Ведение на двоих

Дождь в Неверморе был таким же предсказуемым, как лицемерие нормальных людей. Серые струи хлестали по готическим шпилям, заставляя плющ на стенах академии хищно вздрагивать. В комнате № 99, однако, бушевала своя, куда более опасная буря. — Ты невыносима, Уэнсдей! — Энид, чьи ярко-розные волосы сейчас казались почти красными от напряжения, швырнула на свою кровать радужный свитер. Её глаза блестели от злости, а когти непроизвольно выскакивали из подушечек пальцев. — Ты хоть раз могла подумать не о том, как эффектнее провалить миссию, а о живых людях рядом?! Уэнсдей стояла у окна, спиной к подруге. Её идеально прямая осанка не выражала ни капли раскаяния. Только кончики пальцев, сцепленных за спиной, слегка побелели. — Я думала. И пришла к выводу, что твоя сентиментальная тактика привела бы к тому, что мы обе сейчас были бы в морге, — холодно ответила Уэнсдей. — В отличие от тебя, я принимаю решения головой, а не пушистой грудью. — Ах, значит, у меня ещё и грудь пушистая?! — Энид сделала шаг вперёд. — Знаешь что, Аддамс? Твоя гениальность тебя однажды убьёт. Ты настолько одержима своей мрачной эстетикой, что не замечаешь, как люди рядом пытаются тебя... защитить! — Я не просила тебя меня защищать. — А я не просила себя чувствовать! — выкрикнула Энид, и в комнате повисла звенящая тишина. Энид вдруг сдулась. Она отвернулась, закрыв лицо дрожащими руками. Ссора была не из-за очередного сорванного расследования. Ссора была о том, что Уэнсдей в очередной раз чуть не погибла, и Энид целый час рыдала в душевой, сдирая с себя цветной гель для душа, который вдруг показался ей пошлым и бесполезным. — Я... — начала было Уэнсдей, но в этот момент её чёрные глаза закатились, тело резко дёрнулось, и она, как подкошенная, рухнула на пол. — Уэнсдей! Нет, только не сейчас! — Энид в три прыжка оказалась рядом, успев подхватить подругу за плечи, смягчая падение. Она знала, что это — видение. Но от этого не становилось легче. Каждый раз сердце Энид останавливалось, когда Уэнсдей входила в этот транс — бледная, неподвижная, похожая на прекрасную статую своей собственной смерти. Прошло три минуты — вечность по меркам Энид. Уэнсдей резко вдохнула, как человек, которого только что достали из петли, и сфокусировала взгляд на лице Энид. Обычно в её глазах после видений появлялся холодный, аналитический блеск. Сейчас же там был ужас. Чистый, неприкрытый, первобытный ужас, который не умели скрывать даже Аддамсы. — Энид, — голос Уэнсдей сел, — ты жива. — Конечно, жива, глупышка. Со мной всё в порядке, это ты грохнулась в обморок, — Энид попыталась улыбнуться, поглаживая Уэнсдей по чёрной косе, но та вдруг вцепилась мёртвой хваткой в её свитер. — Не смей. Не смей улыбаться. Не сейчас. — Что ты увидела? — прошептала Энид, чувствуя, как по спине пробегает колючий страх. Уэнсдей хотела солгать. Это было бы проще всего. Сказать «ничего важного» или «как мы провалили тест по ботанике». Но с Энид этот номер никогда не проходил. С Энид все защитные механизмы Уэнсдей ломались, как карточные домики под ураганом. — Я видела Орегон. Тот заброшенный лес за лагерем оборотней. — Уэнсдей говорила отрывисто, каждое слово давалось ей с трудом, словно она выплёвывала битое стекло. — Была ночь. Луна. Твоя луна. Ты была в своей волчьей форме. Красивая. Ужасная. Сильная. — А потом? — Энид сглотнула. — Потом пришёл он. Тот гид, которого мы ищем. У него был арбалет. С серебряными болтами, гравированными рунами. — Уэнсдей вдруг