«Пророчество расколотой луны»

Три месяца спустя. Невермор, Академия. Комната 132 снова стала их убежищем. Но теперь она выглядела иначе. На стене Уэнсдей, там, где раньше висели только схемы пыток и чёрно-белые фотографии кладбищ, появилась фотография — цветная, что само по себе было чудом. На ней были Уэнсдей и Энид, обнимающиеся в саду мёртвых душ, а за их спинами распускались золотые розы. — Ты повесила это? — спросила Энид, заметив фотографию, когда вернулась с занятий. — Ларч прислал, — ответила Уэнсдей, не поднимая глаз от виолончели. — Сказал, что это «исторический документ». Я не стала спорить. — А ещё я заметила, что ты перестала прятать мои плюшевые игрушки. — Они больше не раздражают, — сухо ответила Уэнсдей. — К тому же, один из них — чёрный ворон. Он почти готичный. Энид рассмеялась и бросилась на кровать, раскинув руки в стороны. На её запястьях всё ещё сияли тонкие чёрные узоры — метки слияния, которые стали частью её тела, как родинки или веснушки. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Бьянка Барклай с подносом, на котором стояли два стакана. — Привет, влюблённые голубки, — сказала она с усмешкой. — Директор Уиз попросила передать, что после того, что вы устроили в поместье Аддамс, слухи дошли до Совета Старейшин. Они хотят встретиться с вами. Обеими. — С какой целью? — спросила Уэнсдей, насторожившись. — Понятия не имею, — пожала плечами Бьянка. — Может, хотят наградить. Может, хотят изолировать. Но я на вашей стороне. Если что — дайте знать, я подожгу их зал заседаний. Я давно хотела. — Спасибо, Бьянка, — улыбнулась Энид. — Ты настоящий друг. — Не напоминай, — фыркнула Бьянка и вышла. Энид повернулась к Уэнсдей. — Совет Старейшин. Это серьёзно? — Для кого-то — да, — ответила Уэнсдей, откладывая виолончель. — Для нас — просто ещё одно препятствие. Мы уже победили древнее проклятие. Какой-то Совет нам не страшен. — Мне нравится твоя уверенность. — Это не уверенность. Это знание. Аддамсы не проигрывают. --- Совет Старейшин заседал в Зале Теней — месте, куда обычно не пускали студентов. Но для Уэнсдей и Энид сделали исключение. Они вошли в зал, держась за руки, и двенадцать старейшин в чёрных мантиях уставились на них, как на экспонаты в музее. — Уэнсдей Аддамс, — произнесла Верховная Старейшина, женщина с лицом, напоминающим треснувшую маску. — Энид Синклер. Вы провели ритуал, который не проводился триста лет. Вы слили тени двух разных родов. По закону, вы теперь считаетесь единым существом в магическом смысле. Это создаёт прецедент. — Какой именно прецедент? — спросила Уэнсдей. — Вы — первый задокументированный случай гибрида Аддамс-оборотень, — ответила Старейшина. — Мы должны наблюдать за вами. Изучать вас. Но мы не хотим делать это против вашей воли. Поэтому предлагаем вам выбор: либо вы становитесь подопечными Совета, либо вы покидаете Невермор и живёте в изоляции. Энид почувствовала, как рука Уэнсдей сжалась. — Ни то, ни другое, — сказала Уэнсдей ровным голосом. — Мы остаёмся в Неверморе. Мы учимся, как и все. Мы не подопытные кролики. И если Совет попытается навязать нам свои условия, я лично прослежу, чтобы каждый из вас узнал, что такое тень Аддамса вблизи. В зале повисла тишина. Затем Верховная Старейшина… улыбнулась. — Именно этого ответа мы и ждали, — сказала она. — Вы прошли испытание. Мы не собираемся вас изолировать. Мы просто хотели убедиться, что вы готовы защищать себя и свой союз. Добро пожаловать в Невермор официально, как новая магическая единица. Энид выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. — Это было испытание? — спросила она. — Всё в мире магии — испытание, дитя, — ответила Старейшина. — Вы его прошли. Возвращайтесь в свою комнату. И берегите друг друга. --- Они шли обратно по коридорам Академии, и Энид чувствовала, как напряжение уходит из плеч. — Ты