Папочка

      Мегуми ушёл в семь сорок три. Сатору запомнил это, потому что смотрел на часы, когда защёлкнулся замок. Сначала постоял в прихожей, прислушиваясь к шагам на лестнице — удаляются, значит, не забыл ничего, не вернётся. Потом медленно выдохнул. Выдох получился длинным, с дрожью в конце, будто он нёс что-то тяжёлое и наконец поставил на землю.       Тоджи был в гостиной. Сатору знал, потому что слышал телевизор — какой-то канал про рыбалку, голос ведущего занудный, монотонный, а через него — редкий хруст чипсов. Тоджи ел чипсы. Сатору представил его пальцы — большие, с обкусанными ногтями, с въевшейся грязью под ногтями, — которые запускаются в пачку, шуршат, вынимают одну треугольную пластинку, несут ко рту. Губы — сухие, с шрамом, который на свету кажется почти белым. Чипс хрустит на зубах. Тоджи жуёт медленно, не глядя в экран, потому что ему, в сущности, насрать на рыбалку и на всё, что не касается сына или сигарет.       Сатору стоял в прихожей и слушал этот хруст. Сердце колотилось где-то под ложечкой, отдавало в запястья, в кончики пальцев, в пах. Юбка — серая, приятная к телу и ниже колена — царапала бёдра. Под ней ничего не было. Только чулки — чёрные, ажурные, с резинкой, на которой маленькие атласные бантики. Он надевал их сорок минут. Сидел перед зеркалом в своей квартире, подтягивал, расправлял, проверял, как свет падает на узор — ромбы, переплетения, крошечные дырочки, в которых проглядывает белоснежная кожа длинных ног. Бантики сначала висели криво, он перевязывал их три раза, пока они не встали ровно — по одному на каждое бедро, на внешней стороне, чтобы Тоджи видел, когда Сатору скрестит ноги.       Он приехал за час до ухода Мегуми. Сказал, что хочет посмотреть новый фильм, что у них с Мегуми давно не было вечера вдвоём. Мегуми поверил. Мегуми всегда верит — у друга детства нет причин врать. Тоджи не поверил. Сатору видел это по его глазам, когда они встретились на кухне — Тоджи наливал себе кофе, кружка старая, с трещиной, на ней надпись «World's Best Dad», которую Мегуми купил на прошлый день рождения. Тоджи посмотрел поверх кружки, и в его взгляде было что-то тяжёлое, тоскливое, обречённое. Как у человека, который видит, как машина несётся на красный свет, и знает, что не успеет увернуться.       Сатору тогда сидел за кухонным столом, скрестив ноги, и не заметить на пяточках чулки — было трудно (Сатору был в джинсах, но когда Мегуми умчал, быстренько переоделся). Тоджи смотрел туда. Секунду. Потом перевёл взгляд на кофе. Сделал глоток. Кадык дёрнулся — резко, судорожно, словно он глотал не кофе, а колючую проволоку.       Мегуми ничего не заметил. Собрал рюкзак, чмокнул Сатору в макушку (привычка, с детства, «пока, Сатору, не скучай»), хлопнул отца по плечу («пап, я у Юджи, не жди») и вышел.       И вот теперь Сатору стоит в прихожей один. В юбке с разрезанным боком. В чулках с бантиками. Без трусов. С тюбиком лубриканта в кармане толстовки — клубничный, с блёстками, он покупал его в секс-шопе, краснея до корней волос, и продавщица улыбнулась ему с таким видом, будто всё поняла. Будто увидела насквозь — мальчика, который собирается отдаться мужчине вдвое старше, и надел лучшие чулки, и выбрал аромат послаще, чтобы тому понравилось.       Лампочка в прихожей моргает — старая, экономка, разгорается медленно, жёлтым светом, который делает стены ещё более облезлыми. Пахнет тряпкой для пола — хлоркой, "Белизной" — и дешёвым освежителем воздуха, «океанской свежестью», от которой у Сатору всегда першит в горле. И сквозь эти запахи — Тоджи. Табак, прокуренный диван, старая футболка, которая помнит столько стирок, что ткань стала почти прозрачной на огромных плечах. Сатору вдыхает этот запах и чувствует, как член шевелится под тканью юбки, наливается кровью, встаёт, касаясь гладкой кожи бедра.       