Верх эгоизма

‎Иван проснулся ровно в семь — привычка, выработанная годами, не отключалась даже после бессонной ночи. Сначала он не понял, где находится, потянулся к соседней подушке — и нащупал пустоту. Холодную. Её не было уже давно. ‎ ‎Сердце ёкнуло — старая, застарелая паника: «Ушла. Снова написала записку и ушла». Но потом он услышал шум воды из ванной. Равномерный, спокойный. И выдохнул. Не ушла. Просто встала раньше. ‎Он сел на кровати, потёр лицо, нашарил на тумбочке запасные очки — основные остались на кухне. Сквозь приоткрытую дверь ванной пробивался свет, слышалось тихое журчание. И больше ни звука. Кира не пела в душе — он заметил это ещё вчера. Или, может быть, она вообще никогда не поёт. ‎ ‎Иван встал, накинул халат, прошлёпал босыми ногами на кухню. Поставил чайник. В голове уже роились мысли — о сегодняшнем дне, о работе, о том, что им обоим к девяти, а времени — вагон. И об Алексее, конечно. Об этом он думал в первую очередь, просто пытался отодвинуть куда-то в дальний угол, чтобы не испортить утро. ‎ ‎Кира вышла из ванной через полчаса. Иван услышал щелчок замка, поднял голову от чашки с кофе — и замер. ‎ ‎— Ого… — выдохнул он, не в силах скрыть удивление. ‎ ‎Она стояла в дверях кухни — уже одетая, в строгую блузку и юбку, волосы уложены, на лице — макияж. Идеальный, профессиональный, ничего лишнего. Синяк, который вчера расползался по скуле лиловым уродливым пятном, теперь был почти незаметен — тоналка, консилер, какая-то магическая женская техника, в которой Иван ничего не понимал. Если не знать — не увидишь. ‎ ‎— Доброе утро. — она улыбнулась — той самой своей улыбкой, «дежурной», за которой пряталось всё, что она не хотела показывать. — Ты кофе варил? Дай глотнуть. ‎ ‎— Доброе… — он подвинул ей свою чашку, всё ещё глядя на неё во все глаза. — Кира… ты как себя чувствуешь? ‎ ‎— Нормально. — она отпила глоток, поморщилась — горько, несахарено. — Голова немного кружится, но это пройдёт. Надо на работу. ‎ ‎— На работу… — повторил он, как эхо. — Кира, может, тебе взять больничный? Ты вчера… ‎ ‎— Вчера я упала. Поскользнулась на гололёде. — перебила она, поставила чашку на стол, посмотрела на него в упор. — Если кто спросит. Я упала, ударилась лицом о ступеньку. Понял? ‎ ‎Иван моргнул. До него дошло — она репетировала. Перед зеркалом, пока умывалась. Отрабатывала историю, улыбку, взгляд. Чтобы никто ничего не заподозрил. Чтобы на работе не начались вопросы. Чтобы Алексей… ‎ ‎— А он? — спросил Иван тихо. — Что, если он придёт сегодня? ‎ ‎— Не придёт. — уверенно ответила Кира, хотя голос чуть дрогнул. — У него сегодня лекции до вечера. Я знаю его расписание. Он не появится раньше шести. ‎ ‎— А после шести? ‎ ‎— После шести… — она отвела взгляд, начала крутить на пальце невидимое кольцо. — После шести мы что-нибудь