Осколки снов

Эндрю проснулся за минуту до будильника. Он всегда просыпался за минуту до. Тело работало как часы — спать ровно четыре часа, просыпаться большую часть времени без кошмаров, лежать неподвижно, глядя в потолок, ровно тридцать секунд. Тридцать секунд тишины. Тридцать секунд, когда он — никто. Не вратарь. Не Миньярд. Не псих. Просто тело на кровати. Потом сесть. Потом — главное. Он надел повязки на предплечья. Черные, плотные, из толстой ткани. Под ними — ножны из черного пластика, почти невесомые. И несколько ножей. Маленькие, тонкие, острее бритвы. Он никогда не снимал их на людях. Только в душе или когда один. Даже во сне. Ножи стали частью него, как руки или зубы. Без них он чувствовал себя голым, уязвимым. Повязки затянуты туго — не жмут, не болтаются. Проверено сотнями тренировок. Кожа под ними привыкла к давлению, к теплу пластика, к холоду стали. Если он закрывал глаза, он мог чувствовать каждый миллиметр лезвия — где оно, как лежит, насколько острое. Он встал. Игнорировать Ники, который уже возится на своей кровати, пытаясь бесшумно надеть кроссовки. Ники всегда вставал рано — не потому что хотел, а потому что боялся проспать. Боялся подвести. — Доброе утро, — прошептал Ники, как всегда, будто извиняясь за то, что существует. Эндрю не ответил. Ники привык. Кевин ещё спал — разметавшись на кровати, похрапывая. Кевин был громким даже во сне. Нил… Нила не было. Его кровать пустовала с двух часов ночи — Эндрю слышал, как он встал, как прошлепал босыми ногами к двери, как вышел в коридор. Курить. Или бегать. Или просто не спать. Нил никогда не спал больше пяти часов. Слишком привык бежать. Эндрю не спрашивал. Нил сам приходил, когда хотел. Иногда — в два ночи, мокрый после пробежки, пахнущий дождем и потом. Иногда — под утро, тихий, с красными глазами. Иногда не приходил вообще. Эндрю не спрашивал. Не потому что не хотел знать. Потому что если спросить — значит, признать, что тебе не всё равно. А он не мог позволить себе этого. Он натянул чёрную толстовку — рукава закатал до локтей, как всегда. Повязки видны. Ножи — нет. Но они были. Теплые, удобные, давящие на кожу. Он провёл пальцами по левой — проверяя, на месте ли нож. Коснулся головки, нащупал выемку для пальца. Всё правильно. Он посмотрел на свои руки. Накаченные предплечья, шрамы на костяшках — от драк, от стен, от собственных зубов. Тонкие белые линии на внутренней стороне запястий — старые, ещё из приемных семей. И поверх всего этого — повязки. Защита. Оружие. Единственное, что он контролировал. Таблетки. Две. Проглотил сухими, даже не поморщился. Вкуса он давно не чувствовал — или таблетки убивали его, или он убил вкус сам. Горло сжалось, проталкивая капсулы, и на секунду он почувствовал тошноту. Подавил. Всегда подавлял. Ники уже вышел в коридор — наверное, к Аарону и Мэтту завтракать. Кевин заворочался, открыл один глаз. — Тренировка в десять, — сказал хрипло. — Не опаздывай. Эндрю вышел, не ответив. Закрыл дверь за собой — бесшумно, хотя хотел хлопнуть. Хотел, чтобы дверь треснула по косяку, чтобы стены дрогнули, чтобы кто-нибудь спросил: «Ты в порядке?» Никто бы не спросил. А если бы спросили — он бы не ответил.

