Осколки снов

Он не искал их. Первые три недели он следил за рыжим. Джостен. Нападающий. Рост 160 см — мелкий даже для своей позиции. Голубые глаза, которые смотрят так, будто за спиной всегда стоит смерть. Быстрый. Скользкий. Привыкший убегать. Идеальная жертва — привыкшая к боли, не доверяющая полиции, умеющая исчезать. Никто не хватится. Никто не найдёт. Просто очередной пропавший беглец. Но в тот вечер он пришёл на стадион. Просто чтобы посмотреть. Просто чтобы изучить повадки в среде обитания. И увидел вратаря.

***

Матч уже закончился. «Лисы» выиграли — он не запомнил счёт, ему было всё равно. Трибуны редели. Игроки расходились: кто в душ, кто к автобусу, кто к машинам. Рыжий — Джостен — что-то доказывал тренеру, жестикулировал, не соглашался. Живой. Горячий. Предсказуемый. А вратарь стоял у выхода со стоянки. Он заметил его сразу. Не потому что хотел. Потому что невозможно было не заметить. Рост — 152 см. Это он определил на глаз за секунду — привычка, отточенная годами. Но тело не соответствовало росту. Под вратарской формой угадывались широкие плечи и плотные мышцы. Руки были накаченными. Не бодибилдерскими, не сухими, а такими, которые нарабатывают годами на кортах и в тренажерках. Бицепс, предплечье, кисть — мощные, с четкими линиями. Плечи — шире, чем у любого нападающего на поле. Торс — короткий, но плотный, как у гимнаста. Маленький. Но сильный. Очень сильный. Контраст сбивал с толку: детское лицо, блондинистые волосы, падающие на лоб, карие глаза — и тело бойца, привыкшего принимать удары. Но глаза… глаза были пустыми. Не усталыми. Не злыми. Не грустными. Пустыми. Как у куклы, у которой вынули механизм. Как у солдата, который видел слишком много и научился не смотреть. Он не праздновал победу. Не разговаривал с командой. Не смотрел на табло. Он просто стоял, прислонившись к стене, скрестив накаченные руки на груди, и ждал. Чего? Когда все уйдут? Когда можно будет выдохнуть? Когда кто-то позовёт? Игроки проходили мимо, не замечая. Высокий парень— кажется, его звали Кевин — хлопнул вратаря по плечу, что-то крикнул про «отличную игру». Вратарь не вздрогнул. Даже не повернул головы. Просто позволил прикоснуться. Как мертвый позволяет трогать себя — потому что разницы нет. Он записал в блокнот, стараясь не светить страницами: «Рост — 152 см. Вес — примерно 65–68, за счёт мышц. Телосложение — плотное, атлетичное. Руки — накаченные. Выражение лица — полная алекситимия. Эмоциональный отклик — ноль. Интересно: травма или медикаменты?» Джостен подошёл к вратарю через минуту. Он не хлопал. Не говорил громко. Не делал резких движений. Он просто встал рядом — плечо к плечу — и что-то сказал тихо, почти в ухо, так, что никто вокруг не услышал. Вратарь повернул голову. Не улыбнулся. Не расслабился. Но — смотрел. Три секунды. Не больше. Три секунды, за которые пустые карие глаза встретились с живыми голубыми, и что-то там, в глубине, шевельнулось. Потом рыжий ушёл в раздевалку, бросив на прощание что-то через плечо. А вратарь остался. Но теперь его взгляд — всё ещё пустой, всё ещё мёртвый — смотрел вслед уходящей рыжей макушке. И он — наблюдатель — понял. Они не просто команда. Не просто друзья. Они — связаны. Чем-то таким, что не видно со стороны, но чувствуется кожей. Тот, кто смотрит пустыми глазами, увидел в рыжем что-то живое. А тот, кто вечно бежит, остановился рядом. Он записал: «Объект 1 (Джостен) — горячий, быстрый, сломается быстро. Слишком много эмоций, слишком много страха. Стандартный. Скучный. Объект 2 (вратарь) — холодный, неподвижный, не реагирует на боль. Вызов. Переключиться на объект 2. Найти имя».

