Ведение на двоих

--- Ночь они провели не так, как представляла себе Энид. Никаких томных вздохов под луной или совместного просмотра «Сумерек» (которые Уэнсдей, разумеется, ненавидела всей душой за «пафосную романтизацию токсичных отношений»). Вместо этого комната № 99 превратилась в штаб по планированию убийства. Уэнсдей натянула на голую лампу чёрную ткань, чтобы свет не резал глаза, и расстелила на полу огромный лист ватмана, который Энид хранила для рисования радужных пони (о чём Уэнсдей благоразумно промолчала). Схемы, стрелки, имена, даты. В центре — кроваво-красный крест. Подпись: «Точка ликвидации». — Ты серьёзно? — спросила Энид, сидя на своей кровати по-турецки, с кружкой горячего какао в руках (Уэнсдей запретила кофе после заката, потому что «твоя гиперактивность и без того сводит меня с ума»). — Я всегда серьёзна, Синклер. Особенно когда речь идёт о предотвращении твоей преждевременной и, замечу, крайне неэстетичной смерти. — Уэнсдей воткнула булавку в одну из точек на карте. — Вот здесь он напал на тебя в видении. Орегонский лес, старый кедр с раздвоенной вершиной, в трёхстах метрах от источника. Логично: хороший обзор, лёгкий путь отхода. — Ты запомнила каждое дерево в видении? — тихо спросила Энид. — Я запомнила каждую травинку, на которую упала твоя кровь. — Уэнсдей произнесла это без тени пафоса, просто как факт. — У нас три недели. Точнее, двадцать дней, если учитывать фазы луны. Он нападёт, когда ты будешь сильнее всего — в полнолуние. Значит, его оружие пропитано не просто серебром, а ещё и волчонком. Какая банальная жестокость. Энид отставила какао в сторону, подошла и села рядом с Уэнсдей на пол. Их плечи соприкоснулись. Уэнсдей на секунду замерла, а потом продолжила чертить стрелки, но уже чуть ближе к Энид, чем требовалось. — Уэнс, — тихо сказала Энид, — я не могу сидеть и ждать три недели. Я сойду с ума. — Я знаю. Поэтому мы не будем ждать. Мы отправимся в Орегон через три дня. — Что?! — В видении он напал первым. Мы перепишем сценарий. Мы нападём первыми. — Уэнсдей повернула голову, и в полумраке её глаза блеснули как два куска обсидиана. — Классическая охотничья тактика. Превентивный удар. Ты — приманка. Я — возмездие. Энид вздрогнула, но не от страха. От того, как Уэнсдей сказала слово «возмездие». Как будто это было её истинное имя. — Ты хочешь использовать меня как наживку? — переспросила Энид. — Я хочу дать тебе контроль над ситуацией. Ты не будешь жертвой, Энид. Ты будешь хищником. Просто более… заметным. — Уэнсдей чуть заметно усмехнулась. — Твоя розовая светящаяся шерсть видна из космоса, дорогая. Это недостаток на вечеринках, но преимущество в засаде. Энид фыркнула и толкнула её плечом. — Ты только что назвала меня розовой светящейся и, кажется, сделала комплимент. — Не обольщайся. Я констатировала биологический факт. — Ага. Биологический факт. — Энид улыбнулась и вдруг прижалась щекой к плечу Уэнсдей. — Слушай… а что будет после того, как мы его убьём? Уэнсдей замолчала. Её рука с пером замерла над картой. — Ты спрашиваешь о после? — переспросила она тихо. — Ну да. В видении всё заканчивается моей смертью. А в нашей версии — его смертью. И что тогда? Мы просто вернёмся в Невермор и будем… встречаться? Слово «встречаться» повисло в воздухе, как неловкое привидение. Уэнсдей поморщилась, словно попробовала лимон. — Я не умею «встречаться», — призналась она. — Я умею разделять с кем-то опасность. Я умею закапывать врагов живьём. Я умею