***

Машина ждала на своём месте — дальний ряд, под фонарём, который горел даже днём. Эндрю проверил его вчера вечером. И позавчера. И неделю назад. Фонарь работал. Значит, он мог видеть всех, кто подъезжал. Он сел за руль, завёл двигатель, и несколько минут просто сидел. Плечи опустились. Челюсть разжалась. Глаза смотрели в лобовое стекло, не видя ничего — старый склад, пустую парковку, серое небо. Внутри — пустота. Не злая, не грустная, не усталая. Просто пустота. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Тишина. Никто не говорил. Никто не дышал рядом. Никто не ждал от него ответа, взгляда, движения. Никто не смотрел на него с жалостью, с раздражением, с надеждой, с этим его вечным «ты сможешь больше». Никто не смотрел так, как Нил — будто видел насквозь, будто знал, что под повязками и таблетками есть что-то ещё. Только здесь, в машине, он позволял себе не быть. Просто существовать, как камень на дне реки — холодный, неподвижный, невидимый. Вода течёт сверху, рыбы трутся о бока, а ему всё равно. Потому что камни не чувствуют. Он закрыл глаза. И сразу — голоса. Не настоящие. Те, что жили в голове. «Эндрю, иди сюда». «Тише, Эндрю, ты же никому не расскажешь». «Никто не поверит». Он открыл глаза. Сердце билось ровно. Дыхание не сбилось. Он был в машине. Он был в безопасности. На повязках — ножи. В кармане — запасная пачка таблеток. В багажнике — бейсбольная бита. Он включил передачу и поехал на тренировку.

***

На корте он был другим. Не живым — нет. Живым он не был никогда. Но — работающим. Тело двигалось само: прыжки, падения, удары по мячу, блоки. Вратарь. Последняя линия защиты. Его руки ловили мячи, которые летели со скоростью сто километров в час, и он даже не моргал. Боль от ударов приходила и уходила, не задерживаясь. Ладони горели. Плечи ныли. Но это было нормально. Боль — единственное, что он чувствовал без таблеток. А с таблетками — почти ничего. Повязки не мешали. Он привык. Ножи под ними — как спящие змеи. Иногда, когда мяч попадал прямо в предплечье, пластик ножен вдавливался в кожу, и это было почти приятно — напоминание, что он не беззащитен. Кевин орал с противоположного конца площадки: — Миньярд! Левее! Ты спишь, что ли?! Эндрю поймал следующий мяч, не глядя, и бросил обратно — точно в грудь Кевину. Тот охнул, но заткнулся. У него под глазом дёргался нерв — Эндрю видел. Кевин боялся его. Все боялись. Кроме Нила. Нил усмехнулся с края поля. Стоял, уперев руки в бока, рыжие волосы прилипли ко лбу после забега. Голубые глаза следили за Эндрю — всегда следили, даже когда тот не смотрел. В них не было страха. Не было жалости. Не было надежды. Было что-то другое. Что-то, чему Эндрю не давал имени. После тренировки Нил подошел к нему. Не близко — полметра, как разрешено. Сунул руки в карманы. — Сегодня вечером поедем вместе? — спросил тихо, чтобы никто не слышал. Эндрю посмотрел на него. Нил не отводил взгляд — никогда не отводил, даже в первые дни, когда Эндрю смотрел так, что другие отворачивались или начинали драться. «Поедем вместе». Два слова, которые означали: «Я хочу быть с тобой. Я выбираю тебя. Даже если ты не выбираешь меня». — Нет, — сказал Эндрю. — У Аарона встреча с репетитором. Я отвезу. Нил кивнул, не спрашивая, почему Аарон не может доехать сам. Потому что Аарон мог. Но Эндрю сказал «нет» — значит, причина была не в Аароне. Может, Эндрю хотел побыть один. Может, не хотел, чтобы Нил видел его после встречи с братом — когда лицо становилось чуть более человеческим, а стена — чуть тоньше. — Тогда завтра, — сказал Нил. Не спросил. Утвердил. Эндрю не ответил. Повернулся и пошёл в раздевалку. Пальцы коснулись повязки на левой руке — проверить. Всё на месте. Нил смотрел вслед. Эндрю чувствовал его взгляд спиной — теплый, острый, живой. Он не обернулся. Если бы обернулся — пришлось бы что-то сказать. Или сделать. Или признать, что внутри, под бетонной стеной, всё ещё что-то бьётся.