придумаем. Может, я переночую у знакомой. Или… — она запнулась, бросила на него быстрый взгляд. — Или ты заберёшь меня с работы. ‎ ‎Иван подошёл к ней ближе, осторожно взял за плечи. Посмотрел в глаза — поверх очков, своим особым взглядом, который видел людей насквозь. ‎ ‎— Я заберу. — сказал он твёрдо. — В шесть буду у проходной. Жди. Мы вместе поедем — куда решишь. Хоть к знакомой, хоть к тебе. ‎ ‎— Ко мне нельзя. — покачала головой Кира. — У него ключи. Он может… он придёт, когда захочет. ‎ ‎— Тогда ко мне. — Иван погладил её по плечам, чуть сжал. — Поживёшь у меня. Сколько нужно. А там… решим. ‎ ‎— Вань… — она подняла на него глаза — уставшие, но тёплые. — А ты не боишься? Что он придёт к тебе? ‎ ‎— Пусть приходит. — голос Ивана стал тише, но твёрже. — У меня, знаешь ли, тоже есть кое-какие ресурсы. Если он сунется — мы напишем заявление. ‎ ‎— Он не оставит следов. — горько усмехнулась Кира. ‎ ‎— Тогда я его просто не пущу. — Иван улыбнулся — чудаковато, по-своему. — Замок сменю. Сигнализацию поставлю. Я айтишник, Кира. Мы привыкли решать проблемы, а не создавать их. ‎ ‎Она рассмеялась — первый раз за сутки. Тихо, почти беззвучно, но искренне. Иван смотрел на неё и чувствовал, как на душе становится легче. Она смеётся — значит, всё не безнадёжно. ‎ ‎— Ладно. — она вытерла слёзы — слёзы ли? или просто ресницы защипало? — и кивнула. — В шесть. У проходной. Я буду ждать. ‎ ‎— Я приеду. — пообещал он. ‎ ‎Они собрались вместе — быстро, молча, как два солдата перед боем. Кира надела сапоги на каблуках, накинула пальто, затянула пояс. Иван — пиджак, галстук, очки поправил. В прихожей они столкнулись, и он на секунду замер, глядя на неё. ‎ ‎— Кира… ‎ ‎— М? — она поправляла воротник пальто, не поднимая головы. ‎ ‎— Ты… ничего не забудешь рассказать мне сегодня? — спросил он осторожно. — Про него. Про то, что он делает. Про… всё. Чтобы я знал, как защищать. ‎ ‎Она подняла голову. Посмотрела долго, внимательно. Потом кивнула. ‎ ‎— Расскажу. Не всё сразу… но расскажу. Только ты обещай — не лезь сам. Если что — сразу в полицию, хорошо? ‎ ‎— Хорошо. — он открыл дверь, пропуская её вперёд. — Веди, Кира Анатольевна. У нас рабочий день начинается. ‎ ‎Она вышла на лестничную клетку, оглянулась. Иван — в дверях, в своём дурацком салатовом свитере с горлом и очками на носу. Чудаковатый. Терпеливый. Её. ‎ ‎— Спасибо тебе, Вань. — сказала она тихо. — За… за всё. ‎ ‎— Не за что. — он улыбнулся. — Я тебя люблю. Это как дышать. ‎ ‎Кира сбежала по лестнице — быстро, чтобы не разреветься и не размазать макияж. А Иван стоял в дверях, смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное. Любовь — да. Но ещё и страх. И решимость. И странная, почти детская вера в то, что всё получится. ‎ ‎— Шесть часов… — пробормотал он, закрывая дверь. — Продержись, Кира. Я приду.

