Папочка

      Мегуми уходит через полчаса после пиццы. Сгребает рюкзак, папку с чертежами, ноутбук — у них с Юджи совместный проект по архитектуре, и этот ответственный задрот (Сатору говорит с любовью) не может пропустить вечернюю сверку.       — Отец дома, — бросает Мегуми на прощание, уже в коридоре. — Будут вопросы — скажи, что я у Юджи. Вернусь глянем фильм.       Сатору кивает. Сердце выскакивает из груди. Он знал. Он планировал это. Знал, что Мегуми уйдёт, потому что сам предложил Юджи эту встречу, сам написал ему: «Слушай, а давай сегодня созвонимся по проекту, а то сроки горят». Юджи, душа-человек, согласился. Мегуми, как предсказуемый трудоголик, вызвался приехать.       Сатору Годжо — гениальный мальчишка, когда речь идёт о его одержимости.       Дверь за Мегуми захлопывается. Тишина становится другой — не домашней, а предгрозовой, тяжёлой, как воздух перед землетрясением.       Тоджи сидит на диване в гостиной. В серых спортивных штанах — мягкая ткань, которая ничего не скрывает, но он будто не замечает. Футболка чёрная, старая, горловина вытянута, видна ключица — острая, с ямочкой внизу, куда Сатору мечтает положить палец. А потом язык.       Он даже не поворачивает голову.       — Мегуми ушёл.       — Знаю, — голос Сатору звучит ровно, но внутри всё дрожит. — Он сказал ждать его час-два. Я побуду здесь.       — Дело твоё.       Тоджи включает телевизор. Какой-то канал про рыбалку — мужик в болотниках показывает крупного сома. Тоджи смотрит с таким видом, будто это матч Лиги чемпионов.       Сатору стоит в дверях гостиной. Потом медленно идёт к дивану. Садится не рядом, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. От Тоджи пахнет дешёвым стиральным порошком и чем-то сладким — может, от пиццы, а может, от геля после душа.       Сатору специально сел так, чтобы, когда скрестит ноги, край джинсов приподнялся, показывая ажурную резинку чулка. Сегодня они чёрные с мелкой сеточкой — так он провёл час перед зеркалом дома, выбирая, в чём прийти.       Пять минут телевизора. Десять.       — Тоджи.       — Ммм?       — Ты читал Мастер и Маргариту? — Сатору начинает издалека. Потому что если начать прямо, сердце лопнет. — Там Воланд говорит: «Никогда и ничего не просите». Вот я и не прошу.       Тоджи медленно поворачивает голову. Смотрит на Сатору сверху вниз — этот взгляд всегда заставляет его чувствовать себя маленьким, прозрачным, беспомощным.       — А чего ты хочешь, Годжо?       — Я ничего не прошу. — Сатору улыбается своей самой наглой улыбкой — той, что сводила с ума всех, кроме одного человека. — Я просто сижу. На законных основаниях. Друг твоего сына.       — Друг, у которого чулки под джинсами, — Тоджи произносит это так же спокойно, как «передай соль». И возвращается к сому.       Сатору замирает. Сердце — делает кульбит.       — Ты заметил.       — Тебя невозможно не заметить. Ты всегда выглядишь так, будто... — Тоджи щурится, подбирая слово. — Будто вышел на охоту. Только забыл, что здесь охотник не ты.       — А кто?       Телевизор молчит. Рыбак на экране вытаскивает сома. Тоджи выключает звук — нажатием кнопки, резким, злым.       — Не играй со мной, мальчик, — голос становится тише, но от этого опаснее. — Я слишком старый для этих игр.       — А мне нравится, — Сатору наклоняется вперёд, сокращая расстояние. — То, насколько ты старше. Твоё тело, сила, характер. Твои руки. Всё. Я хочу всё.       Тоджи смотрит на него. Долго. Не отводя глаз. В его взгляде — ад, который он держит на цепи.       — Ты знаешь, из-за чего я не сплю ночами? — вдруг спрашивает Сатору тихо, почти шёпотом. — Я не сплю, потому что закрываю глаза и вижу тебя. Как ты двигаешься. Как куришь. Как... как ты спишь в этой футболке, и она задирается, и я вижу твой пресс, о, если я бы мог облизать...       — Заткнись, — рявкает и резко встаёт мужчина. Нависает. Сатору даже не шевелится, только запрокидывает голову, глядя снизу вверх. Серые штаны — на уровне его глаз. Член под тканью шевелится, увеличиваясь, наливаясь кровью. Сатору видит. Всё видит.       — Ты возбуждён, — выдыхает он. Не вопрос. Констатация.       — Я зол, — рычит Тоджи.       — Золотой член, — усмехается Сатору. — Таких не бывает.       Это была ошибка. Или то, чего он добивался.       Тоджи двигается так быстро, что Сатору не успевает вдохнуть. Сильные пальцы вцепляются в его светлые волосы — больно, до слёз, до шипения, — и дёргают назад, задирая лицо.       — Ты специально меня бесишь?       — А ты специально делаешь вид, что я тебе безразличен, когда у тебя стоит на меня? — Сатору не замолкает. Язык — его единственное оружие, и он будет им резать.       Тоджи зажимает его рот ладонью — грубо, плотно, Сатору чувствует солоноватый привкус его кожи, запах табака. Дышит через нос, широко раскрытыми глазами смотрит в лицо Тоджи — тёмное, злое, с этим его шрамом на губе, который сейчас так близко.       — Я заставлю тебя замолчать, — шепчет Тоджи, и в этом шепоте — обещание и угроза одновременно.       Он убирает ладонь. И вместо неё — губы.       Поцелуй жёсткий, влажный, почти жестокий. Тоджи кусает его нижнюю губу, вгрызается, как зверь, — Сатору чувствует вкус крови, своей или его, не важно! Он стонет в этот рот, открывается, впускает язык — горячий, настойчивый, который вылизывает его нёбо, дёсны, всё, до чего может дотянуться.       Руки Тоджи везде — в волосах, на талии, под футболкой, на голой коже, на рёбрах, которые ходят ходуном от каждого вздоха. Он мнёт Сатору, тискает, трогает так, будто имеет право.       Сатору чувствует, как ноги становятся ватными. Как член стоит колом — ни спрятать, ни унять. Как промежность горит, течёт, плавится от каждого прикосновения чужих пальцев.       — Тоджи... — выдыхает он в поцелуй. Скулит почти по-собачьи. И ненавидит себя за эту мольбу, и хочет ещё.       Тоджи отрывается от его губ. Отшатывается. Жёстко дышит — носом, зверино, опасно.       Сатору стоит, прислонившись к спинке дивана. Ноги дрожат. Реально дрожат, как у новорождённого жеребёнка. Колени подкашиваются, и он цепляется за обивку, чтобы не упасть.       Между ног — мокро, горячо, пульсирует так, что темнеет в глазах. Он смотрит на Тоджи — на его серые штаны. Там бугор. Огромный, неприличный, живущий своей жизнью. Ткань натянута, видна каждая деталь — и длина, и ширина, и то, как тяжело это всё лежит на бедре. Вот бы ещё увидеть венки на этом огромном хуе, но через ткань — никак.       — Ты... — Сатору сглатывает. Горло пересохло. — Ты же хочешь.       Тоджи сжимает челюсть. Кадык двигается, когда он глотает — и это единственное, что выдаёт его состояние. Глаза — чёрные, бешеные, голодные.       — Я хочу, — выдыхает он. Голос — сиплый, сорванный, чужой. — Но я не сделаю это.       Он кивает вниз — на ширинку Сатору, где всё залито предсеменной жидкостью, так очевидно, что стыдно. На дрожащие ноги. На влажные, покусанные губы.       — Потому что если я начну, то не смогу остановиться, а ты будешь плакать, — продолжает Тоджи, и каждое слово вбивает гвоздь в позвоночник Сатору. — А ты должен уйти отсюда на своих ногах. Сам. Сегодня. Без слез и красного заебанного зада.       Сатору пытается шагнуть к нему. Нога подкашивается — он хватается за воздух, за спинку кресла, за край реальности, который плывёт.       Тоджи смотрит на него — снизу вверх (нет, Сатору почти такой же высокий, но сейчас он чувствует себя маленьким), с какой-то чёрной, торжествующей улыбкой, которая не касается глаз.       — Позвони Мегуми, — говорит он ровно, будто только что не целовал его до крови. — Скажи, что тебе стало плохо, и ты ушёл. Он поймёт. Он всегда тебя жалеет.       — Я не хочу уходить. Я хочу тебя.       — Я знаю, — Тоджи отворачивается. Берет пульт, включает звук. Рыбак на экране снова говорит о наживке. — Поэтому ты и уйдёшь. Прямо сейчас. Пока я не передумал и не выебал тебя без смазки и прочих ебаных прилюдий.       Сатору стоит, дрожит, течёт. Ещё минуту. Ещё пять.       Тоджи не оборачивается. Только в голосе, когда он говорит «до встречи», слышно что-то — нежность? жалость? насмешку? — и это хуже всего.       Сатору выходит в коридор, нашаривает куртку, кроссовки. Пальцы не слушаются. Он пишет Мегуми: «Мигрень прихватила, свалю домой, сорян, в следующий раз нормально посидим». Лицо горит. Губы горят. Между ног — пожарная тревога.       На лестнице он садится на ступеньку. Прижимается лбом к холодной стене и кончает — просто от воздуха, от воспоминания о поцелуе, от того, как Тоджи сжимал его волосы.       И шепчет в пустоту:       — Какой же ты гад, папочка.       На площадке этажом выше, у закрытой двери, стоит Тоджи Фушигуро. Прислонившись лбом к косяку. С членом, который не унимается уже полчаса.       В руке — телефон. На экране — фото Сатору из соцсетей Мегуми. Наглый, красивый, в солнцезащитных очках.       Тоджи закрывает глаза и тяжело, с хрипом выдыхает:       — Что ты со мной делаешь, сука...