***

Он вёз Аарона через весь город. Молчали. Они всегда молчали, когда были вдвоём. Слишком много общего, чтобы говорить. Слишком много разного, чтобы понимать друг друга. Аарон смотрел в окно, сжимая ремень безопасности. Его пальцы были белыми от напряжения — он всегда сжимал ремень, когда нервничал. Эндрю заметил это ещё в шестнадцать. Аарон нервничал всегда. Перед экзаменами, перед играми, перед разговорами с Ники, перед тем, как войти в комнату, где был Эндрю. — Ты сегодня какой-то… — начал Аарон и замолчал. — Какой? — спросил Эндрю ровно. Голос не дрогнул. Лицо не изменилось. — Не знаю. Более отстраненный, чем обычно. Эндрю не ответил и даже не повернулся в его сторону. — Ладно, проехали, — Аарон выдохнул, откинулся на сиденье. — Забери меня в десять. Не опаздывай. Он вышел из машины, даже не попрощавшись. Хлопнул дверью — специально, чтобы показать, что не боится. Но Эндрю видел, как дрогнули его плечи, когда он отошёл на шаг. Аарон боялся. Всегда боялся. Только показывал это по-другому — через злость. Эндрю смотрел, как он идёт к дому репетитора. Живой. Злой. Человечный. У Аарона были эмоции. Слишком много эмоций. Он кричал, когда злился. Плакал, когда было больно. Смеялся, когда было смешно. Эндрю не помнил, когда смеялся в последний раз. Он развернулся и поехал обратно к кампусу. Дорога была пустой. Фонари мигали — один перегорел, другой едва светил. Небо затянуло тучами. Эндрю включил фары и поехал быстрее. Внутри — пустота. Но пустота была тяжелой. Как будто кто-то насыпал в нее песка. Он не знал, почему. Может, из-за Аарона. Может, из-за Нила. Может, из-за того, что сегодня он забыл принять вторую дозу таблеток. Или не забыл — просто не захотел. Он хотел чувствовать. Хотя бы что-то. Даже если это боль.