содрогнулась, и это было так неестественно для неё, что Энид захотелось завыть. — Он выстрелил не в сердце. Он был садистом. Он целил в позвоночник. Ты упала. И даже твоя оборотническая регенерация... — Уэнсдей замолчала, и в тишине комнаты стало слышно, как барабанит дождь по подоконнику. — Я умерла, — тихо закончила Энид. Это был не вопрос. — Я стояла в трёх метрах, — прошептала Уэнсдей. — Я опоздала на полсекунды. В моих руках был нож. Я метнула его через секунду после того, как болт вошёл в твою плоть. Я убила его. Я вспорола ему горло от уха до уха. Но ты уже лежала в луже крови, которая пахла лавандой и жасмином. Твоими духами. Глаза Уэнсдей стали стеклянными. Слёз у неё не было — Аддамсы не плачут. Но Энид знала, что внутри подруги сейчас разрывается каждая струна её циничной, изломанной души. — В моём видении, — продолжила Уэнсдей, — я не кричала. Я просто села рядом с тобой в грязь. Взяла твою ещё тёплую лапу. И сказала: «Не смей умирать, идиотка розовая. Я так и не сказала тебе главного». Но ты меня не услышала. Ты была пуста. Твоя голова уткнулась мне в колени, и твои волосы перестали светиться в темноте. — Уэнсдей... — Заткнись! — вдруг сорвалась Уэнсдей. Она вскочила на ноги, отступив на шаг, и впервые за всё время их знакомства повысила голос до крика. — Заткнись, потому что если я сейчас не договорю, я взорву это крыло к чёртовой матери! Ты понимаешь, что это значит? Мои видения всегда сбываются! ВСЕГДА. Ты умрёшь, Энид Синклер. Через три недели. В лесу. От серебряного болта. И я буду держать тебя за руку, когда твоё сердце остановится! Энид смотрела на неё снизу вверх. Уэнсдей Аддамс стояла перед ней — трясущаяся, с разметавшимися косами, с безумным блеском в глазах. Она не была готической принцессой тьмы. Она была испуганной девочкой, которая впервые в жизни столкнулась с тем, чего нельзя убить, выследить или логически просчитать. — Поэтому, — выдохнула Уэнсдей, — уходи. Убирайся из этой комнаты. Бросай академию. Уезжай к своей матери в Сан-Франциско. Надень свой дурацкий розовый шлем и катись на своих электронных коньках куда подальше от расследований, от монстров и от меня. — Ты правда думаешь, что я уйду? — тихо спросила Энид, поднимаясь на ноги. — Я требую, чтобы ты ушла. Это приказ. — А я не подчиняюсь приказам. Особенно когда мне приказывает любимый человек. Комната замерла. Дождь за окном словно нажал на паузу. — Что? — голос Уэнсдей сорвался до шёпота. Энид подошла вплотную. В её глазах больше не было страха. Был вызов. Было то самое упрямство, которое когда-то заставило её подсесть к мрачной девушке с виолончелью в первый же день в Неверморе. — Ты сказала в видении, что не сказала мне главного, — Энид осторожно, словно приручая дикого зверя, взяла холодные, дрожащие ладони Уэнсдей в свои тёплые. — Скажи сейчас. Пожалуйста. Пока я ещё жива. Пока я могу это услышать. Уэнсдей смотрела на их переплетённые пальцы. Её чёрные ногти на фоне ярко-розовых, украшенных стразами, ногтей Энид смотрелись как похороны на свадьбе. И в этом была вся их суть. — Я не умею... — начала Уэнсдей. — Моя семья не говорит таких слов. Мы показываем любовь через пытки, яды и попытки убить друг друга во сне. Это наш язык. — А я не говорю на языке пыток, — мягко ответила Энид. — Я говорю на языке объятий. На языке «ты дурак, но я тебя люблю». На языке... «пожалуйста, не прогоняй меня». Уэнсдей подняла взгляд. Чёрные глаза встретились с голубыми, и в этот момент время действительно перестало существовать. — Если