Он идёт в гостиную. Не спешит. Каждый шаг отдаётся в позвоночник, в ягодицы, которые сжимаются в такт.       Гостиная маленькая, заставленная — старый диван с продавленным сиденьем, журнальный столик на кривых ножках, телевизор на тумбе, которая когда-то была коричневой, а теперь облупилась до серого ДСП. Шторы задёрганы неплотно — уличный фонарь просачивается сквозь щели, рисует на полу полосы, длинные, жёлтые, похожие на клетки.       Тоджи сидит на диване. В серых тренировочных штанах. В чёрной футболке, которая облегает плечи — широкие, покатые, с тугими мышцами, перекатывающимися под тканью при каждом движении. Босой. Ноги большие, пальцы длинные, ногти квадратные, некрасивые — как у человека, который никогда не делал педикюр и не собирается делать. Волосы влажные — он принимал душ сегодня, пахнет мятным шампунем и ещё чем-то горьковатым, лекарственным. Или это просто он так пахнет — самой кожей, мужчиной, который много работает и мало спит.       В руках у Тоджи — чипсы. Пачка синяя и мятая. Он суёт в рот один, жуёт, не глядя на Сатору. Смотрит в телевизор, где какой-то мужик в болотниках показывает пойманного сома, огромного, скользкого, трепещущего на крючке.       — Сел бы ты, что ли, — говорит Тоджи. Голос низкий, безразличный, но Сатору слышит — в горле застрял ком, слова продавлены через силу.       — Не хочу сидеть, — «только если это не твой член» проносится в голове.       Сатору подходит к журнальному столику. Останавливается в метре от дивана. Смотрит на Тоджи сверху вниз — редкий момент, потому что обычно Тоджи выше. Но сейчас он сидит, а Сатору стоит, и это даёт ложное чувство власти. Ложное — потому что даже стоя, даже глядя сверху, Сатору чувствует себя маленьким. Хрупким. Стеклянным.       Тоджи всё ещё не смотрит. Жуёт чипс. Хруст разрывает тишину, как выстрел.       Сатору делает шаг вперёд. Ещё один. Теперь они почти вплотную — колено Тоджи в двух сантиметрах от бедра Сатору, закрытого тканью юбки. Если бы юбки не было, член Сатору касался бы колена Тоджи.       — Мегуми сказал, что вернётся только утром, — говорит Сатору. Голос свой не узнаёт — низкий, грудной, с хрипотцой, которая обычно приходит после долгого крика. Он не кричал. Он сдерживался шесть лет. — Часов в десять утра. Может, позже. Они с Юджи слишком затянули с проектом, и...       — Я знаю, когда мой сын возвращается, — Тоджи наконец поворачивает голову, перебивая. Смотрит в лицо Сатору — снизу вверх, из-под чёлки, упавшей на лоб. Взгляд тяжёлый, маслянистый, как нефть, которая медленно растекается по воде, не смешиваясь, не исчезая.       Сатору чувствует этот взгляд кожей. Каждую точку соприкосновения — там, где чужие глаза касаются его губ, его шеи, его ключиц, выглядывающих из-под ворота топа. Топ кружевной, розоватый, почти прозрачный. Соски просвечивают — тёмные, твёрдые, уже чувствительные от одного только воздуха.       — Я знаю, зачем ты пришёл, — продолжает Тоджи медленно, не спеша, как будто перекатывает слова во рту, пробуя на вкус, прежде чем выпустить. — Я знаю, что ты планировал это. День в день, когда Мегуми наконец не будет дома больше чем пару часов.       Сатору вздрагивает. Не потому, что Тоджи раскрыл его план — он и не старался особенно прятать. А оттого, как это произнесено. Без злости. Почти с уважением. Как будто Тоджи говорит: «Да, я знаю, какой ты хитрый маленький сучонок. И мне это не не нравится».       — Ты хороший актёр, Годжо, — Тоджи откладывает чипсы на журнальный столик. Пальцы у него в крошках — он сдувает их на пол, небрежно, оставляя белые пятна на сером ковре. — Но я старше. Я видел таких, как ты. Не раз. И не два.       — Таких, как я? — Сатору наклоняет голову. Светлые волосы падают на лоб. Он знает, что сейчас выглядит красиво — разбито, порочно, по-детски уязвимо. Топ сполз с плеча, открывая ключицу — острую, бледную, с голубой жилкой, пульсирующей в такт сердцу. — И кто же я?       