***

Он не знал, почему свернул в этот переулок. Маршрут был другим — длиннее, но без светофоров. Он ездил так иногда, когда хотел побыть один ещё несколько минут. Пустая дорога, старый склад слева, забор стройки справа. Ни фонарей. Ни машин. Ни свидетелей. И вдруг — свет в лицо. Фары. Чужие. Стоят прямо перед ним, перекрывая дорогу. Эндрю нажал на тормоз. Машина остановилась в трёх метрах от чужого седана, который стоял поперек переулка, как будто заглох. Сердце стукнуло раз, два, три. Потом снова замерло. Он не вышел сразу. Посмотрел в зеркала. Сзади — никого. Спереди — мужская фигура, выходящая из седана. Средний рост, тёмная одежда, лицо не разглядеть в свете фар. Обычный. Такие люди работают в магазинах, сидят в очередях, проходят мимо на улицах. Их не замечают. Эндрю провел пальцами по левой повязке. Пальцы нащупали рукоять ножа — холодную, ребристую, привычную. Он был готов. Мужчина поднял руки — «я без оружия» — и подошёл к окну Эндрю. Наклонился. В свете приборной панели лицо стало видно лучше — уверенные серые глаза, лёгкая щетина, очки в тонкой оправе. Врач. Или учитель. Или кто-то, кто привык, что ему подчиняются. — Извините, у меня заглох двигатель, — голос спокойный, вежливый, даже мягкий. — Не могли бы помочь? Эндрю смотрел на него. Пустые карие глаза сканировали: одежда (неброская, дорогая), обувь (тяжёлые ботинки), руки (пустые, но правая расслаблена — слишком расслаблена, будто держала что-то), лицо (обычное, но глаза — нет. В них что-то было. Что-то голодное). Ничего опасного. Ничего, кроме внутреннего голоса, который шептал: «Не выходи. Разворачивайся. Уезжай». Но он не послушал. Потому что привык, что опасность приходит изнутри. Потому что научился не бояться внешнего мира. Потому что в машине он был в безопасности. Потому что на его руках были ножи. Потому что его стоило бояться. Он опустил стекло на пару сантиметров. — Позвоните эвакуатору, — сказал он ровно. Пальцы левой руки уже вытащили нож на половину — лезвие блеснуло в темноте. Мужчина вздохнул — тяжело, устало, как будто разговаривал с непослушным ребенком — и сделал шаг вперёд. Его лицо оказалось в десяти сантиметрах от стекла. — Я просил вежливо, Энди. Эндрю замер. Это имя. Оно ударило, как пощёчина. Как удар в живот. Как дверь, которая захлопывается за спиной, и ты знаешь — обратно не открыть. «Энди». Голос из прошлого. Голос из четвертой семьи. Голос, который шептал «иди сюда» по ночам. Голос, который говорил «никому не расскажешь». Голос, который смеялся, когда он плакал. На секунду — только на секунду — мир перестал существовать. Эндрю снова стало семь. Маленький, беспомощный, в грязной футболке, прижатый спиной к стене. Взрослый мужчина нависает сверху, пахнет виски и табаком. «Тише, Энди, не кричи». Пальцы разжались. Нож скользнул обратно в ножны. Этой секунды хватило. Мужчина достал из-за пояса маленький баллончик — серебристый, без опознавательных знаков — и нажал на распылитель прямо в щель между стеклом и дверью. Газ ударил в лицо. Химический, сладковатый, приторный — он заполнил нос, рот, легкие. Не дышать. Не вдыхать. Но тело не слушалось. Легкие сами сделали вдох — глубокий, панический, предательский. Горло сжалось в спазме. Глаза защипало, слёзы потекли сами — не от страха, от химии. Голова закружилась. Руки онемели. Пальцы, которые секунду назад держали нож, повисли. Он попытался достать нож — но тело уже не слушалось. Пальцы скользнули по повязке, не в силах ухватить рукоять. Попытался открыть дверь — но мышцы отказали. Он был парализован. Полностью. Как в тех снах, где бежишь по вязкому песку, а смерть нагоняет. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — лицо мужчины, склоненное над ним. Обычное лицо. Такое, которое не запоминают. Но глаза… глаза были необычными. Серые, холодные, изучающие. В них не было злобы. Не было жестокости. Было любопытство. Как у ученого, который вскрывает лягушку и смотрит, как бьётся сердце. — Спи, Энди, — сказал мужчина. — Когда проснёшься, мы начнём. И твои игрушки тебе не помогут. Чья-то рука сжала его левое предплечье и дернула.Повязка отлетела. Потом правая. Эндрю услышал, как пластик ножен ударился о землю — раз, два. Металл звякнул по асфальту. Он забрал их. Миньярд хотел закричать. Не от боли — от потери. Ножи были единственным, что он контролировал. Единственным, что делало его не просто жертвой. Но рот не открывался. Потом — темнота.

