Ведение на двоих

Орегонский лес встретил их тишиной. Не той мирной, лесной тишиной, которую показывают в документальных фильмах, а злой, напряжённой — как затаившийся зверь перед прыжком. Уэнсдей шла впереди, каждый её шаг был выверен, бесшумен. Чёрный плащ сливался с тенями, только кончик косы иногда мелькал в лунном свете. За ней, на три шага позже, двигалась Энид — и это расстояние бесило её до зубовного скрежета. — Я могу идти рядом, — в который раз прошипела она. — Нет. Ты — приманка. Приманки не ходят рядом с охотником, они ходят впереди, — не оборачиваясь, ответила Уэнсдей. — И прекрати топать. Ты производишь столько шума, будто мы несём сюда оркестр. — Это не я топаю, это моё сердце стучит! — Ещё громче — и я зашью его в глушитель. Энид хотела огрызнуться, но осеклась. Они вышли на поляну. Ту самую. Старый кедр с раздвоенной вершиной — Уэнсдей описала его с фотографической точностью. Лунный свет заливал поляну неестественно ярко, почти болезненно. Идеальное место для засады. — Полнолуние завтра, — тихо сказала Уэнсдей, осматриваясь. — Он придёт завтра. У нас есть сутки, чтобы подготовить ловушку. — Или он уже здесь, — выдохнула Энид, замирая. Чутьё оборотня — штука нелогичная, но точная. Энид чувствовала запах. Не лесной, не звериный. Человеческий. Пропитанный серебром, потом и чем-то ещё — старым, гнилостным, как могила. — Уэнс… — начала она. — Я знаю. — Уэнсдей уже достала из-за спины арбалет. Уменьшенная копия того, который она видела в видении, только стрелы у неё были не серебряные — стальные, с зазубринами. — Выходи. Мы знаем, что ты здесь. Секунда. Другая. Из-за кедра вышел человек. Обычный с виду — джинсы, куртка, бейсболка. Лицо скрывала тканевая маска с нарисованным оскалом. Но глаза… глаза были нечеловеческими. Пустыми. С такими глазами приходят только убивать. — Девочки из Невермора, — сказал он, и голос его звучал как скрежет камня о стекло. — Какая жалость. Я надеялся на настоящего волка. А тут щенок и её дрессировщица. Уэнсдей не дрогнула. — Ты ошибся адресом, — сказала она спокойно. — Мы не жертвы. Мы — твоя смерть. — О, как пафосно. — Он сделал шаг вперёд, и в руке у него блеснул арбалет. Тот самый. С серебряными болтами и рунами. — Я охочусь двадцать лет. Никто ещё не называл меня смертью. Обычно я — тот, кто её приносит. — Первый раз всё бывает, — усмехнулась Энид, и в её голосе вдруг прорезалось что-то новое. То, что Уэнсдей воспитала за три дня тренировок. Злость. Азарт. Готовность рвать. Охотник перевёл взгляд на неё. Улыбнулся — даже сквозь маску было видно, как дернулись его щёки. — Розовая. Оборотниха. Пахнешь страхом и клубникой. Твоя шкура украсит мою стену. — А твоя кишка — мои когти, — парировала Энид, и в ту же секунду Уэнсдей выстрелила. Болт просвистел в дюйме от плеча охотника — он увернулся с неестественной грацией. Не человек. Точно не человек. — Оборотень? — нахмурилась Уэнсдей. — Хуже. — Он сорвал маску, и Энид подавила крик. Лицо под ней было покрыто шрамами, но не от ран — от чешуи. Рептилия. Перевёртыш, который мог менять форму, но застрял где-то между. — Я — тот, кто пережил ваших богов. Я — тот, кто убил стаю твоего отца, девочка. Энид похолодела. Она ничего не знала о своём отце. Он ушёл, когда ей было пять. Но инстинкт взвыл в груди — опасно, очень опасно, беги. — Энид, — голос Уэнсдей был резким, как лезвие. — План «Б». — Какой план «Б»? У нас был план «А» и «Зет»! — План «Б» — не слушай его. Нападай. И Энид напала. Она не помнила, как рванула вперёд. Тело двигалось быстрее мыслей. Когти выскочили сами. Она целилась в горло, но охотник отбил атаку арбалетом, и серебро обожгло пальцы. Энид взвыла от боли, но не отступила — ударила ногой в колено, заставила его покачнуться. Уэнсдей выстрелила снова. На этот раз болт вошёл в плечо охотника. Он взревел, но не упал — выдернул стрелу, и рана затянулась на глазах. — Регенерация, — выдохнула Уэнсдей. — Вот чёрт. — Ты думала, я простой? — Он сплюнул кровь. — Я старше твоей академии, девочка. Я помню, как горели ведьмы. Я помню вкус их страха. Твой — самый сладкий. Он метнулся к Уэнсдей. Быстро — слишком быстро для человека, слишком быстро даже для оборотня. Уэнсдей успела только выставить арбалет как щит — и он разлетелся в щепки от удара. — Уэнс! — закричала Энид. Охотник занёс руку. В ней блеснул нож. Не серебряный — стальной, но от этого не легче. Уэнсдей