Тоджи молчит. Смотрит на его плечо. На жилку. На то, как она бьётся — слишком быстро, слишком громко.       — Ты самоубийца, — отвечает он наконец. — Тот, кто лезет в клетку к тигру, надеясь его погладить. И забывает, что тигр — это хищниц. Он не умеет быть ласковым. Он умеет только рвать.       — А может, я тоже тигр, — Сатору садится на корточки перед Тоджи. Юбка расправляется по коленям, открывая вид сверху — если бы кто-то смотрел со стороны, он бы увидел только светлую макушку, кружево топа и край чулка, выглядывающий из-под подола. — Может, нас просто посадили в одну клетку. И теперь мы будем друг друга... есть.       Тоджи усмехается. Криво, одной стороной рта. Шрам на губе изгибается белой молнией.       — Есть, — повторяет он, смакуя слово. — Ты даже не представляешь, что это значит. Когда я говорю «есть», я имею в виду именно это. Сожрать. Не оставить костей. И плевать, будет ли тебе больно.       — Мне уже больно, — Сатору кладёт ладонь на колено Тоджи — сквозь мягкую ткань штанов чувствует тепло, твёрдые мышцы, крупную кость. — Шесть лет. Каждый раз, когда ты проходил мимо, не глядя. Каждый раз, когда говорил «Мегуми, передай соль» и даже не поворачивался в мою сторону. Каждый раз, когда я уходил от вас и дрочил в такси, потому что не мог ждать до дома. Мне уже очень больно, Тоджи. Больнее, чем ты можешь сделать.       Тоджи замирает. Его ладонь — та, что лежала на подлокотнике — сжимается в кулак. Костяшки белеют. Вены на тыльной стороне руки вздуваются, тяжёлые, синие, как черви под тонкой кожей.       — Ты дрочил в такси? — переспрашивает он. Голос сел, превратился в шёпот — хриплый, почти неразборчивый.       — Да. После каждого визита. — Сатору водит пальцами по колену Тоджи — кругами, медленно, чувствуя, как под тканью напрягаются мышцы, как через штанину проступает жар. — Я давал водителю чаевые, чтобы он ставил перегородку между нами. Сидел на заднем сиденье, сжимал член через джинсы и думал о тебе. О твоих руках. О твоём голосе. О том, как ты говоришь «Мегуми, иди спать». Один раз я кончил прямо в трусы, когда ты сказал «Годжо, не шуми». Ты помнишь? Я пришёл к вам, а у тебя болела голова, и ты попросил меня говорить тише. Твоим голосом. Низким. Уставшим. «Годжо, не шуми». Я три дня ходил и кончал от одного воспоминания, представлял, в какой ситуации ты бы мог сказать мне так же и кончал как ебучая девочка из хентая.       Воздух в гостиной становится плотным. Тоджи не дышит. Сатору видит, как его грудная клетка замерла — ни вдоха, ни выдоха. Только глаза — чёрные, огромные, с расширенными зрачками, которые заняли всю радужку.       — Ты... — Тоджи сглатывает. Адамово яблоко дёргается — раз, два, три. — Ты специально всё это говоришь? Чтобы завести меня?       — Я говорю это, потому что ты спросил, кто я, — Сатору поднимается с корточек. Медленно, позволяя юбке задраться выше, показать резинку чулка — чёрную, с мелким ажуром, и бантик, маленький, атласный, блестящий в жёлтом свете торшера. — Я одержимый, Тоджи. Я тот, кто будет преследовать тебя до самой смерти. И даже после неё. Я вырою тебя из могилы, если придётся. Ты мой. Ты всегда был моим. Ты просто не знал. Я родился и ты стал моим, а я — твоим.       Он чувствует, как воздух вибрирует между ними. Как напряжение становится осязаемым — его можно резать ножом, можно намазывать на хлеб, можно вдыхать вместо кислорода.       Тоджи протягивает руку. Берёт Сатору за подол юбки — двумя пальцами, большим и указательным, сжимает ткань, тянет вниз, оголяя бедро. Чулок — до середины бедра, чёрные ромбы ажура, между которыми проглядывает бледная кожа, гладкая, только что выбритая, пахнущая сладким маслом для тела, которое Сатору нанёс сегодня утром, зная, что вечером эти ноги будут раздвинуты перед мужчиной.       — Я хочу тебя раздеть, — говорит Тоджи, и это не вопрос. Это приказ. — Я хочу посмотреть, что ты для меня надел. Медленно. Не торопясь. Я хочу запомнить каждую деталь.       Сатору кивает. Горло пересохло, слова не выходят.       Тоджи тянет подол вверх. Сантиметр за сантиметром. Ткань скользит по коже, царапает, оставляет красные полосы на бёдрах. Сатору смотрит вниз, на свои ноги, на то, как открываются чулки — сначала резинка, широкая, с мелкими зубчиками, потом ажур, ромбы, перекрёстные линии, крошечные дырочки, в которых блестит кожа. Потом — пустота. Гладкий пах, выбритый вчера, розоватый аккуратный и небольшой член, влажный от смазки, которая вытекает из него уже полчаса, с того самого момента, как он представил, что Тоджи смотрит на него так.       — Без трусов, — констатирует Тоджи. Голос — ровный, спокойный, но пальцы дрожат. Едва заметно. Сатору видит — маленькая дрожь в кончиках пальцев, которые держат край юбки. — Ты пришёл ко мне в дом, к отцу своего лучшего друга, без трусов. В юбке. В чулках. С мокрым членом, который ждёт, чтобы его...       — Ты, — выдыхает Сатору.       Тоджи поднимает юбку до талии. Сатору стоит перед ним — голый от пояса до середины бёдер, в одних чулках и топе. Член торчит вперёд, твёрдый, покрасневший, головка блестит, уже мокрая, из щёлочки сочится прозрачная капля, тянется ниточкой, не падает.       — Раздвинь ноги, — командует Тоджи.       Сатору раздвигает. Шире, чем нужно, почти до предела, чувствуя, как натягиваются связки в паху. Тоджи смотрит. На его член. На его яички — поджатые, тугие, прижатые к телу. На дырочку между ягодиц — розовую, маленькую, пульсирующую в такт сердцу.       — Ты подготовился, — Тоджи проводит пальцем по промежности — сухим, грубым, мозолистым. Сатору вздрагивает, член дёргается, ударяя по животу. — Пахнет клубникой.       — Смазка, — хрипит Сатору. — Я купил. Со вкусом. Чтобы... чтобы ты...       Он не договаривает. Тоджи убирает руку. Встаёт с дивана. Теперь он выше — намного, и шире — Сатору чувствует себя крошечным. Тоджи заслоняет торшер, падает тень на Сатору, окутывает его, как одеяло. Тоджи пахнет чипсами, потом, дешёвым гелем для душа — что-то цитрусовое, слишком яркое для такого мрачного человека. И табак. Горький, терпкий, засасывающий в лёгкие, когда Сатору вдыхает глубже, чем нужно.       — Раздевайся сам, — говорит Тоджи. — Я хочу смотреть.       И садится обратно. Глаза не отрывает.       Сатору никогда не раздевался для мужчины. Он раздевался перед зеркалом — сотни раз, проверяя, как падает свет, как лежит ткань, не торчит ли что-то лишнее. Но чтобы вот так — под взглядом из-под полуопущенных век, тяжёлым, голодным, как у зверя, который смотрит на мясо, но не бросается, потому что хочет насладиться запахом, — никогда.       Пальцы дрожат, когда он берётся за край топа. Кружево нежное, дорогое, он заказывал его через интернет из магазина, где продают бельё для женщин, потому что для мужчин такого не делают — или делают, но не для таких, как он, не для двадцатилетних мальчиков, которые хотят, чтобы их трахал отец лучшего друга.       — Медленно, — напоминает Тоджи. Голос — бархатный, опасный. — Я сказал, медленно. Я хочу видеть, как ты открываешься.       Сатору тянет топ вверх. Ткань скользит по животу — по впалому, худенькому и беленькому, такому смешному рядом с мощным торсом Тоджи. По рёбрам — тонким, хрупким, которые ходят ходуном от каждого вдоха. По нежно-розовым соскам — топ задевает их, кружево царапает твёрдые бугорки, и Сатору стонет — коротко, сдавленно, закусывая губу.       Губа — нижняя, припухшая, уже покусанная. Он жевал её всю дорогу в такси, представляя, как это будет.       