***

Сознание вернулось кусками. Сначала — холод. Ледяной, пронизывающий до костей. Он пробирался под одежду, сжимал кожу, заставлял мышцы дрожать. Эндрю не позволял себе дрожать — никогда — но сейчас тело не слушалось. Мелкая дрожь била его изнутри, как озноб при лихорадке. Потом — запахи. Бетон. Плесень. Моча. Кровь — своя или чужая, он не понял. Металлический привкус во рту — то ли газ ещё не выветрился, то ли он прикусил язык, когда падал. Потом — звуки. Капает вода. Где-то далеко гудит вентиляция. И тишина. Такая густая, что закладывает уши. Потом — боль. Руки. Запястья. Пластиковые стяжки впиваются в кожу — тугие, жесткие, с острыми краями. Он дернулся — и стяжки затянулись сильнее, врезаясь глубже. Кровь потекла по пальцам — тёплая, липкая. Ноги привязаны к ножкам кресла — верёвкой, толстой, пеньковой. Она натирала лодыжки даже без движения. Он открыл глаза. Темнота. Не полная — тусклый свет откуда-то сверху, может, лампочка под потолком. Комната маленькая, метров десять, не больше. Стены серые, бетонные, с пятнами влаги. В углу — пластиковое ведро. В другом — матрас, грязный, в пятнах, которые могли быть кровью, а могли быть чем-то ещё. Он сидел в кресле. Металлическом, холодном, с подлокотниками. Офисное кресло — дешёвое, облезлое, но прочное. Эндрю попробовал пошевелить пальцами. Левая рука — пустая. Нет повязки. Нет ножа. Только голая кожа, шрамы и свежие ссадины от стяжек. Правая — тоже. Они забрали всё. Он закрыл глаза. Внутри — не пустота. Внутри — что-то тяжелое, вязкое, черное. Оно поднималось из груди к горлу, и он не мог его проглотить. Не паника. Не страх. Что-то другое. То, что он не чувствовал годами. Беспомощность. Он был маленьким. Снова. Энди, которого связали, и никто не придёт. Никто не ищет. Никто не знает. Он сжал кулаки — насколько позволяли стяжки. Пальцы не слушались — онемели от холода и плохого кровообращения. Но он сжал. Из последних сил. «Я не Энди. Я Эндрю. Нил сказал — Эндрю». Он открыл глаза и уставился в потолок. Ждать.

***

Дверь открылась через час. Или через три. Эндрю потерял счёт времени. В подвале не было окон, и лампочка горела ровно, не мигая — нельзя было понять, день или ночь. Металлический скрежет — ржавые петли, тяжёлый замок. Шаги. Мужские. Спокойные. Ботинки — тяжёлые, с резиновой подошвой, стучат по бетону. Остановились в метре от кресла. Эндрю не поднял головы. Он смотрел в пол — серый бетон, трещина у левой ножки кресла, темное пятно, похожее на кровь. — Доброе утро, Эндрю. Или вечер. Трудно сказать, правда? Голос — ровный, без интонации. Не злой, не ласковый. Врачебный. Как у психиатра, который слушает и не верит ни одному слову. Эндрю молчал. Мужчина обошёл кресло, встал перед ним. Эндрю видел только его ноги — чёрные брюки, тяжёлые ботинки, шнурки завязаны двойным узлом. — Ты, наверное, хочешь знать, где ты, — продолжил голос. — И зачем ты здесь. И когда тебя найдут. Правильно? Молчание. — Я отвечу. Ты в подвале. В месте, о котором никто не знает. Зачем ты здесь — потому что я так хочу. А когда тебя найдут… — пауза, почти театральная. — Не найдут. Твои друзья даже не заметили, что ты пропал, до утра. Полиция скажет «подождите два дня». А через два дня будет поздно. Эндрю поднял голову. Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти. Невысокий, плотный, в чёрном свитере и очках с тонкой оправой. Лицо обычное — такое не запоминают. Лысеющая голова, серые глаза, лёгкая щетина. Ничего примечательного. Кроме улыбки. Тонкой, как лезвие. Она не касалась глаз — только растягивала губы. — Меня можно называть Доктор, — сказал он. — Я не буду представляться настоящим именем. Тебе оно не нужно. Эндрю смотрел на него пустыми карими глазами. Не моргал. Не дышал громче. Внутри тяжесть ворочалась, но лицо оставалось маской. Доктор выдержал взгляд. Кивнул, словно оценивая. — Хорошая стена. Крепкая. Сколько ты ее строил? Лет десять? Пятнадцать? Он достал из кармана маленький диктофон — чёрный, потёртый — и нажал кнопку записи. — Сеанс первый. Объект: Эндрю Миньярд. Состояние: стабильное. Реакция: отсутствует. — Он положил диктофон на полку слева — Эндрю услышал, как пластик стукнулся о дерево. — Я буду записывать наши сеансы. Для науки. Ты же понимаешь, Эндрю? Ты — уникальный случай. Человек, который не чувствует боли. Который не боится. Который прошёл через одиннадцать приемных семей и остался цел. Я хочу понять — как. Он подошёл ближе. Наклонился. Его лицо оказалось в двадцати сантиметрах от лица Эндрю. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он тихо. — Не взрослого мужчину, не вратаря. Я вижу маленького мальчика. Энди. Который сидел в углу и боялся дышать громко, чтобы не привлечь внимание. Эндрю не дрогнул. Но внутри — там, глубоко, куда он не заглядывал годами — что-то шевельнулось. Тяжёлое, чёрное поднялось выше, к горлу. Он сглотнул. «Энди». Он не слышал этого имени десять лет. И надеялся, что никогда не услышит. Доктор улыбнулся шире. — Ага. Значит, помнишь. Он выпрямился, отошел на шаг, засунул руки в карманы. — Я знаю про четвёртую семью, Эндрю. Знаю, как его звали. Знаю, что он делал. Знаю, что ты молчал. Знаю, что никто не поверил. — Он сделал паузу. — Я верю тебе. Правда. Я верю, что он делал это. Но знаешь, что я думаю? Он наклонился снова — так, что его дыхание коснулось щеки Эндрю. Тёплое, с запахом крепкого кофе. — Я думаю, тебе понравилось. Частично. Ты же не кричал. Не звал на помощь. Ты просто лежал и принимал. Потому что твоё тело… твоё тело хотело. Эндрю почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не потому что это была правда. Потому что это была ложь. Такая же ложь, которую шептал тот, из четвёртой семьи. «Ты сам хотел. Ты меня провоцировал. Твой рот говорит нет, а тело говорит да». Он хотел плюнуть в лицо Доктору. Хотел ударить головой в переносицу. Хотел закричать: «Неправда!» Но он молчал. Потому что если он закричит — Доктор победит. Если он покажет, что это имя, эти слова, этот голос всё ещё могут причинить боль — стена рухнет. Эндрю смотрел в серые глаза и молчал. Доктор ждал. Десять секунд. Двадцать. Минуту. Потом выпрямился, усмехнулся и пошёл к двери. — У тебя будет время подумать, Энди. Много времени. Увидимся позже. Дверь закрылась. Замок щелкнул. Свет погас — лампочка под потолком мигнула и потухла. Эндрю остался один в темноте.