перехватила его запястье, но силы были неравны. Она медленно оседала под его весом, и её лицо — бледное, сосредоточенное — вдруг показалось Энид невыносимо хрупким. И тогда случилось то, чего не было в видении. Луна. Полнолуние. Но оно наступило на день раньше. Энид почувствовала это всем телом — как кожа начинает гореть, как кости ломаются и перестраиваются, как мир сужается до запахов, звуков и одной-единственной цели — защитить. — Энид, нет! — крикнула Уэнсдей, понимая, что происходит. — Ты не готова! Ты потеряешь контроль! Но Энид её уже не слышала. Трансформация оборотня — это всегда боль. Но боль, которую пережила Энид в ту секунду, была другой. Не физической. Эмоциональной. В её голове вдруг прозвучал голос отца — того самого, который ушёл. — Ты сильнее, чем думаешь, дочка. Сильнее и страха, и боли. Сильнее даже меня. И она поверила. Мир взорвался серебряным светом. Энид росла, ломалась, перетекала — и через мгновение на поляне стоял не человек. Волчица. Огромная, с шерстью цвета полуночного неба и глазами, горящими голубым пламенем. Только одна прядь на загривке осталась розовой — насмешка над прошлой жизнью. — Вот это уже интересно, — прошептал охотник, отпуская Уэнсдей. Она упала на землю, но сразу вскочила, выхватывая из голенища сапога виолончельный нож. Тот самый. С родовой гравировкой Аддамсов. — Энид, — позвала она, и в её голосе впервые за вечер прозвучало что-то человеческое. — Ты меня слышишь? Волчица повернула голову. Голубые глаза встретились с чёрными. И Уэнсдей увидела там не безумие. Увидела узнавание. Увидела любовь. — Тогда пошли, — сказала Уэнсдей, вставая рядом с ней плечом к плечу. — Убьём этого ублюдка. Вместе. Охотник засмеялся. Но в его смехе уже не было уверенности. Они атаковали синхронно. Энид — с фланга, когтями в живот. Уэнсдей — с центра, ножом в шею. Он увернулся от первого, отбил второй, но Энид уже развернулась и вцепилась зубами в его руку — ту, что держала арбалет. Хруст костей. Крик. Арбалет упал в траву. — Ты! — взревел он, вырываясь, и его тело начало меняться — чешуя поползла по лицу, пальцы удлинились в когтистые лапы. — Он превращается! — крикнула Уэнсдей. — Энид, не дай ему закончить! Волчица не стала ждать. Она прыгнула — не на руки, не на корпус. Прямо в лицо. Клыки сомкнулись на горле, и по подбородку Энид потекла тёплая, солёная кровь. Не её. Его. Охотник захрипел, забился в агонии. Его превращение остановилось — без воздуха не работала даже регенерация. Он упал на колени, потом на спину. Глаза — пустые, злые — смотрели в небо и медленно стекленели. — Энид! — Уэнсдей подбежала к волчице, схватила её за морду, заставляя разжать челюсти. — Пусти! Он мёртв! Ты слышишь? Мёртв! Энид отпустила. Отступила на шаг. Вся её огромная, лоснящаяся фигура дрожала. Из пасти капала кровь. Из глаз — слёзы. Оборотни плакать не умеют, но Энид плакала — по-человечески, беззвучно, всем телом. — Энид… — Уэнсдей протянула руку. — Возвращайся. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» из уст Уэнсдей Аддамс — это как молитва атеиста. Отчаянная, невозможная — но искренняя. Волчица всхлипнула. И начала уменьшаться. Кости трещали, шерсть втягивалась, мир возвращался в нормальные размеры. Через минуту на земле, в луже чужой крови, лежала Энид. Голая, дрожащая, с синяками под глазами и розовой прядью, прилипшей к щеке. — Уэнс… — прошептала она. — Я здесь. — Уэнсдей упала на колени рядом, срывая с себя плащ и укутывая Энид. — Я здесь, идиотка. Живая. Ты живая. — Мы убили его? — Мы. Ты. Ты убила его. Как самая страшная, самая прекрасная волчица, которую я когда-либо видела. Энид слабо улыбнулась. — Ты плачешь? — Аддамсы не плачут, — ответила Уэнсдей, и её голос сорвался. — Аддамсы… не плачут. Но по её щеке текла слеза. Одна. Прозрачная, как капля дождя. Энид подняла дрожащую руку и стёрла её. — Ты плачешь, — повторила она. — Из-за меня. — Из-за того, что ты могла умереть, — поправила Уэнсдей. — И из-за того, что ты самая невыносимая, самая громкая, самая розовая личность в моей жизни. И если ты когда-нибудь ещё раз превратишься без подготовки и чуть не сдохнешь от перенапряжения, я лично воскрешу тебя и убью сама. Поняла? — Поняла, — прошептала Энид, и вдруг рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь ужас. — Ты сказала «самая прекрасная». — Не злоупотребляй моей сентиментальностью. У меня был шок. — Ты меня