еще масляная от любимого крема — он тоже с запахом пионов, но сдается под жарким дыханием на шее и под внимательным взглядом из-под длинных ресниц. Короткий кивок служит для Хонджуна зеленым светом — он подхватывает Сонхва под колени, заставляет от неожиданности вскрикнуть, капитан нечасто носит его на руках, хотя, была бы воля Хонджуна, на сцену они выходили бы только так, и хватается покрепче за плечи, одной рукой проводя по затылку, где ладонь так приятно колют коротковатые волосы.   В ванной пар обволакивает, заставляет разнежиться и довольно жмурить глаза. Пока вода набирается, Сонхва сидит на стиральной машине, покачивая ногой, и наблюдает, как Хонджун безуспешно пытается выпутать сережку из футболки, так некстати за нее зацепившейся.  — Сонхва-я, не хочешь помочь? — Неа, — Сонхва знает, что капитан успешно справится с этим пленом — во время смены костюмов на концертах они уже отточили все движения для всех казусов, даже падать, запутавшись в штанах, пока натягивали их научились почти профессионально, — мне нравится смотреть. Сонхва не врет, ему нравится Хонджун. Даже не так — он обожает Хонджуна, обожает его аккуратные пропорции, бедра и то, как излюбленные капитаном джинсы клеш их охватывают, разлетаясь к полу небольшими волнами, как хорошо в атласных рубашках выглядят крепкие мышцы груди и как на этой самой груди приятно лежать, руки, пальцы с всегда накрашенным ногтем, татуировку на бицепсе. Иногда Сонхва кажется, что он готов буквально съесть капитана. Впрочем, в определенных обстоятельствах он этим и занимается — внезапная мысль заставляет неловко кашлянуть. — Ты чего, Сонхва? — Хонджун наконец выпутался из дурацкой нитки на футболке и пытается стянуть как можно аккуратнее джинсы, не размазав по всему полу уличную пыль, намокшую под дождем и скопившуюся на краях штанин, — отвык уже? Сонхва смущенно хмыкает, понимая, что воспоминания его настигли не в самый подходящий момент, и качает головой. Взгляд зависает на торсе и на руках, тянущих джинсы вниз. От горячего пара и от борьбы с футболкой тело покрылось капельками пота, выступившими на гладкой смуглой коже. Язык опережает мозг, поэтому капитан слышит произнесенное почти на выдохе: — Как сказал бы Уен, секси. Сонхва тут же затыкается, понимая, что именно ляпнул. Он любит говорить комплименты, любит озвучивать, что Хонджун ему нравится, что он от Хонджуна буквально кайфует, то же самое делает обычно и Хонджун, но обычно их слова, обращенные друг к другу, звучат не так выраженно. Хонджун не может сдержать смех, и, сняв наконец-то джинсы, ничего не запачкав — гордиться можно, оставшись в одном белье, подходит вплотную к Сонхва. — Я очень рад такой оценке, — в глазах продолжают мерцать искорки, — но, по-моему, ванна набирается не только для меня. Или мы соблюдаем нормы приличия и теперь моемся в одежде? Сонхва фыркает и тут же рвано втягивает горячий воздух — ощущает, как пальцы проводят под кромкой шорт, на внутренней стороне бедра, где кожа самая-самая чувствительная.  — Ну так? — поцелуй в коленку. — Мы что-то будем с этим делать, — еще один — чуть выше, — или мне продолжать раздеваться в одиночестве? И мыться тоже? Сонхва буквально потряхивает от незамысловатых действий, от губ на бедрах, от пальцев под шортами. Горячий от воды воздух совершенно не помогает, Сонхва кажется, что он сгорит заживо. Хонджун смотрит внимательно за его реакцией, а в глазах почти коротит что-то маленькими разрядами — ему нравится до расширенных зрачков и сбившегося дыхания. С Сонхва по-другому никак. Сонхва еще раз выдыхает, думая, что кислорода катастрофически не хватает, и поднимает руки, и Хонджун без слов понимает, что от него требуется — стягивает майку и тут же припадает к груди, она у Сонхва широкая, накачанная, а сжимать ее приятно до мурашек.  — Вообще-то, я думал, что ты просто ее снимешь, — голос подрагивает и почти срывается, когда Сонхва ощущает, как прикусывают сосок.  — Не выглядишь как человек, которого что-то не устраивает, Сонхва-я, — еще один укус, на этот раз нежнее, почти поцелуй. Хонджун кусаться любит, но обычно ему это мешают осуществлять обстоятельства. По скромным подсчетам Юнхо, однажды визажисты жаловались семь раз на засос, который пришлось срочно замазывать перед соло Сонхва при его внезапном обнаружении, а количество шуток в гримерке перевалило за гордую отметку «девятнадцать». — Дай мне, — Сонхва почти хнычет, ощущая, как не скрытую ничем больше кожу поясницы скребут коротко подстриженные ногти, и ерзает, — слезть. И почти сваливается со стиральной машинки — ноги не держат. Хочется списать все на слишком горячий, почти удушающий пар, но оба знают, что причина совершенно в другом. Хонджун подхватывает его, не давая приземлиться на кафель, и смеется, а где-то на задворках сознания приятно растекается мысль, что такая реакция именно на него. Сонхва неловко толкает капитана в плечо — знает же сам, что перед ним устоять невозможно, но сам заливается смехом, понимая, что не устоял во всех смыслах: и несколько лет назад — эмоционально, и сейчас — физически. Хонджун сцеловывает смех с губ, притягивает к себе за талию, проскальзывает руками под резинку шорт и улыбается счастливо-счастливо. Руки укладываются на поясницу, большие пальцы поглаживают ее, ощущаются едва, но для Сонхва каждое прикосновение — разряд в 220 вольт, пробирающий до дрожи. Он тянется к белью, но его руки перехватывают — Хонджун волшебным образом смог незаметно и быстро убрать ладони с поясницы. — А? — Сонхва удивленно вскидывает брови, не ожидая, что его остановят. — Джун-и, все в порядке? — Мы же не торопимся? — Сонхва фыркает и согласно кивает, смотрит вниз — туда, где на его запястьях смыкаются чужие пальцы. Взгляд натыкается на заметный бугорок, скрытый нижним бельем.  — Ты сам уверен в этом? — проворачивает запястье, выскальзывая из цепкого захвата, накрывает горячей ладонью возбуждение. —  Джун-и? Хонджун дергается под опаляющим теплом, подается бедрами вперед, почти толкаясь в него. — Уже нет, — слетает с губ еле слышно, растворяется среди клубов пара.  — Так чего мы ждем? — и Сонхва убирает руку так же резко, как положил ее, шустро стягивая пижамные шорты и разворачиваясь к ванне. — Ты следующий. Сонхва, не думая, опускается в горячую воду и блаженно выдыхает — после холода открытого в комнате окна согреться невероятно приятно, даже если в душе он уже был — добрые и привычные сорок минут. Смотрит внимательно за действиями Хонджуна и неосознанно приоткрывает губы, а зрачки начинают подрагивать. Хонджун стягивает быстро нижнее белье, не глядя кидает его в корзину — он уже наизусть выучил, где в общежитии Сонхва она стоит, не первый год здесь. Он опускается между разведенных торчащих из воды коленей, усаживается лицом к Сонхва и улыбается довольно-довольно, подтягивает к себе ногу, проводя по гладкой голени пальцами. Не отказывает себе в удовольствии — целует в коленку опять, слыша смешок, смешанный с всхлипом.  — Я бы повторил недавний путь, но, боюсь, под водой у меня нет шансов, — Сонхва хочет легонько толкнуть капитана стопой, мол, и речи быть не может, но промахивается. Вместо бедра, которое должно было стать мишенью, стопа касается твердого члена и Сонхва дергается сразу же — толчок хоть и легкий, но Сонхва — не перышко. Вместе с его движением в ванной разносится ничем не заглушенный стон. Хонджун, явно не ожидавший этого, сидит с приоткрытыми губами и абсолютно шальным взглядом. Искорки в глазах приобретают форму пожара.  — Джун-и, все в порядке? Извини, я не рассчитал из-за воды… — Сонхва-я, — перебивают его, голос стал чуть ниже, влажнее, — я понимаю, что мы уже не «не торопимся», но еще пара раз так — и я не отвечаю за свои физиологические возможности.  