«Пророчество расколотой луны»

Прошло, наверное, минуты три. Энид наконец смогла сделать шаг. И ещё один. Она подошла к Уэнсдей вплотную — так близко, что могла бы почувствовать запах её духов «Ночь мертвеца» и пороха. — Ты идиотка, — выдохнула Энид, и в этом слове не было злости. Было отчаяние. — Ты абсолютная, невыносимая идиотка. Ты видишь мою смерть, и твоя первая мысль — уехать одной, чтобы «защитить меня»? Ты не подумала, что если я умру, а тебя рядом не будет, я умру второй раз от мысли, что ты где-то там, далеко, и я даже не успела сказать тебе… — Что сказать? — перебила Уэнсдей, но её голос уже не был ледяным. Он стал… растерянным. Уэнсдей Аддамс растерянной — Энид никогда не видела такого. — Что я люблю тебя, идиотка, — выпалила Энид, и слёзы хлынули с новой силой. — Люблю с того самого дня, когда ты пригрозила выколоть глаза Бьянке за то, что та обозвала меня «бесцветной». Ты тогда сказала, что «только ты имеешь право меня мучить». И я поняла — это твой способ говорить «ты мне не безразлична». Но ты никогда, слышишь, никогда не давала мне шанса сказать это вслух! Уэнсдей замерла. Внутри неё что-то переворачивалось — тёмное, тяжёлое, похожее на старый маятник в готическом соборе. Она знала это чувство. Оно называлось «страх». Но не за себя — за Энид. — Любовь, — медленно произнесла Уэнсдей, пробуя слово на вкус, будто яд. — В моей семье любовь — это всегда проклятие. Каждый Аддамс, который любил по-настоящему, либо умирал, либо терял любимого. Моя тётя Калипсо влюбилась в смертного — и он сжёг её на костре, приняв за ведьму. Мой прапрадед Мортимер любил девушку из клана оборотней — её застрелили серебряной пулей его же родственники. Наша любовь приносит смерть, Энид. — Тогда пусть принесёт, — твёрдо ответила Энид, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Я волк-оборотень. Моя стая учит одному: если ты нашёл того, за кого готов умереть, ты уже победил. Я не боюсь умереть, Уэнс. Я боюсь, что ты так и не узнаешь, что кто-то готов быть с тобой — даже в самом конце. Уэнсдей посмотрела на неё долгим взглядом. В этом взгляде читались столетия фамильной скорби, десятки невысказанных признаний, сотни ночей, когда она сжимала руки в кулаки, чтобы не подойти, не прикоснуться, не сказать. — Ты правда настолько глупа, чтобы любить Аддамс? — спросила Уэнсдей, и в её голосе впервые прозвучала уязвимость. — Настолько, — улыбнулась Энид сквозь слёзы. Уэнсдей сделала то, чего никогда не делала раньше. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась щеки Энид. Прикосновение было холодным, почти мёртвым, но для оборотня оно обожгло, как жидкое пламя. — Тогда, — сказала Уэнсдей, — я тоже должна кое в чём признаться. Я начала догадываться о своём чувстве к тебе в тот момент, когда ты впервые назвала меня «Венсдей» вместо «Уэнсдей» и улыбнулась так ярко, что мне пришлось отвернуться, чтобы не ослепнуть. Я поняла, что это любовь, когда ты пришла ко мне с разбитым сердцем после ссоры с Аяксом, и я почувствовала желание вырвать ему глаза даже не за то, что он тебя обидел, а за то, что он посмел прикасаться к тебе раньше меня. Энид ахнула. — Я не умею быть нежной, — продолжила Уэнсдей, и её голос стал чуть глубже. — Я не умею говорить красивых слов. Я не умею обещать, что всё будет хорошо, потому что это ложь. Но я могу обещать одно: если ты умрёшь, я найду способ вернуть тебя даже из бездны. Если же не смогу… я уничтожу каждого, кто будет причастен к твоей смерти. А затем убью себя. Потому что Аддамсы не живут без своей второй половины. Энид не выдержала. Она бросилась вперёд и обхватила Уэнсдей за шею, прижимаясь всем телом. Та на секунду окаменела — никто никогда не обнимал её так искренне. А потом руки Уэнсдей медленно, неуклюже, будто впервые, поднялись и обвились вокруг талии Энид. — Мы остановим твоё видение, — прошептала Энид в чёрные волосы. — Вместе. — Вместе, — эхом отозвалась Уэнсдей. И это слово прозвучало для неё страшнее любого проклятия — и слаще любого яда. Продолжение следует...