***

‎ ‎Кафетерий находился в цокольном этаже, и Кира специально выбрала время, когда там почти никого не было. Она боялась людей сегодня. Боялась взглядов, вопросов, улыбок — любой случайной искры, которая могла разжечь пожар. Но ещё больше она боялась идти по коридору одна. Однако деваться было некуда — коллега, с которой она обычно обедала, ушла на больничный, а других компаний Кира избегала уже давно, отвыкла. ‎ ‎Она шла по длинному коридору первого этажа, неся в руке стаканчик с чаем и маленький бутерброд, который так и не надкусила. Каблуки цокали по кафелю — мерно, успокаивающе. Она почти поверила, что день пройдёт нормально. Что она справится. ‎ ‎А потом она увидела его. ‎ ‎Он стоял у окна в торце коридора — в тёмном пальто, с сигаретой в руке, хотя курить здесь было запрещено. Алексей. Её ночной кошмар. Её тюремщик. Он смотрел прямо на неё — медовые глаза сузились в щёлочки, на губах застыла та самая улыбка, от которой у Киры подкашивались колени. Не от нежности. От страха. ‎ ‎Ноги стали ватными. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, потом ухнуло вниз, в холодную пустоту желудка. Она остановилась как вкопанная, не в силах сделать ни шагу вперёд. Стаканчик с чаем задрожал в руке — горячая жидкость плеснулась через край, обожгла пальцы, но она не почувствовала. ‎ ‎— Здравствуй, дорогая. — он говорил тихо, почти ласково, но за этой лаской — кобра. — Соскучилась? ‎ ‎Кира открыла рот, чтобы что-то сказать — «уйди», «помогите», «не подходи» — но голос пропал. Вместо слов — беззвучный хрип. Алексей докурил, бросил окурок в урну, сделал шаг к ней. Она — шаг назад, вжалась спиной в стену. Стаканчик выпал из руки, чай разлился по полу тёплой лужей. ‎ ‎— Тише, тише… — он подошёл вплотную, обхватил её за талию — якобы нежно, на самом деле — железной хваткой. — Не надо устраивать сцен. Люди смотрят. ‎ ‎Она оглянулась — по коридору действительно ходили сотрудники, кто-то уже оборачивался, но никто не вмешивался. Свои разборки? Не их дело. Кира почувствовала, как её затягивает в старый, знакомый ужас — безвыходность, изоляция, полное бессилие. ‎ ‎— Пусти… — выдохнула она наконец. — Пусти, Лëш. Я закричу. ‎ ‎— Не закричишь. — он наклонился к самому уху, зашептал — горячо, зло, вкрадчиво. — Ты сейчас едешь со мной. Добровольно. И твой очкарик не пострадает. ‎ ‎Кира замерла. Лёгкие сдавило, будто он уже сжимал её горло, хотя его руки лежали на талии. Иван. Он сказал про Ивана. ‎ ‎— Что… что ты сделаешь с ним? — прошептала она, не глядя ему в глаза. ‎ ‎— А ты как думаешь? — Алексей усмехнулся, провёл пальцами по её спине — якобы успокаивающе, на самом деле — угрожающе. — У меня, знаешь ли, друзья в нужных местах. Если я скажу, что этот… интеллигент… домогался к сотрудницам, его уволят в тот же день. А если я захочу, чтобы он пропал… — он пожал плечами. — Люди пропадают каждый день, Кира. ‎ ‎Ей стало холодно. Не от сквозняка — от осознания, что он серьёзен. Он действительно может это сделать. У него есть связи — она знала, он не раз хвастался. Полиция, знакомые в университете, какие-то тёмные личности. Иван — один, беззащитный, с его чудаковатой терпеливостью и верой в добро. Его раздавят. Сотрут в порошок. И она будет виновата. ‎ ‎— Не трогай его… — голос сломался, превратился в мольбу. — Пожалуйста… я сделаю что хочешь. Только не трогай Ивана. ‎ ‎— Что, уже на «ты»? — Алексей скривился. — Успели познакомиться поближе? Я же говорил — шлюха… ‎ ‎— Не надо… — она закрыла глаза, сжалась. — Я поеду. Только… дай мне собрать вещи. Сказать, что… ‎ ‎— Ничего ты не будешь говорить. — он