ты останешься, — произнесла Уэнсдей с такой серьёзностью, будто подписывала смертный приговор, — я сделаю всё, чтобы изменить видение. Я перепишу будущее. Я найду того урода раньше. Я закопаю его в лесу, где он планировал убить тебя. Но я не могу гарантировать, что мы обе выйдем оттуда целыми. — А я и не прошу гарантий, — улыбнулась Энид, и по её щеке скатилась одна-единственная слеза. — Я прошу тебя признаться. Уэнсдей выдохнула. Это был долгий, прерывистый выдох человека, который наконец перестал тонуть. — Энид Синклер, — сказала она, чётко выговаривая каждую букву, словно зачитывала приговор. — Ты — самое раздражающее, самое громкое, самое невыносимо красочное существо из всех, кого я встречала. Ты заставляешь меня чувствовать. Ты пугаешь меня до чёртиков, потому что ради тебя я готова не просто убивать. Я готова меняться. А это для Аддамс хуже смерти. — Ты так и не сказала главного, — прошептала Энид, уже зная ответ. — Я люблю тебя, — выдохнула Уэнсдей, и в её голосе не было ни капли привычного сарказма. Только правда. Такая же острая и неизбежная, как её виолончельный нож. — Я люблю тебя, и это отвратительно. Это больно. Это как носить белое на похоронах. Но я не хочу этого отменять. Энид не стала больше ждать. Она шагнула вперёд и обхватила Уэнсдей за талию, прижимая к себе так крепко, как только могла. Уэнсдей на секунду окаменела — Аддамсы не обнимаются, Аддамсы не показывают уязвимость. Но потом её руки медленно, неуверенно поднялись и обвили шею Энид. Она уткнулась носом в розовую макушку и вдохнула запах кокоса, клубники и преданности. — Мы изменим видение, — пробормотала Энид в ворот её чёрного свитера. — Вдвоём. Потому что моя мама всегда говорила: будущее — это та ещё сука, но когда рядом есть волк и психопатка с виолончелью, у суки нет шансов. — Твоя мать — ужасная женщина, но в этом она права, — хрипло усмехнулась Уэнсдей. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть Энид в глаза. Её рука скользнула к затылку девушки, пальцы запутались в цветных прядях. — Если мы умрём, — серьёзно сказала Уэнсдей, — то только одновременно. И только от того, что мир не выдержит такой концентрации великолепия в одном месте. — Это было почти романтично, — хихикнула Энид. — Заткнись и поцелуй меня, пока я не передумала и не заколола тебя вилкой за излишнюю сентиментальность. Энид не заставила себя упрашивать. Их первый поцелуй не был нежным. Он был отчаянным, солёным от слез Энид и горьким от страха Уэнсдей. Он пах дождём, лавандой и обещанием переписать судьбу. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Уэнсдей вдруг зловеще улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей стынет кровь. — Знаешь, — сказала она, касаясь лбом лба Энид, — у меня есть несколько идей насчёт того, как заманить этого охотника в ловушку. План А — кислотный дождь. План Б — пчёлы-убийцы. — А план В? — План В — ты в полнолуние. А я рядом. С кучей острых предметов. — Уэнсдей поцеловала Энид в уголок губ. — Добро пожаловать в отношения с Аддамс, дорогая. Обещаю, это будет весело. И очень, очень кроваво. Энид рассмеялась — громко, искренне, заливисто. И в этом смехе не было страха. Потому что отныне она знала: даже если видение попытается убить её, Уэнсдей Аддамс воскресит её из мёртвых, просто потому что откажется принимать другой финал. А дождь за окном всё шумел. Но теперь он казался не предвестником беды, а музыкой к началу чего-то нового. Тёмного. Странного. И совершенно, безнадёжно их.