Верх эгоизма

‎Кира спала урывками — не больше двух часов, чувствуя, как тело становится одной сплошной болью. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и каждый вздох отдавался тупой пульсацией в рёбрах, в плече, в скуле. Сон был тяжёлым, без сновидений — провал, из которого она выныривала каждые полчаса, чтобы услышать тишину и снова провалиться. ‎ В комнате было темно — плотные шторы не пропускали даже лунного света. Кира не знала, который час. Телефон остался в машине, часов на стене не было, время застыло, превратилось в вязкую массу, которая тянулась бесконечно. ‎А потом — хлопок двери. ‎ Резкий, громкий, от которого Кира подскочила на кровати, мгновенно проснувшись, и тут же зашипела от боли — рёбра отозвались острой вспышкой. Она вжалась в спинку кровати, нашаривая руками одеяло, чтобы прикрыться, хотя знала — бесполезно. ‎— Не спишь? — голос Алексея — спокойный, почти довольный. — А я вот не могу. Думаю о тебе. Всё думаю. ‎ Он включил ночник — тусклый жёлтый свет упал на кровать, на его лицо, на её — испуганное, разбитое. Он стоял в дверях в одной футболке и домашних штанах, босиком. В руке — ничего. Только взгляд — тяжёлый, требовательный. — Лёша... — Кира сглотнула, голос сел. — Лёша, пожалуйста... дай мне сегодня отдохнуть. Я не могу... ‎— Не можешь? — он шагнул в комнату, и дверь за ним закрылась — А кто тебя просит? Я, кажется, ещё не всё сказал. Не всё объяснил. ‎ Он подошёл к кровати. Кира попятилась, вжалась в изголовье, натянула одеяло до подбородка. Алексей усмехнулся, сел на край кровати, провёл рукой по её ноге поверх одеяла. — Ты моя. Помнишь? — тихо, ласково. — Моя. Каждый сантиметр. Каждая клеточка. Я имею право. Потому что люблю тебя. ‎— Это не любовь... — вырвалось у Киры. Она сама не ожидала, что скажет это — тихо, сорванно, но отчётливо. ‎ Алексей замер. На лице — удивление. Потом — тень чего-то тёмного, опасного. — Что ты сказала? — он наклонился ближе, вглядываясь в её лицо. — Я сказала... — Кира зажмурилась на секунду, потом открыла глаза — в них стояли слёзы, но голос не дрожал. — Что это не любовь. Любовь не причиняет боль. Любовь... не бьёт. ‎— Ах, вот как... — он выпрямился, усмехнулся — невесело, зло. — Это твой очкарик надоумил? Научил тебя, что такое «настоящая любовь»? — он сплюнул эти слова, будто они были горькими. — Книжки читать надо меньше, Кира. И слушать меня — больше. ‎ ‎Он сорвал одеяло одним рывком. Кира осталась в одной футболке, которую он дал ей перед сном — большую, мужскую, до колен. Под ней — ничего. Она инстинктивно прикрылась руками, сжалась. — Не надо... — шепотом. — Пожалуйста... ‎— Надо. — он навалился на неё, прижал плечи к кровати, навис сверху. — Надо, Кира. Ты забыла, кто ты. Забыла, чья ты. Я помогу тебе вспомнить. ‎ Она попыталась оттолкнуть его — упёрлась ладонями ему в грудь, попыталась выскользнуть из-под него. Но руки были слабыми, дрожащими, а он — сильным, тяжёлым, неподвижным. Он даже не пошевелился, только усмехнулся, глядя на её жалкие попытки. ‎— Сопротивляешься? — в голосе — удивление, почти восхищение. — Смелая. Я думал, ты уже сломалась. Но нет... ещё есть порох. — он перехватил её запястья, прижал к кровати над головой. — Мне это нравится. Знаешь? Когда сопротивляются... это интереснее. ‎ Кира дёрнулась — сильнее, отчаяннее. Из груди вырвался сдавленный крик, но дом был далеко от города, соседей нет, никто не услышит. Она билась под ним, как птица в клетке — бесполезно, жалко, надрывно. Он держал её одной рукой — легко, играючи — второй стянул с неё футболку, оголяя тело, покрытое синяками — вчерашними, сегодняшними. ‎— Смотри. — он сжал её подбородок, заставил посмотреть на себя. — Смотри на меня. Не отводи глаза. ‎ Она смотрела. В медовые глаза, которые теперь казались ей глазами зверя. В них не было ни капли той нежности, которую он симулировал днём. Только голод. Только власть. Только желание — сломать. Подчинить. Заставить повиноваться. — Ты — моя. — повторил он, вжимаясь в неё. — Повтори. — Нет... — выдохнула она, и в этом «нет» было всё — и боль, и страх, и отчаянная, почти безумная надежда. — Повтори! — он ударил — не сильно, скорее для острастки, по щеке. Голова Киры дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело. Она не заплакала — слёзы закончились. Только злость, глухая, беспомощная, поднималась откуда-то из глубины. ‎— Нет... — повторила она, глядя ему в глаза. — Я не твоя. Никогда больше не буду твоей. ‎ Алексей замер. А потом — улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени. Теперь от неё сводило живот страхом. ‎— Ну что ж... — тихо сказал он. — Значит, я плохо старался. Придётся повторить урок. ‎ Он не торопился. Он брал своё — медленно, методично, смакуя каждое движение, каждый её всхлип, каждую беспомощную попытку вырваться. Кира билась под ним, царапалась — оставляла полосы на его плечах, на спине, но он не замечал. Или не придавал значения. Он был сильнее — намного сильнее, и она это знала. — Бейся, бейся... — шептал он, вжимая её в матрас. — Мне нравится. Злая Кира — красивая. Но ты всё равно сдашься. Все сдаются. ‎Кира зажмурилась. Не видеть. Не чувствовать. Уйти внутрь себя, в ту точку, где его нет, где нет боли, где нет этого дома, где есть только темнота и тишина. Она не знала, сколько это длилось — минуты, часы, вечность. Каждое прикосновение отдавалось тошнотой, каждое движение — новой вспышкой боли. Но она не кричала. Она научилась молчать. Молчать было единственным способом не дать ему победить окончательно. ‎ А когда он закончил — так же внезапно, как и начал, — он просто откатился в сторону, лёг на спину, закурил. Кира лежала рядом, глядя в потолок, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная слеза. Одна. Больше не было. — Ты сильная. — сказал он, выпуская дым в потолок. — Я это всегда в тебе любил. Но ты всё равно сломаешься. Рано или поздно. Все ломаются. ‎Он встал, накинул халат, вышел. Не оглянулся. Дверь не закрыл — оставил приоткрытой, как напоминание: ты никуда не денешься. ‎ Кира лежала неподвижно. Смотрела в потолок, на которого не было. Дышала — медленно, тяжело. В голове — пустота. Только одно имя — как заклинание, как молитва, как последний луч света в кромешной тьме. — Ваня... — прошептала она губами, которые уже не чувствовали боли. — Ваня... ‎Где-то там, в городе, он искал её. Он не знал, где она. Но она знала — он не остановится. Потому что он — Иван. Потому что он любит. Потому что он — её единственная надежда. ‎ А в доме снова стало тихо. Только тикали где-то на кухне часы — мерно, равнодушно. И где-то далеко — за стеной — Алексей смотрел новости.

***

‎А в городе Иван набрал номер Махаила Андреевича. Друг детства, полковник полиции. Трубку взяли не сразу. ‎ ‎— Миш, извини, что поздно. Мне нужна помощь. ‎ ‎— Валяй. ‎ ‎— Пропал человек. — Иван сжимал телефон так, что пальцы побелели. — Кира Шемаханская, моя... коллега. Её забрал её сожитель. Мне нужен адрес. И — если сможешь — поддержка. ‎ ‎— Прямо сейчас? ‎ ‎— Прямо сейчас. — голос Ивана был твёрже стали. — Потому что если я не успею... он не договорил. ‎ ‎— Жди. Я перезвоню. ‎ ‎Иван откинулся на спинку сиденья. Машина стояла у её работы — пустой, тёмной, закрытой. Он смотрел на часы — половина десятого вечера. Она пропала уже семь часов. Он не спал, не ел, не мог думать ни о чём, кроме неё. Иван ждал. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в вечность. Он сидел в машине у тёмного здания Росгидромета, сжимая руль так, что костяшки побелели. В голове — бешеный галоп мыслей, одна страшнее другой. Что, если он опоздает? Что, если Алексей уже сделал то, о чём молчат её глаза каждый раз, когда она приходит на работу с новыми синяками? Телефон завибрировал — резко, громко, заставив его вздрогнуть. Иван схватил трубку, даже не взглянув на экран. — Да? — Иван, это Михаил. — Голос спокойный, деловой, без лишних эмоций. Полковник полиции не привык паниковать. — Есть информация. Иван замер, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле, мешая говорить. — Слушаю. — Твой сожитель... — начал Михаил, и Иван внутренне скривился, зубы сжались до боли. «Твой сожитель» — как будто это его, Ивана, сожитель. Как будто этот урод имеет к нему хоть какое-то отношение. — Он не мой сожитель. — Перебил Иван — жёстко, резко, не сдерживаясь. — Это её... это сожитель Киры. Не мой. На том конце провода — короткая пауза. Михаил, видимо, усмехнулся — по-дружески, понимающе. — Ладно, ладно, не кипятись. Её сожитель, значит. Телефон твоей Шемаханской запеленговали. — Михаил прокашлялся. — Он находится в часе езды от Москвы. Глухая деревня, практически лес. Там дачные участки, зимой почти никто не живёт. Летние домики, понимаешь? Сейчас там пусто. Идеальное место, чтобы... — он не закончил, но Иван и так понял. Кровь отхлынула от лица. Иван представил — холод, темноту, пустые дома, занесённые снегом дороги. И её — одну, в этом мёртвом лесу, с этим чудовищем. Схватился за ручку двери, собираясь вылететь из машины. — Адрес. — Голос сел, стал хриплым. — Михаил, дай мне адрес. — Я дам. Но ты меня послушай сначала. — Михаил говорил медленно, весомо, как учитель с нерадивым учеником. — Ты не поедешь туда один. — Это ещё почему? — Иван уже заводил двигатель, бросая телефон на панель и включая громкую связь. — Потому что я тебя знаю, Ваня. — Голос Михаила стал мягче, почти отеческим. — Ты поедешь, начнёшь геройствовать, а этот... сожитель... может быть вооружён. Или просто сильнее тебя. Ты не боец, Ваня. Ты — интеллигент в очках. Не лезь на рожон. — Мне плевать, боец я или нет. — Иван вылетел со стоянки, даже не пристегнувшись. — Она там. Одна. С ним. Ты понимаешь, что он с ней делает? Ты видел её синяки? — Я видел протоколы. — Спокойно ответил Михаил. — Два административных, оба прекращены за примирением сторон. Я знаю, кто такой Алексей. Его кто-то покрывает, но это уже моя забота. Мои опера уже выехали. — Опера? — Иван усмехнулся — горько, нервно. — Ты представляешь, сколько времени это займёт? Оформление, приказы, выезд... она этого времени может не пережить. — Они уже выехали. — Михаил вздохнул. — Я не вчера родился. Как только получил координаты — поднял людей. Но, Ваня... ты не должен ехать впереди них. — Слишком поздно. — Иван сбросил вызов и нажал на газ. Машина рванула вперёд, в темноту, в снег, в неизвестность. Иван вбил в навигатор адрес, который успел высветиться в сообщении от Михаила. Час езды. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд. Каждая из них — вечность. Дорога была ужасной. Снег, который днём только начинался, теперь валил стеной. Дворники едва справлялись, машину заносило на поворотах, но Иван не сбавлял скорости. Он не думал об аварии, не думал о том, что может не доехать — только о ней. О Кире. Он прокручивал в голове их утро — как она стояла на кухне, замаскировав синяк, как улыбалась своей дежурной улыбкой, как сказала «в шесть у проходной». Он не успел. Он опоздал на шесть часов— пока ждал, пока звонил, пока искал. Если с ней что-то случится... Иван не договорил мысль. Отказался додумывать. — Держись, Кира... — повторял он как мантру, вдавливая педаль газа в пол. — Я еду. Я почти рядом. В навигаторе пискнуло — оставалось двадцать минут. Потом пятнадцать. Потом десять. Дорога стала уже — грунтовка, занесённая снегом, едва различимая между деревьями. Иван заглушил двигатель, вышел из машины — и провалился в тишину. Лес. Темнота. Снег скрипит под ногами. Вдалеке — огонёк. Дом. Тот самый, куда указывали координаты. Иван достал телефон — связи не было. Чёрт. Он пошёл вперёд — не по дороге, а напрямик, через сугробы, не чувствуя холода. Он не знал, что скажет, когда войдёт. Не знал, сможет ли справиться с Алексеем. Знал только одно: он не оставит