Топ оказывается в руках Сатору — комок розового кружева, влажный от пота. Он бросает его на пол. Теперь он голый по пояс. Кожа белая, почти синеватая в свете торшера, рёбра выпирают, ключицы острые, как лезвия ножей. На теле — ни волоска, потому что он брился. Везде. Потратил час в душе, подстригал, выбривал, гладил, проверяя гладкость ладонью.       Тоджи рассматривает его тело. Не спешит. Ведёт взглядом от шеи вниз, задерживаясь на сосках — маленьких, розовых, стоящих колом, — на пупке — аккуратном, с маленьким серебряном пирсингом, который Сатору проколол два месяца назад, думая о Тоджи, представляя, как тот будет кусать его за живот и играть с серьгой языком, зубами, тянуть, вылизывать...       — Пирсинг, — замечает Тоджи. — Неожиданно.       — Мне идёт, — выдыхает Сатору.       Идёт или нет — не важно. Важно, что Тоджи заметил. Что его взгляд задержался на этом маленьком кусочке металла, проткнувшем нежную кожу. Что, может быть, Тоджи представил, как проводит по нему языком. Сатору на это надеется.       — Юбку, — звучит как приказ.       Сатору расстёгивает пуговицу. Крошечная, пластиковая, серая в тон. Пальцы скользят, не слушаются. Он злится на себя, дышит чаще, чувствует, как член пульсирует в такт сердцу, как из головки течёт — непрерывно, прозрачно, смазывая кожу живота.       Молния. Длинная, сзади. Тянет язычок вниз — звук резкий, металлический, в тишине гостиной звучит как выстрел.       Юбка падает. Круг на полу у его ног. Сатору остаётся в одних чулках — чёрных, ажурных, с бантиками на резинках — и больше ни в чём. На прозрачно-белой коже это смотрится слишком притягательно и красиво.       Тоджи смотрит на его член. Открыто, жадно, без намёка на скромность. Член Сатору — средней длины, очень аккуратный, с розовой головкой, которая сейчас пылает, с уздечкой, натянутой до предела. Из щёлочки сочится, собирается в каплю, капля дрожит, тянется, падает на пол.       — Ты течёшь, — говорит Тоджи, и в его голосе — удивление? восхищение? презрение? Сатору не может разобрать. — Я ещё даже не прикоснулся к тебе.       — Я знаю, — шепчет Сатору. Голос срывается, превращается в хрип. — Я всегда теку, когда ты рядом. В любой одежде. В любой ситуации. Ты даже не представляешь, как тяжело сидеть с вами за ужином и чувствовать, как по бедру течёт смазка, потому что ты посмотрел на меня, потому что ты сказал «передай перец», потому что ты просто был в той же комнате.       Тоджи сглатывает. Опять. Кадык дёргается, как живой — раз, два, три.       — Подойди, — командует он. — Встань между моих ног.       Сатору подходит. Два шага. Теперь он стоит, раздвинув ноги, его пах на уровне лица Тоджи. Член — в сантиметре от губ Тоджи. Если бы Тоджи наклонился чуть вперёд, они бы коснулись.       — Смотри на меня, — говорит Тоджи. Голос низкий, срывающийся на рык.       Сатору смотрит. Вниз, на тёмную макушку, на чёрные волосы с седыми нитями у висков, на лоб, на котором прорезались морщины — глубокие, но красивые и такие взрослые. На глаза — чёрные от возбуждения, блестящие, смотреть в них невозможно, потому что они засасывают.       Тоджи берёт его член в руку. Не в ладонь — в пальцы, которые смыкаются вокруг ствола, Сатору не стыдится и не обижается — его заводит их разница в размерах. Не смыкаются до конца, потому что член Сатору не такой уж и совсем маленький, просто пальцы Тоджи слишком большие, слишком грубые, слишком горячие. Сатору чувствует каждую мозоль — на подушечках, на сгибах, на костяшках. Чувствует, как шершавая кожа трётся о его плоть, и это почти больно, и от этого почти хочется кончить.       — Не дёргайся, — предупреждает Тоджи. — Стоять смирно. Руки за голову. И не шевелить членом или бёдрами. Дай мне посмотреть.       Сатору закладывает руки за голову. Поза открытая, беззащитная, вся на виду — подмышки (гладкие и блестящие от того, насколько ухоженно выглядят), рёбра, мелко дрожащие, живот, втянутый, грудь с торчащими сосками, и между ног — член, который Тоджи сжимает в кулаке.       