***

Он нашёл имя через три дня. Эндрю. Эндрю Минярд. Двадцать лет. Вратарь. Рост 152 см — он не ошибся. Вес 67 кг — подтвердилось. Мышечная масса выше среднего для его роста — три года в «Лисах», до этого — неизвестно. Состоит на учёте у психиатра. Антидепрессанты (флуоксетин, высокая доза). Диагноз: ПТСР, хроническая депрессия, тревожное расстройство, социальная изоляция. А дальше — золотая жила. Одиннадцать приёмных семей. Он перечитал эту строчку три раза. Одиннадцать. Ребёнок, которого передавали из рук в руки, как надоевшую игрушку. Каждый раз — с пометкой «трудный», «замкнутый», «не идёт на контакт». Он полез глубже. Архивы. Закрытые отчёты. То, что не попадало в официальные бумаги, но просачивалось в заметки соцработников. Семья №1: 6 лет. Продержался три месяца. «Ребёнок плачет по ночам, отказывается есть. Возвращён». Семья №2: 6–7 лет. Полгода. «Подозрение на физическое насилие. Синяки на спине. Ребёнок молчит». Семья №3: 7–8 лет. Четыре месяца. «Сбежал. Найден через два дня в парке. Отказывается говорить, где был». Семья №4: 8–10 лет. Два года. Самый долгий срок. И самый страшный. Он читал отчёт медленно, впитывая каждое слово. «Приёмный отец, 45 лет, утверждает, что ребенок провоцирует. Энди (в документах — Эндрю) кричит по ночам. Отказывается мыться. Не смотрит в глаза взрослым мужчинам. При осмотре — гематомы на внутренней поверхности бёдер, ссадины на запястьях. Ребёнок не даёт комментариев. Приёмная мать молчит, доказательств нет. Дело закрыто за отсутствием состава преступления». Он закрыл ноутбук и улыбнулся. Впервые за долгое время. Семья №5–11: короткие промежутки. Месяц, два, неделя. Каждый раз — «не справляется», «агрессия», «ночные кошмары», «не подпускает к себе». Ребёнка ломали снова и снова, а он каждый раз склеивал себя по кускам. И каждый раз оставлял часть себя в тех комнатах, где его били, трогали, запирали. К двадцати годам от Эндрю осталась только внешность. Внутри — бетонная стена и пустота. Он записал в дневнике: «Эндрю. Одиннадцать семей. Систематическое насилие, равнодушие и побои. Итог: человек, который не чувствует боли. Не потому что не может. Потому что научился не чувствовать. Моя задача — заставить его вспомнить. Заставить чувствовать снова. Даже если это убьёт его. Эксперименты требуют жертв.». Он подумал и добавил: «Особый интерес: мышечная масса. Сильное тело — в противовес сломанной психике. Тело готово защищаться. Мозг — нет. Надо использовать это противоречие».

***

Следующие две недели он жил их жизнью. Он узнал, где живёт Эндрю. Общежитие «Лисов» в кампусе Университета Пальметто. Комната на втором этаже, окно выходит на парковку. Вместе с ним — кузен Ники, Кевин и Нил. На удивление, брат-близнец Аарон жил в соседней комнате. Общежитие — крепость. Туда не проникнуть. Свои ключи, своя охрана (пусть и формальная), свои камеры на входе. Но Эндрю выходит каждый день. Садится в машину. Едет. И возвращается. Всегда один. Всегда по одному маршруту. Он записал в блокноте: «Общежитие — слишком рискованно. Стадион — слишком много людей. Дорога от стадиона до общежития — 12 минут. Три светофора. Один тёмный переулок. Одно место, где нет камер. Там. Я возьму его там».

***

Он узнал, что они скрывают отношения. Никто в команде не знал. Никто не видел, как рыжий поправляет повязку на руке вратаря — быстро, будто случайно, но пальцы задерживаются на секунду дольше, скользя по предплечью. Никто не замечал, как вратарь всегда садится так, чтобы видеть рыжего в поле зрения. Но он замечал всё. Он видел, как после тяжёлых игр они уходят последними — не вместе, но в одном направлении. Как в автобусе их плечи почти касаются, хотя свободных мест полно. Как рыжий иногда кладёт голову на плечо вратаря, когда думает, что никто не смотрит. И как вратарь — Эндрю — не отодвигается. Не каменеет. Просто позволяет. Но самое интересное было не в этом.

***

Он наблюдал за машиной Эндрю. Старая, темная, неприметная. GS, наверное, лет десяти, без опознавательных знаков. Не новая, но ухоженная — двигатель работает ровно, фары чистые. Эндрю паркуется всегда в одном и том же месте: дальний ряд, под фонарём. Машина была убежищем. Он видел, как Эндрю садится за руль после тренировок. Как плечи чуть опускаются — единственное расслабление за весь день. Как он сжимает руль, смотрит в лобовое стекло и просто… сидит. Минуту. Две. Пять. Не заводит двигатель. Не смотрит в телефон. Просто сидит в тишине. Там, в машине, он мог снять маску на несколько минут. Никто не видел. Никто не спрашивал. Доктор записал: «Машина — его безопасное место. Где он один. Где он может быть уязвимым, потому что никто не смотрит. Ирония: именно там он будет наименее защищён. Потому что привык, что машина — это убежище. А убежища не бывает». Он наблюдал за телом Эндрю. То, что он принял за «пустоту», было сложной системой защиты. Эндрю не смотрел на людей — он сканировал пространство. Глаза двигались не плавно, а рывками — угол, дверь, окно, ближайший выход. Каждые три секунды. Армейская привычка. Или тюремная. Он не вздрагивал от резких звуков — он замирал. На долю секунды, незаметно для неподготовленного взгляда, его тело становилось каменным. Мышцы — те самые накаченные плечи и предплечья — напрягались. Кулаки сжимались. А потом — расслаблялись. Контроль. Полный контроль над реакцией. Он никогда не садился спиной к двери. Ни в столовой, ни в автобусе, ни на скамейке запасных. Всегда — спина к стене, лицом к выходу. Всегда — дистанция. Никто не подходил ближе, чем на полметра. Кроме рыжего. Он заметил это на третью встречу. Эндрю смотрел в одну точку по 30–40 секунд, не моргая. Это была не концентрация. Это была диссоциация. Тело здесь, а мозг — где-то далеко, в безопасном месте, которое он построил для себя ребёнком. И мышцы. Сильные, мощные мышцы — но Эндрю никогда не использовал их для агрессии. Только для защиты. Он видел, как на тренировке мяч летит в голову вратарю с близкого расстояния. Эндрю не увернулся. Он поймал мяч голой рукой — на рефлексе — и даже не поморщился. Кожа на ладони покраснела, но лицо осталось пустым. Тело, которое умеет защищать, но отказывается это делать, пока не припрёт к стенке. Он записал: «Тело Эндрю — парадокс. Накаченное, сильное, тренированное годами. Но мозг отключил связь с телом. Боль — не сигнал тревоги, а фон. Прикосновения — не контакт, а угроза. Единственное исключение — Джостен. Он может прикасаться. Значит, Нил — ключ. Но не для того, чтобы сломать Эндрю через него. Эндрю сломается сам, если его тело перестанет подчиняться. Если он почувствует боль как в детстве — беспомощность, когда мышцы не спасают. Я сделаю так, чтобы его сильное тело стало тюрьмой».