её там. Даже если придётся пожертвовать собой. Из леса, со стороны дороги, послышался гул мотора — черная гражданская машина. Опера Михаила? Слишком быстро. Но Иван не стал ждать. Он шёл к дому, в котором горел свет, и сердце его колотилось где-то в горле. — Держись, Кира... — прошептал он, сжимая кулаки. — Я здесь. Михаил понимал, что вызывать официальную группу захвата — значит поднимать шум, привлекать внимание, тратить время на оформление документов и согласования. Алексей мог заметить что-то неладное и скрыться, а заодно — сделать что-то с Кирой. Поэтому полковник действовал иначе. Он выслал своих оперов. Четверых. Лучших. Двоих пришлось выдернуть из дома — отрывать от ужина, от семей, от тихого вечера перед телевизором. Но никто не жаловался. Сказали коротко: «Понял, выезжаю». И через двадцать минут уже сидели в машинах, проверяли оружие, слушали короткий инструктаж. Машины оперов остановились в сотне метров от дома, за поворотом, где их не было видно из окон. Фары погасили, двигатели заглушили. Тишина — только снег скрипит под ногами да ветер гуляет между сосен. Четверо мужчин в тёмной одежде бесшумно выбрались из автомобилей, проверили оружие, переглянулись. Старший группы, капитан с нашивками за выслугу лет, поднёс к глазам ночной бинокль и начал сканировать местность. Дом стоял на отшибе — старый, двухэтажный, с покосившимся крыльцом и облупившейся краской. В окнах первого этажа горел тусклый свет — торшер или настольная лампа. Второй этаж тонул в темноте. — Чисто снаружи, — шепнул капитан в рацию. — Машин нет. Следов на снегу — одна пара, свежие, к крыльцу ведут. — Внутри двое? — спросил голос Михаила в наушнике. — Не вижу. Пока — только свет в одной комнате. Ждём команды. — Ждите, — ответил полковник. — Я сейчас подъеду, хочу сам... Он не договорил. В бинокль капитан увидел, как с другой стороны дома — там, где, видимо, был чёрный ход — скользнула тень. Тонкая, быстрая, почти сливающаяся с темнотой. Человек. Мужчина. В пальто, без шапки, без перчаток. Поднялся на крыльцо, толкнул дверь — и исчез внутри. Капитан выругался сквозь зубы. — Михаил Андреевич, у нас проблема. Гражданский зашёл в дом. Через чёрный ход. В машине, которая только что подъехала к оперской группе, Михаил услышал это сообщение и замер. Потом шумно выдохнул, сжал руль так, что побелели костяшки, и прошипел в эфир: — Сука! Ты хоть раз можешь меня послушать?! Герой-любовник! Он выключил зажигание, вылетел из машины, не надев даже шапки, и быстрым шагом направился к опергруппе. Снег скрипел под его тяжёлыми ботинками, пар клубился изо рта. Лицо было мрачным — тот случай, когда профессионал понимает, что план рухнул, и теперь всё зависит от случая и от дурака с большим сердцем. — Что у нас? — рявкнул он, подходя к капитану. — В доме как минимум двое — преступник и заложница. Плюс только что зашёл ваш... — капитан запнулся, подбирая слово, — друг. Вооружён? — Откуда я знаю?! — Михаил провёл рукой по лицу, стирая снежинки. — У него вообще нет инстинкта самосохранения. Если он полезет на этого урода... — он не договорил, махнул рукой. — Ладно. План такой. Заходим с двух сторон — через парадный вход и через чёрный. Тихо. Быстро. Гражданский — приоритет. Его защищать в первую очередь, даже если придётся подставиться. Поняли? — Поняли, товарищ полковник. — Пошли. Михаил вытащил пистолет — привычным, отработанным движением дослал патрон в патронник. Он не брал оружие в руки уже два года — с тех пор, как пересел в кресло начальника отдела. Но навык не пропьёшь. И память не сотрёшь. Он был молод когда-то, работал в поле, брал опасных преступников. И сейчас, в темноте зимнего леса, он снова почувствовал тот самый холодный огонь в груди — смесь страха и азарта, которая отличает живого опера от кабинетной крысы. Он посмотрел на дом. Там, внутри, его друг — чудаковатый, терпеливый, любящий Иван. Который сейчас, возможно, смотрит