***

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, пять. Холод пробирал до костей. Бетонный пол вытягивал тепло из ног, даже через подошвы кроссовок. Стяжки на запястьях впивались в кожу при каждом движении — он перестал двигаться. Кровь сочилась по пальцам, капала на пол — кап, кап, кап — и застывала в холодном воздухе. Тело дрожало. Мышцы сводило судорогой — сначала в икрах, потом в бёдрах, потом в спине. Он пытался подавить дрожь, но не мог. Таблетки выветрились из крови, и тело вспомнило, что оно живое. Живое и напуганное. Эндрю закрыл глаза. И сразу — голоса. Не Доктора. Те, старые. «Энди, иди сюда». «Тише, не кричи». «Никто не поверит». Он открыл глаза. Темнота. Холод. Боль. Он закрыл снова. Перед глазами — комната. Старая, с обоями в цветочек, с продавленным диваном. Запах виски и дешевого табака. Тяжелые шаги за дверью. Скрежет ключа в замке. «Нет, пожалуйста, нет!». Он открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось — короткие, поверхностные вдохи, как у загнанного зверя. «Я не там. Я в подвале. Меня зовут Эндрю. Мне двадцать лет. Я вратарь. У меня есть Нил». Он повторял это снова и снова, пока дыхание не выровнялось. Пока сердце не замедлилось. Пока дрожь не стала терпимой. Потом он закрыл глаза и представил Нила. Рыжие волосы, прилипшие ко лбу после пробежки. Голубые глаза, которые смотрели так, будто видели насквозь. Голос — быстрый, резкий, иногда раздражающий. «Я здесь. Я не уйду». Руки Нила. Тонкие, с длинными пальцами, с мозолями на ладонях. Они касались осторожно, как будто Эндрю мог разбиться. И Эндрю позволял. «Нил». Он произнёс это имя про себя. Один раз. Потом ещё. Потом ещё. И стена не рухнула. Но она стала чуть толще.