знала, что это испытание? — спросила она. — Догадывалась, — ответила Уэнсдей. — Совет Старейшин не идиоты. Они понимают, что связываться с Аддамсами — плохая идея. Особенно с Аддамсом, у которого внутри живёт оборотень. — Это я внутри тебя живу, — поправила Энид. — Мы друг в друге, — сказала Уэнсдей. — Это более точная формулировка. Они вернулись в комнату 132. Энид плюхнулась на кровать, а Уэнсдей села за виолончель. — Сыграй что-нибудь, — попросила Энид. — Что-нибудь тёмное. — Всё, что я играю, тёмное, — ответила Уэнсдей. — Тогда сыграй что-нибудь светлое. Для меня. Уэнсдей замерла. А потом её пальцы коснулись струн, и полилась музыка — странная, незнакомая. В ней были и тень, и свет, и вой волка, и шелест крыльев летучей мыши, и золотые розы, растущие на могилах. — Это что за композиция? — спросила Энид, когда последний аккорд затих. — «Энид», — ответила Уэнсдей. — Я написала её для тебя. Энид села на кровати, и её глаза наполнились слезами — не грустными, нет. Слезами удивления и счастья. — Ты написала песню для меня? — Не песню. Симфонию, — поправила Уэнсдей. — Она длится сорок минут. Я сыграла только вступление. — Сыграешь полностью когда-нибудь? — Когда мы поженимся, — ответила Уэнсдей будничным тоном. — Я думаю, это будет уместно. Энид поперхнулась воздухом. — Ты… ты только что сделал мне предложение? — Я сказала, когда мы поженимся, — повторила Уэнсдей. — Это не предложение. Это констатация факта. Мы и так связаны навсегда. Брак — просто формальность. Но если тебе нужна формальность… — она встала, подошла к Энид и опустилась на одно колено. — Энид Синклер, ты выйдешь за меня замуж? В комнате стало тихо. Даже свечи перестали потрескивать. — Ты серьёзно? — прошептала Энид. — Я никогда не была серьёзнее, — ответила Уэнсдей. — И если ты откажешься, я буду вынуждена посвятить тебе разгромную главу в моём следующем романе. Ты представить себе не можешь, как я умею описывать душевные муки отвергнутых готичных девушек. Энид рассмеялась — громко, заливисто, так, что задребезжали стёкла. А потом соскочила с кровати, упала на колени перед Уэнсдей и обхватила её лицо ладонями. — Да, — сказала она. — Да, да, да. Тысячу раз да. Их поцелуй был прерван громким стуком в дверь. Голос Бьянки: «Если вы там занимаетесь чем-то неподобающим, имейте совесть — стены тут тонкие!» — Мы только что обручились! — крикнула Энид. Тишина. А затем: «О. Поздравляю. Но всё равно потише». Уэнсдей закатила глаза. Энид расхохоталась. --- Той же ночью. Комната 132. Они лежали в обнимку на кровати Энид (потому что кровать Уэнсдей была слишком узкой и слишком жёсткой, как любила повторять Энид). Лунный свет падал на их переплетённые руки, на чёрные и золотые метки, которые теперь светились ровно и спокойно. — Уэнс, — прошептала Энид. — Мм? — Ты когда-нибудь жалела, что всё так вышло? Что я ворвалась в твою жизнь со своей болтовнёй и яркими свитерами, и любовью, и всем этим? Уэнсдей долго молчала. Потом ответила: — Ты права. Ты ворвалась. Как ураган. Как пожар. Ты разрушила всё, что я строила годами — моё одиночество, мою защиту, моё убеждение, что любовь — это слабость. Энид замерла. — Но ты забываешь одну вещь, — продолжила Уэнсдей, поворачиваясь к ней. — Аддамсы любят разрушение. Мы любим, когда что-то рушится. Потому что на месте руин мы строим нечто новое. И то, что мы построили с тобой, лучше, чем любой мой старый замок из тьмы и льда. Она коснулась губами лба Энид. — Ты — мои руины. И мой дом. И я не жалею ни о чём. Энид прижалась к ней ближе, чувствуя, как бьётся сердце Уэнсдей — ровно, спокойно, но чуточку быстрее, чем обычно. — Спокойной ночи, моя тень, — прошептала Энид. — Спокойной ночи, мой свет, — ответила Уэнсдей. Луна светила в окно, и их тени — две, но сплетённые в одну — танцевали на стене, как две половинки одного целого. Навсегда. КОНЕЦ. ---