И вопреки своим же словам Хонджун перехватывает его стопу под водой, с предельной точностью находя ее, и опускает себе на бедро. — О… — Сонхва правда нечего сказать, а припухшие губы округляются. Он ведет по бедру вверх, чувствуя, как чужие бедра подрагивают под касаниями, и легонько нажимает пальцами на основание члена, слыша, как с губ срывается всхлип. — О. — И правда, о. Хонджун еле отдает себе отчет, когда отводит аккуратно чужую стопу в сторону и резко подается вперед, прижимается всем телом к Сонхва. Вода смягчает прикосновения, движения из-за сопротивления становятся гораздо плавнее, обтекаемее буквально, и они стонут в унисон, чувствуя, как соприкасаются. У Хонджуна намокли кончики волос, он до середины спины погружен в воду, руки бессвязно блуждают по чужой талии, ребрам, бедрам. Он благодарит богов — возможно, дизайнеры и правда были благословлены — за такую большую и широкую ванну в этом общежитии. Хонджун, судя по доносившимся до него рассказам, уверен, что они в ванне помещаются идеально — они не самые высокие в группе.  — Джун-и, — срывается с губ Сонхва, — мы еще и мыться пришли. Сонхва быстро, почти хаотично помогает ему намылить голову, целует закрытые веки, пока смывает шампунь и дует на мокрые ресницы, с нежностью смотря, как под горячим дыханием инстинктивно морщится переносица. Пробегает пальцами по груди, по рукам, массирует шею, втирая гель для душа — с пионами, естественно, и в сердце что-то сжимается от того, как капитан подставляется под прикосновения, хватает губами ладони, как только они оказываются недалеко от лица, и целует костяшки. Хонджун не позволяет смыть остатки геля, подается вперед, буквально вжимая Сонхва в стенку ванной, притирается и стонет довольно. Мыться с возбуждением, возможно, и будоражит, но испепеляет, заставляя кусать губы от каждого игривого прикосновения, а Сонхва их любит — знает, как застать капитана врасплох. Одно — к бедрам, одно — к груди, там же остается и маленький поцелуй-укус, еще одно — к чувствительной головке, как бы невзначай.  — Теперь точно все, — Хонджун с придыханием ведет губами по шее, осторожно втягивая кожу — пустить в ход зубы хочется, но нельзя, и чувствует, как Сонхва от этого колотит и пробирает. Он плавится под черными-черными зрачками, которые однозначно доносят послание — Сонхва хочется упиваться, словно он — нектар самый сладкий. Хонджун водит ладонями по талии, сжимает крепко, спускается на бедра и кладет одну руку на тазобедренную косточку, другой придерживаясь за бортик ванны. Ладонь сползает на основание члена, и Сонхва стонет громко, а акустика кафельных стен только рассеивает звук. Ему кажется, что собственный стон почти прошел эхом по комнате. Хонджун толкается бедрами, соприкасается своим возбуждением с Сонхва, и тот почти захлебывается — в буквальном смысле слова — неосознанно дергая головой и по подбородок уходя под воду. Хонджун моментально реагирует, выпрямляется, насколько возможно и встревоженно смотрит. — Знаешь, Хонджун-а, — загнанное дыхание напрочь сбито, и горячий воздух совсем не помогает, — мы же знаем, что ванна… не самое удобное место. В прошлый раз мы почти затопили помещение снизу… — Я аккуратно, Сонхва-я, — в глазах сытость и желание мешаются в бешеную бурю, — и мы с тобой перенесем все в спальню.  И Хонджун правда исполняет свое обещание. Помогает Сонхва, ранее соскользнувшему по стенку ванны, чуть выпрямиться, подбирается ближе, усаживается между разведенных коленей. Между ними почти нет пространства — Сонхва закидывает ноги на чужие бедра, и Хонджун подается вперед, подсаживается еще ближе, хватая ладонью сразу два члена — она не настолько большая, но Сонхва тут же прижимает свою руку с другой стороны и почти скулит. Они соприкасаются всем — ногами, руками, болезненно-жарким возбуждением, и обоих ведет от недостатка кислорода, от горячей воды, от такого родного запаха пионов и от друг друга. Они растворяются в ощущениях, и немного сбивающийся от двух рук темп — подстроиться удается не сразу — не заземляет ничуть, наоборот, сносит голову так, что приходится вспоминать, что