играть виолончель в три часа ночи, когда не могу уснуть. Я умею молчать рядом с человеком так, чтобы это молчание не было тягостным. — Значит, это и будет нашим «встречаться», — просто сказала Энид. — Ты будешь играть на виолончели в три ночи. Я буду заваривать тебе травяной чай, потому что кофе в такое время вредно. Ты будешь закапывать врагов. Я буду… держать лопату. Или хотя бы морально поддерживать. — Это звучит как плохое комедийное шоу, — заметила Уэнсдей, но в её голосе не было насмешки. — Это звучит как жизнь, — возразила Энид. — Обычная, странная, наша жизнь. Я никогда не была обычной, Уэнс. Моя мать хотела, чтобы я превращалась в волка по расписанию. Мой отец хотел, чтобы я носила пастельные тона и вышла замуж за хорошего оборотня с приличным доходом. А я хочу… сидеть на полу с девочкой в чёрном, которая только что призналась мне в любви через угрозы убийством. Уэнсдей медленно повернулась к ней. — Я не угрожала тебе убийством. Я угрожала убийством тому, кто посмеет тебя тронуть. Это большая разница. — Огромная, — согласилась Энид. — Поэтому я и влюбилась. Уэнсдей отвела взгляд, но Энид успела заметить, как дёрнулся её уголок губ. Почти улыбка. Для Аддамс — эквивалент счастливого визга. — Если мы собираемся провернуть это безумие, — сказала Уэнсдей, возвращаясь к карте, — нам нужно снаряжение. Ты должна научиться принимать свою волчью форму быстрее. Без фаз луны. Без истерик. Без необходимости рвать на себе одежду в художественной манере. — Это была не художественная манера, я просто… — Ты порвала моё любимое чёрное платье, Энид. Я до сих пор не могу это простить. Но ради твоего выживания я готова закрыть глаза на твоё вопиющее неуважение к чужой собственности. — Ты хранишь его обрывки в шкатулке? — подозрительно спросила Энид. Молчание Уэнсдей было красноречивее любых слов. — Боже, ты психопатка, — выдохнула Энид с восхищением. — Ты только что это поняла? — Уэнсдей взяла её за подбородок двумя пальцами и повернула к себе. — Слушай меня внимательно. Завтра в шесть утра мы начинаем тренировки. В заброшенном крыле. Я научу тебя не просто драться. Я научу тебя убивать. Потому что ты, моя дорогая, слишком долго полагалась на свои когти и доброе сердце. Доброе сердце тебя спасёт, только если ты вырвешь им чужое. Энид сглотнула. Но не отступила. — Хорошо, — сказала она. — Но при одном условии. — Условия — это для слабаков. — После того, как мы его убьём… ты разрешишь мне покрасить одну прядь твоих волос в розовый. В комнате воцарилась тишина, в которой можно было расслышать, как падают снежинки за окном (дождь сменился снегом — Невермор не переставал удивлять). — Ты предлагаешь мне, Уэнсдей Аддамс, наследнице древнего рода, вплетающей в косы скорпионов и паучьи сети, сделать розовый мелирование? — переспросила Уэнсдей ледяным тоном. — Да. — …Хорошо. — Уэнсдей отвернулась, но её ухо под косой стало пунцовым. — Но только одну. И только самую тонкую. И если ты кому-нибудь расскажешь, я зашью тебе рот вместе с носом. — Это самое романтичное, что я слышала, — просияла Энид. --- Три дня тренировок были адом. Буквальным. Уэнсдей оказалась садисткой. Энид знала это и раньше, но когда садизм направлен на тебя лично, он перестаёт быть забавной особенностью характера. — Слабо! — крикнула Уэнсдей, отбивая атаку Энид своим тренировочным кинжалом (деревянным, но с зазубринами, которые больно царапали кожу). — Твой правый бок открыт! Я могла бы всадить тебе клинок между рёбер