***

Доктор вернулся через несколько часов. Или дней. Эндрю уже не пытался считать. Свет зажегся внезапно — лампочка под потолком мигнула и загорелась тусклым желтым светом. Эндрю зажмурился — глаза привыкли к темноте, и даже этот слабый свет резал как нож. Шаги. Ботинки. Остановились перед креслом. — Ты всё ещё здесь, — сказал Доктор. Не спросил. Утвердил. — Я думал, ты сломаешься быстрее. Но так даже интереснее. Эндрю не ответил. Он смотрел в пол. Тело болело — от холода, от стяжек, от голода. Желудок сводило пустотой. Губы потрескались — он не пил много часов. Доктор присел на корточки перед ним — так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Посмотри на меня, Энди. Эндрю поднял голову. В руках Доктора были его ножи. Маленькие, тонкие, острее бритвы. Черные рукоятки, блестящие лезвия. Эндрю узнал их сразу — по выемкам для пальцев, по царапинам на пластике, по тому, как они лежали в ладони. Доктор вертел один из них в пальцах — небрежно, как игрушку. — Красивые, — сказал он. — Острые. Ты сам их затачиваешь? Или покупаешь готовыми? Эндрю молчал. Смотрел на ножи. На свои ножи. Которые были у него несколько лет. Которыми он защищался. Которые держал под рукой даже во сне. — Я мог бы убить тебя ими, — продолжил Доктор. — Прямо сейчас. Всадить тебе в живот. Или в бедро. Или в глаз. Было бы иронично, правда? Умереть от собственного оружия. Он встал, прошелся по комнате, поигрывая ножом. — Но я не буду. Ты нужен мне живым. Пока что,— Он хищно улыбнулся. Он остановился у стены, где была полка. Поставил ножи на неё — рядом с диктофоном, на виду у Эндрю. — Они будут здесь. Ты будешь их видеть. Но не сможешь взять. Каждый раз, когда я буду уходить, ты будешь смотреть на них и вспоминать, какой ты беспомощный без них. Он повернулся к Эндрю, улыбнулся той же тонкой улыбкой. — Знаешь, что такое пытка, Энди? Не боль. Надежда. Когда ты думаешь, что можешь спастись, что можешь достать нож, что можешь убить меня — а потом понимаешь, что не можешь. Что твои руки привязаны. Что ты даже пошевелиться не в силах. Он подошёл к двери. — Я приду завтра. Подумай о том, что я сказал про ту семью. И, может быть, расскажешь мне подробности. Я хороший слушатель. Дверь закрылась. Свет погас. Эндрю остался один с ножами, которые смотрели на него с полки — блестящие, острые, недосягаемые.

***

Он не спал. Не мог. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ними вставало лицо приёмного отца. Не лицо даже — очертания. Темный силуэт на фоне двери. Голос: «Энди, я знаю, что ты не спишь». Каждый раз, когда он открывал глаза — темнота, холод, боль в запястьях, и ножи на полке. Свои ножи. Которые не могли ему помочь. Эндрю сжал кулаки. Стяжки впились в кожу — он почувствовал, как свежая кровь потекла по пальцам. Хорошо. Боль помогала не проваливаться. «Нил». Он закрыл глаза. «Нил, я здесь. Я в подвале. Я не знаю, где это. Но я здесь. Найди меня». Он знал, что Нил не слышит. Но если повторять это достаточно много раз — может, мысль пробьется сквозь бетон и темноту. Может, Нил почувствует. Может, поймёт, куда ехать. Эндрю не верил в чудеса. Но он верил в Нила. А Нил не умел сдаваться. Эндрю закрыл глаза и впервые за много лет позволил себе надеяться.