сжал её талию сильнее, почти до боли. — Скажешь, что плохо себя чувствуешь, возьмёшь отгул. И пойдёшь со мной. Тихо. Без истерик. ‎ ‎Кира смотрела на него — в эти глаза, в которых не было ни капли мёда, только желчь и злоба. Она знала, что если сейчас поедет с ним — не вернётся. Не к Ивану. Не на работу. Может быть, вообще никуда. Но если не поедет — он уничтожит Ивана. А этого она пережить не могла. ‎ ‎Она кивнула. Один раз. Коротко. Как приговорённый кивает палачу. ‎ ‎— Хорошо… — прошептала, не поднимая глаз. — Я поеду. Только… отпусти меня, я скажу секретарше… ‎ ‎— Иди. — он разжал руки, но взглядом пригвоздил к месту. — Но если ты попытаешься сбежать или позвонить своему ублюдку… — он многозначительно замолчал, погладил свой телефон в кармане. — Ты поняла. ‎ ‎Кира развернулась. Ноги не слушались, но она заставила себя идти — ровно, не оглядываясь, хотя спиной чувствовала его взгляд. Прошла мимо секретарши на ресепшене, выдавила из себя улыбку: «Плохо себя чувствую, возьму отгул». Та кивнула — мало ли, у всех бывает. ‎ ‎В лифте, когда двери закрылись, Кира прислонилась к стене и зажмурилась. В голове билась одна мысль: Иван. Он обещал быть в шесть. Он приедет, а её не будет. Он начнёт искать, позвонит, а она не ответит. А потом… ‎ ‎— Прости, Вань… — прошептала она в пустоту кабины. — Прости меня… ‎ ‎Она не взяла сумку. Только накинула пальто и вышла на улицу в своих рабочих туфлях, в голову банально не пришла мысль переобусться, и села в его чёрную машину, которая ждала у служебного входа. Алексей за рулём. Улыбается. Заводит двигатель. ‎ ‎— Молодец, Кира. — говорит, трогаясь с места. — Умная девочка. Я же говорил — без меня ты никто. ‎ ‎Кира молчит. Смотрит в окно. На серое небо, на мокрый снег, на людей, которые идут по своим делам и не знают, что она сейчас уезжает — может быть, навсегда. В кармане — телефон. Она чувствует его тяжесть, но не смеет достать. Алексей следит. Он всегда следит. ‎ ‎— Куда мы едем? — спрашивает она, не оборачиваясь. ‎ ‎— Туда, где тебя никто не найдёт. — он усмехается. — Отдохнёшь. Подумаешь над поведением. ‎ ‎Машина сворачивает со двора, вливается в поток. Кира смотрит на часы на панели — 13:42. До шести ещё четыре часа. Иван ещё не знает. Ничего не знает. ‎ ‎Она закрывает глаза и молится — кому? Богу? Судьбе? Ивану? — только бы он не пришёл. Только бы не начал искать. Только бы остался жив. ‎ ‎Загородный дом Алексея находился в часе езды от города. Кира знала о нём — он упоминал как-то, в первые месяцы их отношений, когда ещё играл роль заботливого и внимательного мужчины. Тогда она думала: «Как здорово — иметь свой дом, лес рядом, тишина». Теперь эта тишина казалась ей звенящей, вязкой, как смола. Тишина, в которой никто не услышит её криков. Он вёл её в дом под руку — внешне почти галантно, будто они пара, приехавшая на романтический уикенд. Но пальцы его впивались в её локоть так, что на коже останутся синяки. Кира шла молча, не глядя по сторонам — белый свет, деревянные стены, запах сырости и старых ковров. Она чувствовала, как за ней захлопывается не дверь, а крышка её собственного гроба. ‎ ‎— Нравится? — спросил он, кивнув на интерьер. Голос — спокойный, почти дружеский. — Я тут всё сам делал. Полы, стены, камин. Настоящий, дровами, как ты хотела. Раньше тебе тут нравилось. — проходя мимо Киры в глубь дома. ‎ ‎Кира молчала. Ей было не до интерьеров. Она стояла посреди гостиной, вжав плечи, чувствуя, как холод от неотапливаемого пола проникает сквозь подошвы туфель. На ней всё ещё была рабочая блузка — тонкий шёлк, не спасающий ни от холода, ни от его взгляда. ‎ ‎— Раздевайся. — голос — спокойный, почти будничный. ‎ ‎Она замерла посреди прихожей, всё ещё в пальто, в сапогах, с застывшими на лице следами туши. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Ты глухая, Кира? — он шагнул к ней, взял за воротник пальто, резко дёрнул вниз, срывая с плеч. — Я сказал — раздевайся. Или мне помочь? ‎ ‎Пальто упало на пол. Кира вздрогнула, прижала руки к груди. Он смотрел на неё — медовые глаза потемнели, стали почти чёрными в тусклом свете. ‎ ‎— Туфли — кивнул он вниз. ‎ ‎Она наклонилась, выскользнув из чёрных лодочек осталась босиком на холодном полу. ‎ ‎— Всё. ‎ ‎— Я сказал — раздевайся. — его голос стал тише, опаснее. — Полностью. ‎ ‎Кира подняла на него глаза. В них — мольба, которую он не видел или не хотел видеть. ‎ ‎— Лёша, пожалуйста… ‎ ‎— Не надо «пожалуйста». — он подошёл вплотную, взялся за верхнюю пуговицу её блузки и рванул. Пуговица отлетела, звякнула о кафель. — Я сказал — делай. Или я сделаю сам. Но тебе не понравится. ‎ ‎Она закрыла глаза. Руки задрожали сильнее, но она расстегнула остальные пуговицы — медленно, как в замедленной съёмке. Стянула блузку с плеч, бросила на пол. Осталась в чёрном лифчике и строгой юбке-карандаш. ‎ ‎— Юбку. — скомандовал он. ‎ ‎Молния сбоку — натужно, с хрустом. Юбка упала к ногам. Теперь она стояла перед ним в одном белье — чёрном, не соблазнительном, скорее деловом. Босая, дрожащая, с синяком на скуле, который уже начал желтеть по краям. ‎ ‎— Хорошая девочка. — он провёл ладонью по её плечу, спустился ниже, сжал локоть. — Видишь? Не так сложно. Просто слушаться. Садись на диван. ‎ ‎Она села. Спина прямая, взгляд в пол. Руки — на коленях, как он велел. Она уже выучила эти правила — за год с ним она выучила много правил. Не смотреть в глаза. Не перебивать. Не плакать, если не разрешили. Не надеяться на пощаду. ‎ ‎Алексей сел рядом. Слишком близко — бедро касается её бедра, рука ложится на колено, сжимает — не больно, но предупреждающе. Он дышит ей в щёку, и пахнет от него табаком, дорогим одеколоном и чем-то ещё — металлом, что ли. ‎ ‎— Знаешь, Кира, почему так получилось? — он говорил тихо, вкрадчиво, почти ласково — и от этого становилось только страшнее. — Потому что ты перестала меня слушаться. Раньше ты была такой покладистой. А потом… — он усмехнулся, и она почувствовала это — как его пальцы сжались сильнее, почти до хруста. — Потом появился этот очкарик, и ты решила, что можешь делать что хочешь. ‎ ‎— Это не из-за него… — прошептала она, и голос сорвался — то ли от страха, то ли от боли. — Я… ‎ ‎— Молчать. — его ладонь переместилась на её затылок, пальцы сжали волосы у корней — не вырывая, но предупреждая. Больно, но терпимо. Она научилась терпеть. — Когда я говорю — ты слушаешь. Когда я спрашиваю — ты отвечаешь. И не перебиваешь. Поняла? ‎ ‎Кира кивнула. Слёзы катились по щекам — горячие, солёные, но она не вытирала. Боялась пошевелиться. Боялась, что любое движение будет воспринято как неповиновение. ‎ ‎«Воспитание» началось с пощёчины. Не сильной — скорее унизительной. Алексей бил методично, не торопясь, словно выполнял скучную, но необходимую работу — как будто чистил картошку или перебирал крупу. Он знал, куда бить, чтобы было больно, но без следов. Ладонью — по щекам, по губам. Кулаком — в плечо, в живот. Не сильно, но достаточно, чтобы Кира согнулась пополам, хватая ртом воздух. ‎ ‎Первый удар пришёлся в скулу — левую, ту, где ещё не до конца сошёл синяк от вчерашнего. Кира вскрикнула — коротко, сдавленно — и зажала рот ладонью, потому что кричать