еще дышать нужно. — Джун-и, поцелуй меня, — голос срывается, ломается на особенно резком движении, и Хонджун тянется к любимым пухлым губам, въедается в них, прикусывает и толкается языком. Сонхва уже не понимает, что чувствует, скулит в поцелуй — от рук, от языка, от всего капитана. Хонджуну такие звуки льстят, знает же, что именно он их единственная причина. С губ срывается всхлип на грани с хныканьем, когда Сонхва проводит своим языком по его зубам, сжимает неосознанно пальцы на члене, будто стараясь ухватиться за ускользающую реальность. Реальность дергается под его пальцами, Хонджун на грани, как и сам Сонхва.  — Сонхва-я, ты восхитительный, — очаровательная привычка Хонджуна — начинать лепетать в губы безостановочные комплименты, — самый-самый лучший, потрясающий… — Джун-и, — Сонхва жмурится от трепета где-то в левой части груди и думает, что бабочки точно научились мигрировать, — мне совсем чуть-чуть. — Мне тоже, Сонхва-я. Темп становится почти неконтролируемым, удивительно, что им все еще удается синхронизировать ладони. Ванная комната тонет в плеске воды, в мягких всхлипах и «джуни-джуни-джуни», таком нуждающемся-протяжном и ласково-глубоком. Сонхва самостоятельно подается бедрами навстречу, замирает на миг, как и мир вокруг него, и стонет особенно гулко, смотря, как Хонджун прикусывает губу и толкается также резко в их ладони. Среди пены в воде проступают белесые струйки-пятнышки. — Потрясающий тайминг, — Хонджун выдыхает уставше-расслабленно, а в глазах до сих пор пляшут разряды. — Джун-и, — Сонхва неловко отводит взгляд, — это не должно так описываться, — и тянет Хонджуна за плечи на себя, прижимаясь губами к любимой родинке на шее. Хонджун тянется сам, ловит его губы, и поцелуй получается медленным, тягучим и искрящимся обожанием.  — Я люблю тебя, — шепчет Сонхва между поцелуями, и это звучит так просто и так необходимо, как вдох. — Я знаю, — улыбается Хонджун и тут же получает легкий шлепок по плечу, разносящийся гулко по ванной комнате, — знаю, знаю. Я тебя тоже. Очень.  Хонджун напрасно пытается вытянуть его из ванны, Сонхва сейчас — жидкость. После оргазма и двух походов в душ за вечер, размеренного выходного дня и уборки он явно готов мимикрировать под мыльную воду. — Ну же, Сонхва-я, — Хонджун подхватывает его и помогает выбраться из ванны, сразу же закутывая в полотенце. Оно тоже пионами пахнет, — у нас были планы, если ты помнишь… Он замолкает сразу же, получая толчок в плечо и смущенную улыбку, но недаром говорят, что глаза не врут. В глазах Сонхва загорается что-то предвкушающее и очень желающее, и тут же почти растворяется в ласке улыбки. Хонджун ведет его из ванной комнаты в спальню — в ней до сих пор прохладно, но оглушающе хорошо пахнет пионами, укладывает бережно на кровать и присаживается рядом. — Сонхва-я, ты вкусный, но я, знаешь, проголодался, ты хочешь что-то? — Хонджун смотрит с безграничной нежностью и обожанием, гладит чужую щеку и отводит упавшую влажную челку.  Он со всей ответственностью запоминает, что Сонхва попросил принести три чоко-пая — «пожалуйста, не перепутай, шоколадные — Сана, мои — классические», тирамису из холодильника и колу зеро, и возвращается с полными руками еды, роняя ее на кровать. Их набор — сладкое, чипсы и газировка, от питания по правилам далек, но сегодня можно. Тем более, что Хонджун нарушил диету много лет назад — когда впервые прикоснулся губами к губам Сонхва, сладковатым от клубничного бальзама.  Сонхва клубочком сворачивается на коленях сидящего на кровати капитана, дает кормить себя с рук, послушно открывая припухшие губы и жмурясь от трепета, когда чувствует, как в волосы зарывается рука, почесывая кожу головы. Белоснежные пионы почти светятся в темноте и благоухают, пробираясь ароматом под кожу. И, возможно, даже стыдливо отворачиваются, когда спустя полчаса в опустившейся ночи вновь раздастся приглушенный всхлип и прозвучит «да, Джун-и, вот так хорошо».