Тоджи осматривает его как вещь. Поворачивает голову влево, вправо. Смотрит на уздечку — тонкую, натянутую, почти прозрачную на просвет. На вены — синие, выпуклые, вздувшиеся. На головку — мокрую, блестящую, с крошечной щёлочкой, из которой всё ещё сочится.       — Красивый член, — говорит Тоджи, и это звучит так же, как «красивый закат» или «красивая машина». Отстранённо. Оценочно. Как будто он коллекционирует члены и Сатору — один из экспонатов. — Аккуратный. Розовый. Как у девственника.       — Я не девственник, — выдыхает Сатору. — У меня было... несколько раз. С девушками. И с парнем одним.       — С парнем? — Тоджи сжимает сильнее, почти до боли. Сатору шипит сквозь зубы. — Я должен ревновать?       — Не к кому, — Сатору дрожит, мелко, часто, как в лихорадке. — Я кончал с ним, думая о тебе. Представлял, что он — ты. Он был ниже тебя. Тощее. Без шрама. Я закрыл глаза и просто... слушал его голос. Но он был не твоим. Твой голос нельзя подделать.       Тоджи наклоняется. Теперь его дыхание — горячее, прерывистое — касается головки члена. Сатору чувствует, как влага на коже испаряется от этого жара, и хочет закричать от желания. Хочет, чтобы Тоджи взял его в рот — немедленно, грубо, глубоко.       Но Тоджи не берёт. Он просто дышит. Смотрит. Ждёт.       — Попроси, — говорит он. — Скажи, что ты хочешь.       — Я хочу, чтобы ты взял меня в рот, — Сатору не узнаёт свой голос — низкий, срывающийся, высокий. — Я хочу, чтобы ты сосал меня. Долго. Медленно. Грубо. Я хочу кончить тебе в рот, хочу, чтобы ты проглотил, как...       — Нет, — Тоджи отстраняется. Убирает руку. Сатору чувствует, как холодный воздух касается мокрого члена, и это почти больно — такой контраст между жаром его пальцев и ледяным дыханием комнаты. — Я не буду сосать у тебя. Ты будешь сосать меня. Встань на колени.       Ковёр жёсткий. Серый, синтетический, с катышками, которые впиваются в коленные чашечки. Сатору чувствует каждый узелок, каждую ворсинку. Колени давят на пол, оставляя красные следы на коже — и это новое ощущение, новая боль, которая смешивается с пульсацией в паху, делая всё более реальным.       Тоджи сидит на диване перед ним. Широко расставив ноги. Серые штаны натянуты на бёдрах — мягкая ткань облегает мышцы, тянется в паху, где уже обозначился бугор. Тяжёлый. Огромный. Сатору видел его в прошлый раз — через ткань, мельком, в полутьме. Но сейчас гостиная освещена торшером, жёлтый свет падает на Тоджи, не прячет, не искажает. Бугор под тканью — твёрдый, длинный, лежит вдоль бедра, упираясь в молнию.       — Сними, — говорит Тоджи. Голос спокоен, но Сатору слышит — под спокойствием кипит. Как в кастрюле, накрытой крышкой, когда вода уже закипела, а пар всё не выпускают. — Штаны. Медленно.       Сатору тянет резинку вниз. Ткань скользит по бёдрам, по коленям, по голеням — Тоджи помогает, приподнимает таз, и вот штаны падают на пол, остаются только боксёры — чёрные, простые, с тёмным пятном на передней стороне. Член внутри них — твёрдый, живой, пульсирует, дёргается, создавая тени под тканью.       — И это, — кивает Тоджи на боксёры.       Сатору тянет резинку боксёров. Пальцы дрожат, не слушаются. Он не может смотреть — и не может оторвать взгляд. Резинка переваливается через край члена, сползает вниз, и член выскакивает — тяжёлый, длинный, венозный, с тёмной головкой, влажной у основания.       Сатору замирает. Дышит ртом. Член Тоджи — как живое существо. Толстый, в два обхвата пальцев, с выпуклыми венами, которые вздуваются, когда Тоджи напрягает мышцы таза. Кожа на стволе тёмная, почти коричневая на свету торшера, а головка — розовая, гладкая, блестящая от смазки, которая сочится из щёлочки. Из щёлочки течёт — по капельке, собирается на уздечке, тянется, падает на боксёры, оставляя тёмное пятно.       — Нравится? — Тоджи берёт себя в руку. Член смотрит прямо на Сатору, на уровень его глаз, всего в пятнадцати сантиметрах от лица. Тоджи водит рукой вверх-вниз, дроча медленно, лениво, как будто дразнит. Кожа трется о кожу, слышен тихий влажный звук — шорканье, чпоканье, такое интимное, что у Сатору темнеет в глазах.       — Да, — выдыхает он. — Он... он огромный.       — Влезет в тебя? Твоя дырка сможет принять? — Тоджи наклоняется, сокращая расстояние. Член касается губ Сатору — горячий, влажный, пахнет мускусом и потом и чем-то сладковатым, от чего у Сатору кружится голова.       — Я не знаю, — Сатору облизывает губы — случайно или специально, кончик языка касается головки, солёной, чуть горьковатой, и он чувствует, как член дёргается в ответ. — Но я хочу попробовать.       — Не сегодня, — Тоджи отстраняется. Откидывается на спинку дивана, раздвигает бёдра шире, предлагая, приглашая. — Сегодня ты научишься брать его в рот. Всё. Без рвотного рефлекса. Я не тороплюсь. У нас вся ночь.       Сатору обхватывает член руками — обеими, потому что одной не удержать, пальцы не смыкаются вокруг ствола. Кожа горячая, твёрдая, под пальцами бьются вены — живые, пульсирующие, как змеи под тонкой кожей. Он подносит член к лицу, вдыхает. Запах — сильный, мужской, с кислинкой пота и сладостью смазки. Лёгкие наполняются этим запахом, и Сатору чувствует, как член между его ног дёргается, реагируя на запах другого мужчины.       — Рот открой, — командует Тоджи. Рука ложится на затылок Сатору — тяжело, горячо, пальцы вжимаются в кожу, ногти слегка царапают.       Сатору открывает рот. Широко. Язык высовывает — розовый, влажный, с острым кончиком, который касается головки первым. Обводит её по кругу — медленно, пробуя на вкус. Соль. Горечь. Что-то ещё, металлическое, как кровь. Или как жизнь.       Тоджи стонет. Тихий, низкий звук, который вибрирует в горле, вырывается сквозь сжатые зубы. Сатору никогда не слышал, чтобы Тоджи стонал — и этот звук ударяет прямо в пах, заставляет член конвульсивно дёргаться, выбрасывая новую порцию прозрачной жидкости.       Он берёт головку в рот. Губы смыкаются вокруг неё — чувствует натяжение, потому что головка слишком широкая, губы растягиваются почти до трещин. Язык облизывает уздечку — там, где кожа тоньше всего, где самый сильный вкус. Тоджи дышит чаще — Сатору слышит это над собой, хриплые вдохи-выдохи, носом, потому что через рот дышать он, кажется, забыл.       — Глубже, — шепчет Тоджи и давит на светлый, чуть взъерошенный затылок.       Член входит в рот. Сантиметр. Два. Три. Сатору чувствует, как головка упирается в нёбо, скользит по нему дальше, к горлу. Он давится — естественный рефлекс, горло сжимается, выталкивает чужеродный предмет. Но Тоджи держит, не отпускает.       — Терпи, — голос — низкий, рычащий, не терпящий возражений. — Дыши носом. Не давись. Я знаю, что ты можешь.       Сатору пытается дышать носом. Получается плохо — ноздри забиты, не хватает воздуха. Глаза слезятся, слёзы текут по щекам, смешиваются со слюной, которая уже капает с подбородка, падая на чулки, на бантики. Он чувствует, как влажные пятна расползаются по чёрному ажуру — и это унизительно, и это сладко, и он хочет ещё.       Тоджи двигает бедрами. Член входит глубже — ещё сантиметр, Сатору чувствует, как головка касается задней стенки горла, как горло сжимается в спазме, как он сейчас вырвет, но не вырывает, потому что Тоджи замер, не двигается, даёт привыкнуть.       — Хорошо, — шепчет Тоджи. Пальцы гладят затылок Сатору — почти нежно, большими пальцами, там, где волосы светлые, мягкие, как пух. — Молодец, умница. Терпи.       