любишь. — Это я уже говорила. — Скажи ещё раз. Уэнсдей посмотрела на неё. На лицо, перепачканное кровью, на спутанные розовые волосы, на разбитые губы, которые всё равно улыбались. И сказала — без шуток, без сарказма, без защиты: — Я люблю тебя, Энид Синклер. Даже когда ты волк. Даже когда ты плачешь. Даже когда ты меня бесишь. Люблю. Всю. Навсегда. Это достаточно понятно? Энид кивнула. И потянулась к ней — не для поцелуя, нет, для объятия. Уэнсдей обняла её в ответ, крепко, как будто хотела вплавить в себя, чтобы никакой охотник, никакое серебро, никакое видение никогда не смогли их разнять. — Навсегда, — повторила Энид, уткнувшись носом в чёрное плечо. — Это долго. — Для нас — в самый раз, — ответила Уэнсдей. --- Они вернулись в Невермор через два дня. Энид — в свитере Уэнсдей, который был ей маловат и ужасно кололся, но пах домом. Уэнсдей — с перевязанной рукой (порез от осколка арбалета) и с выражением лица, которое однокурсники осторожно называли «спокойным», а Энид знала как «счастливое». Вечером, когда они сидели на подоконнике в комнате № 99, Энид достала из тумбочки баночку с розовой краской. — Помнишь наше условие? — спросила она, помахивая кисточкой. Уэнсдей долго смотрела на банку. Потом вздохнула — тяжело, как человек, идущий на эшафот. — Одна прядь, — сказала она. — Самая тонкая. И если ты хоть кому-то расскажешь… — Знаю-знаю, зашьёшь рот. — Энид чмокнула её в щёку и принялась за дело. Через десять минут Уэнсдей Аддамс, наследница древнего рода, гордость Неверморской академии, сидела перед зеркалом с тонкой розовой прядью, вплетённой в чёрную косу. — Ну как? — спросила Энид, замирая за её спиной. Уэнсдей повертела головой. Потрогала прядь. — Это выглядит так, будто на похороны пришёл клоун, — сказала она. — Значит, тебе нравится? — …Да, — выдавила Уэнсдей, и Энид радостно взвизгнула, обхватывая её за шею. — Но если ты кому-то скажешь, я заколю тебя вилкой во сне. — Ты каждую ночь спишь в моей постели, детка. Это будет не сложно. Уэнсдей хотела возразить, что не «каждую ночь», а всего лишь четвёртую подряд, но осеклась. Потому что это была правда. Она спала в постели Энид. Обнимала её. Просыпалась от того, что Энид во сне перекидывалась на неё ногой или бормотала что-то про радужные пони. И ей это нравилось. — Ты сделала меня слабой, — сказала она тихо. — Я сделала тебя живой, — поправила Энид, утыкаясь носом в её макушку. — Есть разница. За окном снова пошёл снег. Где-то в Орегоне тело охотника медленно разлагалось в лесу, и никто не пришёл бы его оплакивать. А здесь, в маленькой комнате на пятом этаже, две девочки — одна в чёрном, другая в розовом свитере — сидели на подоконнике и смотрели, как падают снежинки. И впервые за долгое время у Уэнсдей Аддамс не было видений. Только тишина. Только тепло. Только Энид. — Эй, — позвала Энид. — М-м? — Ты так и не сказала, что я красивая в волчьей форме. Уэнсдей усмехнулась. — Ты была ужасна. Огромная, лохматая, слюнявая. Настоящее чудовище. — Ага. — Энид улыбнулась. — Твоё чудовище. Уэнсдей промолчала. Но её рука накрыла ладонь Энид, и они сцепили пальцы — чёрные ногти с розовыми стразами, розовая прядь с чёрными косами, кровь с лавандой. Сказка со счастливым концом? Нет. Уэнсдей Аддамс не верила в сказки. Но в то, что они смогут пережить всё, что мир кинет в них, — верила. И этого было достаточно. --- Финал. Прошло три месяца. Энид и Уэнсдей всё ещё ссорились. Всё ещё не сходились во вкусах (Энид купила розовый торшер, Уэнсдей его выбросила в окно). Всё ещё бесили друг друга до зубовного скрежета. Но по ночам Уэнсдей играла на виолончели, а Энид сидела рядом и заваривала ей травяной чай. По утрам Энид превращалась в волка (теперь уже контролируемо) и они бегали по лесу — чёрная тень и огромная волчица с розовой прядью на загривке. А по вечерам Уэнсдей позволяла Энид красить свои ногти в розовый. Только один. Мизинец. И только потому, что Энид смотрела на неё щенячьими глазами, а у Уэнсдей, как выяснилось, была аллергия на щенячьи глаза. — Ты меня портишь, — сказала как-то Уэнсдей, глядя на свой розовый мизинец. — Ага, — довольно ответила Энид. — Потому что люблю. Уэнсдей вздохнула. Улыбнулась. И ничего не сказала в ответ — просто поцеловала Энид так, что та забыла, как дышать. А потом они пошли убивать очередного монстра. Потому что это был их способ «жить долго и счастливо». И, чёрт возьми, он работал. ---