в глаза чудовищу. И ничего не может сделать, кроме как умереть за неё. — Держись, брат, — прошептал Михаил, делая первый шаг к крыльцу. — Я иду. Оперы двигались бесшумно, как тени. Четверо мужчин в чёрном рассредоточились по периметру, занимая позиции у парадного входа и у чёрного хода. Снег заглушал шаги, ветер маскировал редкие перешёптывания в рацию. Михаил прижался спиной к стене у крыльца, перехватил пистолет поудобнее и кивнул капитану. Тот бесшумно провернул ручку парадной двери. Заперто. — Чёрный ход открыт, — раздался шёпот в наушнике. — Гражданский прошёл. Внутри тихо. Преступник, судя по голосу, в гостиной на первом этаже. Заложница там же. Гражданский, вероятно, уже в доме, но без звука. — Иван, мать твою, — прошептал Михаил, сжимая челюсть. — Жди меня, герой. Он принял решение. Взлом — только через чёрный ход. Парадный оставить как путь для отхода и страховку. Двое оперов заходят с ним, двое остаются снаружи — перекрывают окна и возможные пути побега. Михаил обогнул дом, проваливаясь в сугробы, и уже через несколько секунд стоял у чёрного хода — низкой, облупившейся двери, которую Иван, похоже, даже не закрыл за собой. Полковник взялся за ручку, бесшумно потянул на себя. Дверь поддалась. Внутри пахло сыростью, старой древесиной и табачным дымом. Он шагнул в темноту. За ним — двое оперов. Третий замер снаружи, у окна, держа на прицеле гостиную сквозь щель между штор. Тёмный коридор вёл в сторону света. Михаил двигался медленно, проверяя каждый шаг, боясь задеть что-то, что издаст звук. Старые половицы скрипели под ногами, но он надеялся, что в гостиной, где говорил Алексей, этот скрип не услышат. Алексей говорил. Негромко, вкрадчиво, почти ласково. И от этого ласкового тона у Михаила стыла кровь. — …ты же моя, Кира. Ты всегда будешь моей. Зачем ты злишь меня? Зачем заставляешь быть с тобой жёстким? Если бы ты просто слушалась… Тишина. Потом — всхлип. Приглушённый, короткий, словно его тут же задавили ладонью. Михаил стиснул зубы. Вот он, голос женщины, которую Иван любит. Звук, от которого у полковника заныло под ложечкой — не от страха, от бешенства. Он видел много таких, как этот Алексей. Домашние тираны, абьюзеры, которые считают себя вправе ломать чужие жизни. И каждого готов был размазать по стенке. Но сейчас — тихо. Спокойно. Профессионально. Задача — освободить заложницу. Обезвредить преступника. Не допустить жертв. Михаил замер у двери в гостиную. Та была приоткрыта — щель в палец толщиной, через которую пробивался жёлтый свет торшера. Он заглянул внутрь. Диван. Торшер. Ковёр. На диване — женщина. Кира. В одном белье, разорванном, измятом. Синяки на плечах, на руках, на лице — свежие, злые, лилово-багровые. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку пустыми, невидящими глазами. Не плакала. Не дышала. Просто существовала, как тень, как оболочка, из которой вынули всё живое. Рядом — он. Алексей. Сидел в кресле напротив, расставив ноги, поигрывая зажигалкой. Без рубашки, босиком, с влажными волосами. Улыбался. Удовлетворённо, вальяжно, как кот, который наигрался с мышью и теперь отдыхает. А в углу комнаты, прижавшись спиной к книжному шкафу, стоял Иван. Живой. Целый. С перочинным ножом в руке — смешным, маленьким, бесполезным против кулаков Алексея. Но глаза его горели таким холодным огнём, что Михаил невольно поёжился. Иван не видел оперов. Он смотрел на Киру. Только на неё. На её синяки. На её пустые глаза. На следы того, что этот урод с ней сделал. Михаил поднёс рацию к губам, шепнул: — Я в позиции. Вижу всех троих. Преступник в кресле, без оружия, но может быть физически силён. Заложница на диване, выглядит плохо. Гражданский у шкафа, вооружён ножом. Команда: заходим по моему сигналу. Всем приготовиться. — Приготовились, — ответил капитан из темноты коридора. — Чёрный ход закрыт? — уточнил Михаил. — Да. Второй у окна. Пути отхода перекрыты. Михаил перевёл дух. Сжал