***

В последний день наблюдения он стоял у парковки стадиона. Было темно. Поздно. Стадион опустел. Фонари мигали — один перегорел, другой едва светил. Рыжий ушёл первым — с Кевином, о чём-то спорил, размахивал руками, смеялся. Сел в машину Кевина и уехал. Не оглядывался. Не искал вратаря глазами. Он подумал: «Интересно, Джостен знает, как сильно он нужен? Или привык, что Эндрю всегда будет ждать?» Эндрю вышел через десять минут. Один. Блондинистые волосы слиплись от пота после душа, падали на лицо. Карие глаза — всё ещё пустые. Он надел чёрную толстовку, но рукава закатал до локтей — привычка? жара? — и в свете фонаря было видно, пусть и через чёрные повязки, как играют мышцы предплечий, когда он сжимает ключи. Он шёл к своей машине. Не оглядывался. Не проверял, нет ли кого в тени. Не ускорил шаг. Так ходит тот, кто привык, что опасность приходит только изнутри. Кто перестал бояться внешнего мира, потому что внутренний давно убил всякую надежду. Эндрю сел в машину. Завёл двигатель. И несколько минут просто сидел, глядя в лобовое стекло. Плечи чуть опустились. Голова откинулась на подголовник. Он был один. В своём убежище. Доктор смотрел на него через тонированное стекло своего арендованного седана, припаркованного в тени в дальнем конце парковки. Потом Эндрю включил машину и выехал. Доктор завёл двигатель и поехал следом, держа дистанцию. Он знал маршрут. Двенадцать минут от стадиона до общежития. Три светофора. Один тёмный переулок без камер — там, где дорога делает изгиб, а фонари не горят уже месяц. Он не собирался нападать сегодня. Сегодня — только наблюдение. Но он представлял. Как остановит машину Эндрю в том переулке. Как разобьёт стекло (или подождёт, пока Эндрю сам выйдет — проверить, в чём дело?). Как газ ударит в лицо — быстрый, без запаха, без вкуса. Как маленькое, накаченное тело обмякнет в его руках. Как он перетащит Эндрю в свой фургон, привяжет к креслу, и они поедут — туда, где никто не найдёт. Он улыбнулся и записал последнюю строчку в дневнике перед тем, как захлопнуть его. «Объект: Эндрю Минярд. Физические параметры: рост 152 см, вес 67 кг, мышечная масса выше средней, руки — основное оружие (вратарь). Психологический профиль: ПТСР, депрессия, диссоциация, полная алекситимия. Травма: сексуализированное насилие в возрасте 8–10 лет, физическое насилие в 6 из 11 семей. Единственная привязанность: Джостен. Место жительства: общежитие в кампусе. Уязвимое место: машина. Убежище, где он расслабляется. Там я его и возьму. Маршрут от стадиона до общежития — 12 минут. Тёмный переулок без камер — идеальная точка. План: похищение через три дня, после вечерней тренировки. Метод: подстава на дороге, газ, изоляция. Цель: заставить тело Эндрю вспомнить детскую беспомощность. Сломать мышцы, которые не спасли. Разрушить стену, которую строил двадцать лет. Ориентировочное время — три недели. Джостен не должен знать. Джостен будет искать, но не найдёт. А когда найдёт — от Эндрю останется только пустая оболочка. Именно такой мне и нужен». Он сунул блокнот во внутренний карман пальто, дождался, пока машина Эндрю скроется за поворотом к общежитию, и уехал в противоположную сторону. Подошвы ботинок тихо стучали по асфальту, когда он шёл к своему седану — раз, два, три — и растворились в ночи. Стадион опустел окончательно. Никто не заметил.