трижды! — Мы же договорились без клинков в рёбра! — взвизгнула Энид, отпрыгивая назад. — Это тренировка. Я готовлю тебя к реальности. В реальности никто не будет соблюдать договорённости. На второй день Энид рыдала в душе от усталости. На третий — перестала рыдать и начала злиться. И вот тогда Уэнсдей впервые за всё время улыбнулась по-настоящему. — Наконец-то, — сказала она. — Злость. Питай её. Злость лучше любви согревает кровь. — Я тебя ненавижу, — прохрипела Энид, стоя на четвереньках и тяжело дыша. — Нет, не ненавидишь. — Уэнсдей подошла ближе и опустилась на корточки рядом. — Ты злишься, потому что боишься. Но страх — это тоже топливо. Просто более мерзкое на вкус. Она протянула руку. Энид посмотрела на неё, на чёрные ногти, на бледную кожу — и вдруг поняла, что это, наверное, самое честное прикосновение в её жизни. Уэнсдей не предлагала утешения. Она предлагала опору. И это было гораздо ценнее. — Дай мне минуту, — попросила Энид, хватая её за руку. — Тридцать секунд, — поправила Уэнсдей, помогая подняться. — У нас нет минуты. --- В ночь перед отъездом они не спали. Энид лежала на своей кровати, глядя в потолок, и перебирала в голове план. Уэнсдей сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и настраивала виолончель — тихо, почти беззвучно, только чтобы занять руки. — Уэнс, — позвала Энид. — М-м? — А если он окажется сильнее нас? — Он не окажется. — Но если? Уэнсдей поставила виолончель в сторону и посмотрела на Энид. В темноте её силуэт казался вырезанным из ночи. — Тогда я умру раньше тебя, — просто сказала она. — Я не позволю себе видеть твою смерть во второй раз. Даже в реальности. — Господи, какая же ты драматичная, — прошептала Энид, но в голосе дрожали слёзы. — Я Аддамс. Драматизм у нас в крови. — Уэнсдей спрыгнула с подоконника, бесшумно, как кошка, и подошла к кровати. — Подвинься. Энид моргнула. — Ты хочешь… лечь со мной? — Я хочу, чтобы мы выспались. Завтра длинный день. И если мне придётся слушать, как ты ворочаешься и вздыхаешь, я не высплюсь. Так что подвинься, Синклер. Это не приглашение. Энид подвинулась. Уэнсдей легла поверх одеяла — по-военному прямо, скрестив руки на груди, как покойница в гробу. Энид хихикнула. — О чём ты? — спросила Уэнсдей, не открывая глаз. — Ни о чём. Просто… ты красивая. Даже когда притворяешься трупом. — Заткнись и спи. Энид не заткнулась. Она осторожно, словно проверяя границы дозволенного, взяла Уэнсдей за руку. Та не отдёрнула. Только сжала пальцы в ответ — на секунду, едва ощутимо. — Спокойной ночи, моя мрачная госпожа, — прошептала Энид. — Не называй меня так. Это пошло. — А как называть? — …Уэнсдей. Просто Уэнсдей. — Пауза. — Или «та, которая вырвет сердце любому, кто тебя обидит». — Слишком длинно для ников. — Тогда просто «любимая». Энид замерла. Сердце пропустило удар, потом другой, потом заколотилось где-то в горле. — Ты только что назвала меня любимой? — выдохнула она. — Нет. Я привела гипотетический пример. — Но голос Уэнсдей дрогнул. — Спи, Энид. Энид улыбнулась в темноте, крепче сжала холодную ладонь и закрыла глаза. За окном падал снег. Где-то в Орегоне их ждал охотник. А здесь, в тесной комнате № 99, пахло страхом, надеждой и чем-то ещё — тем самым, что Уэнсдей Аддамс всю жизнь отрицала, но что теперь пульсировало в её груди ярче любого видения. Любовью. И завтра они пойдут на войну не за победу. За право быть собой. Вдвоём. До конца. А конец, как известно, бывает только у тех, кто сдаётся. ---