пистолет. Посмотрел на Ивана — тот всё так же стоял, вжавшись в шкаф, и, кажется, не замечал ничего вокруг, кроме Киры. И в этом взгляде было столько боли, столько отчаяния, столько любви, что у полковника что-то оборвалось внутри. Он знал, что будет делать Иван, если они не успеют. Бросится на Алексея с этой жалкой игрушкой в руках. Получит по голове. Упадёт. Может быть, не встанет. — Ваня, сиди тихо, — прошептал Михаил одними губами. — Я сейчас. Он поднял руку, сжал кулак. Сигнал. Дверь распахнулась с грохотом — опер, который ждал снаружи, выбил парадный вход ногой. Рёв, топот, командный крик: — Полиция! Всем не двигаться! Алексей дёрнулся, вскочил с кресла, повернулся на звук — и в этот момент Михаил вылетел из темноты коридора, пистолет на вытянутой руке, направленный прямо в грудь преступника. — На пол! Живо! Алексей не успел среагировать. Глаза расширились, рот приоткрылся — он явно не ожидал, что его найдут так быстро. Замешкался на секунду, и этой секунды хватило, чтобы двое оперов с чёрного хода ворвались в комнату и взяли его в захват. — Лежать! Руки за спину! Не дёргайся! Алексей попытался вырваться — дёрнул плечом, зарычал. Но против двух обученных мужчин, которые знали, как обезвреживать крупных противников, у него не было шансов. Через пять секунд он уже лежал на полу лицом вниз, с заломанными за спину руками, с браслетами наручников на запястьях. — Ты кто такой?! — орал он, уткнувшись щекой в ковёр. — По какому праву?! — Полковник полиции Михаил Андреевич Баранов, — спокойно ответил полковник, убирая пистолет в кобуру. — Право имею. Задержание по подозрению в незаконном лишении свободы и нанесении тяжких телесных повреждений. — Каких повреждений?! Это моя девушка! Мы сами разберёмся! — Вон, с ментами разберёшься, — бросил опер, затягивая наручники потуже. Алексей дёрнулся, зарычал, но его подняли с пола и поволокли к выходу. У двери он обернулся, посмотрел на Киру — она так и сидела на диване, не пошевелившись, глядя в одну точку. И в его взгляде мелькнуло что-то — может быть, сожаление, может быть, злоба, может быть, даже любовь. Но никто не успел разобрать. Оперы вытолкнули его в коридор, и через минуту хлопнула входная дверь. Михаил опустился на корточки перед Кирой, осторожно заглянул в лицо. — Кира Анатольевна? Вы меня слышите? Вы в безопасности. С вами всё будет хорошо. Она не ответила. Только губы дрогнули, когда в комнате, где стало тихо, раздались шаги. Иван шагнул к ней, опустился на колени, протянул руку — и она, как слепая, как потерянная, потянулась к нему. Пальцы коснулись его ладони, сжались, вцепились мёртвой хваткой. — Ваня… — прошептала она. Один раз. Тише, чем снег за окном. — Я здесь, — ответил он, прижимая её к себе, укрывая своей курткой её голые плечи. — Всё кончено. Я тебя забрал. Михаил поднялся, отошёл к двери, давая им минуту. Он знал, что сейчас нельзя лезть. Нельзя торопить. Нельзя говорить правильные слова. Он просто стоял, смотрел на них — на чудаковатого интеллигента в очках, который держал в руках всё своё сокровище, и на женщину, которая, кажется, впервые за долгие годы поверила, что её можно спасти. — Ваня, — тихо сказал Михаил, — скорая уже едет. И бригада психологов. Мы всё оформим, я сам прослежу. — Спасибо, — ответил Иван, не поднимая головы. — Не за что, брат. — Полковник повернулся и вышел в коридор, оставляя их наедине. В комнате горел торшер, пахло табаком и страхом, и где-то далеко за окном выли сирены, которые приближались всё ближе. А Иван сидел на полу, обнимал Киру, укрытую его курткой, и шептал ей что-то тихое, ласковое, бесконечно терпеливое. — Ты теперь в безопасности. Я с тобой. Я больше никому не дам тебя тронуть. Никогда. Слышишь? Кира молчала. Но её пальцы — холодные, дрожащие — сжимали его руку так, будто от этого зависела её жизнь. Будто он был её якорем, её спасением, её единственным светом в темноте, которая отступала. ‎