нельзя. Крики его бесят. Он может бить дольше, если она кричит. ‎ ‎— Надо было только слушаться меня. — тихо, почти с удивлением, говорил он, нанося следующий удар — в плечо, так, что она отлетела к спинке дивана. — Это не так и сложно, милая. Быть послушной. Не врать. Не бегать по мужикам. ‎ ‎Она не отвечала. Сжалась в комок, прикрыла голову руками — бесполезный, детский жест. Он отвёл её руки, зажал запястья одной своей ладонью, второй продолжал бить — по рёбрам, по животу, по бёдрам. Она слышала, как что-то трещит это ткань — или это её собственные кости? ‎ ‎Между ударами он поглаживал её. По голове — нежно, как ребёнка. По щеке — тыльной стороной ладони, стирая слёзы. И шептал: ‎ ‎— Я же тебя люблю. Ты знаешь? Я тебя очень люблю. Если бы не любил — разве бы я так старался? Разве бы я тратил на тебя время? ‎ ‎Кира дрожала. Всё тело трясло — от боли, от холода, от унижения. Она лежала на боку, поджав колени к животу, и смотрела в одну точку — на ворс ковра, где ползал маленький паучок. Паучок был крошечным, почти незаметным, и она почему-то завидовала ему: он мог уползти. А она — нет. ‎ ‎— Слушаться — это так сложно, Кира? — Алексей взял её за подбородок, приподнял лицо, заставил смотреть на себя. Его глаза — медовые, красивые — смотрели на неё с той самой смесью злости, ревности и странной, извращённой нежности. — Я же о тебе забочусь. Я тебя люблю. А ты… ты меня предала. ‎ ‎— Я не предавала… — прошептала она разбитыми губами. — Я… я просто хотела… ‎ ‎— Что ты хотела? — он перебил, резко — и его голос вдруг стал мягче, почти ласковым. — Свободы? Свобода — это иллюзия, Кира. Без меня ты — никто. Никто тебя не полюбит. Никто не захочет. Только я. Я тебя терплю. Я тебя выношу. И ты должна быть мне благодарна. ‎ ‎Он наклонился, поцеловал её в лоб — долгим, сухим поцелуем. Кира вздрогнула, замерла. Этот поцелуй — после всего — был страшнее удара. Потому что он размывал границы. Потому что после него она переставала понимать: он мучитель или любовник? Палач или спаситель? ‎ ‎— Отдохни. — он встал, поправил воротник рубашки, стряхнул пепел на ковёр. — Я принесу тебе поесть. И подумай над своим поведением. ‎ ‎Шаги — тяжёлые, хозяйские — зазвучали по паркету, потом стихли. Хлопнула дверь кухни. Кира осталась одна в полутьме, на диване, в разорванном белье — с разбитыми губами, со свежими синяками, с болью в теле и пустотой в душе. ‎ ‎Она не двигалась долго. Может, минуту. Может, час. Смотрела на паучка, который всё ещё ползал по ковру — маленький, чёрный, свободный. Потом медленно села, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Замерла. ‎ ‎В голове — тишина. Такая же звенящая, как за окном. Ни мыслей, ни чувств — только тупая, ноющая боль и страх, который стал её постоянным спутником, её воздухом, её кровью. ‎ ‎Телефон. Он забрал его у неё ещё в машине — вытащил из сумки, даже не спросив, даже не взглянув. «Верну, когда заслужишь» — сказал тогда, усмехнувшись. Теперь он лежит, наверное, в кармане его куртки или в бардачке машины. Нет связи. Нет Ивана. Нет надежды. ‎ ‎За окном совсем стемнело. Где-то далеко, в городе, на часах было уже почти шесть. Иван садился в машину, ехал к проходной, искал её глазами. Не находил. Набирал номер — и слышал безжизненный голос автоответчика. А она здесь, в этом доме среди леса, слушала, как за стеной Алексей грохочет кастрюлями, разогревая им ужин. ‎ ‎Она слышала, как он разговаривает по телефону — с кем-то, весело, непринуждённо, будто ничего не случилось. Смеётся. Шутит. ‎ ‎— Вань… — прошептала она в пустоту. — Не ищи меня. Пожалуйста… не ищи…