Это «умница» — от него, от Тоджи Фушигуро, который никогда никого не хвалил, кроме Мегуми, — ударяет Сатору сильнее, чем любой оргазм. Он всхлипывает, слёзы текут ещё сильнее, слюна заливает подбородок, шею, грудь, капает на живот Тоджи.       — Теперь двигай головой, — командует Тоджи. — Ритмично, вверх-вниз. Зубами не царапать.       Сатору двигается. Медленно. Вверх — почти выпускает член изо рта, только губы сжимают головку, язык обводит венчик, собирая смазку. Вниз — насаживается до отказа, чувствуя, как головка упирается в горло, как горло сжимается, сопротивляется, но с каждым разом привыкает, расслабляется, пускает глубже.       Тоджи стонет. Громче. Сатору чувствует вибрацию членом — внутри рта, в горле. Это странное ощущение — когда чужой голос проходит сквозь тебя, вибрирует в костях.       — Быстрее, — рычит Тоджи.       Сатору ускоряется. Голова двигается вверх-вниз, волосы летят, падают на лоб, мокрые от слёз. Он не чувствует ни рта, ни горла — только член, который заполняет всё: нёбо, щёки, язык прижат к нижней стороне ствола, ощущает каждую вену, каждый бугорок. Слюна течёт ручьём, смешивается со смазкой, стекает по члену Тоджи, по его яйцам — тяжёлым, крупным и твёрдым, прижатым к телу.       — Смотри на меня, — приказывает Тоджи.       Сатору поднимает глаза. Мокрые, красные, с размазанной тушью — потому что он забыл снять её, тушь течёт, чернит щёки, делает его похожим на клоуна, на шлюху, на панду. Тоджи смотрит сверху вниз — на его лицо, разбитое, мокрое, с членом во рту, которое растянуто, красные губы облепляют ствол, слюна блестит на подбородке.       — Ты красивый, — говорит Тоджи, и это звучит как оскорбление. — Самая красивая грязная шлюха, которую я видел. С чулками. С бантиками. С членом в глотке. Мегуми бы понравилось, что думаешь?       Сатору мычит — протест, мольба, стон — не разобрать. Он хочет сказать, что Мегуми не узнает, никто не узнает, это их тайна, только их. Но вместо этого он сосёт глубже, яростнее, давится, кашляет, но не останавливается.       Так проходит час. Или два, или вообще двадцать минут. Сатору не знает. Время растеклось, как смазка по бедру. В гостиной тихо — только влажные звуки его рта, хриплое дыхание Тоджи, редкий стон, который Тоджи не может сдержать.       Сатору сосёт. Облизывает. Заглатывает. Пару раз его почти вырывает — по-настоящему, желчью и кислотой, но он проглатывает это вместе со слюной, потому что Тоджи не разрешил отстраняться. Только сказал: «Терпи. Проглоти. Ты же хотел быть моей шлюхой. Вот и будь».       Сатору кончает дважды. Первый раз — когда Тоджи сжимает его волосы и шепчет: «Хорошая шлюшка, сделай папочке приятнее». Второй — когда чувствует, как член во рту набухает, пульсирует, но Тоджи не кончает, отстраняется, оставляя Сатору с пустым ртом, кашляющим, красным, мокрым.       — Не для тебя я кончаю, — говорит Тоджи, глядя на него сверху вниз. Член всё ещё твёрдый, всё ещё мокрый, пульсирует в такт сердцу. — Сегодня я кончу, когда трахну тебя. Но не сейчас. Сейчас — иди в душ. Приведи себя в порядок. И возвращайся.       Сатору поднимается на ватных ногах. Колени красные, стёртые ковром. Чулки сползли, бантики съехали. В сперме — своей, от первого раза — и слюне, и слезах.       Он идёт в ванную. Смотрит в зеркало на чудовище — размазанная тушь, опухшие губы, красные глаза, на чулках пятна, на бантиках — слюна.       — Ты в порядке, — шепчет он себе. — Ты в полном порядке. Это то, чего ты хотел. Хотел быть грязным. Хотел быть униженным. Хотел, чтобы он... чтобы он...       Он не договаривает. Включает воду. Стоит под холодной струёй, пока дрожь не проходит.       Возвращается в гостиную спустя пятнадцать минут. Тоджи сидит на диване в тех же позе, с тем же твёрдым членом. Смотрит на Сатору — на чистое лицо, на мокрые волосы, на чулки, которые он не снял.       — Садись сверху, — говорит Тоджи. — Лицом ко мне. И покажи папочке, чему научился.