Пока не забудут твой номер / Til they retire your number

Весной, когда им обоим исполнялось по тридцать шесть лет, чересчур резвый новичок впечатывает Илью в борт в пятой игре четверть-финала и отправляет его в нокаут. Шейн смотрит на кричаще-алые брызги крови, и на одно мгновение его накрывает тошнотворная ясность: Он уже не поднимется. И вот так ты его потеряешь. Всё, что было после, рассыпается на бессвязные, наслаивающиеся друг на друга осколки памяти. Бессмысленные клочки, которые Шейн запомнит на всю жизнь (бейдж фельдшера; одна-единственная плитка линолеума в зале ожидания реанимационного отделения, которая выбивалась из узора), и вещи, существование которых подтверждено, но которых он сам никогда не вспомнит (как он кричал имя Ильи так громко, что это попало на камеры; как Буд и Хейзи оттаскивали его назад, чтобы освободить место врачам). Илья приходит в себя сбитый с толку, растерянный и почти не говорящий по-английски. Шейн жмёт на кнопку вызова медсестры с полдюжины раз, его собственный, чёрт возьми, русский почти такой же недоступный из-за того, как его кружит от облегчения. Он твердит Илье: всё хорошо, ты в порядке, всё нормально. – Кровать для тебя, Холландер, – говорит Илья и обхватывает пальцами запястье Шейна. – Твоя голова… тебя вырубили? Шейну требуется секунда, чтобы понять. – Я в порядке. Это было давно. Илья отказывается отпускать запястье Шейна всё то время, пока врачи осматривают его. *** У Ильи сотрясение мозга, ушибы рёбер и три шва на подбородке. Шейн не теряет его, и он пытается отмахнуться от этой мысли, объясняя её себе стрессовой ситуацией и своей склонностью наводить панику на пустом месте. Ему это не совсем удаётся. Помогает то, что уже через пару часов Илья снова свободно говорит по-английски и вспоминает всё, что случилось в его жизни за те годы, что прошли с того момента, как Клифф Марло нокаутировал Шейна на льду. – Баланс восстановлен, – бодро говорит Илья. – Не смотри на меня так испуганно. Я крепче тебя, а ты выжил. Шейн закатывает глаза, потому что здесь его родители, и «Кентавры» продолжают заходить в палату по двое и по трое. Вибе тоже заглядывает и говорит Илье, что капитан «Колорадо» связывался, чтобы убедиться, что с Ильёй всё в порядке, и передать извинения новичка. Илья отмахивается от них. – Это хоккей, иногда тебе хорошенько прилетает. Позже, когда наступает ночь, и они остаются одни, Шейн осторожно забирается к нему в больничную койку и тихо говорит, перебирая пальцами волосы Ильи: – Ты меня до чёртиков напугал, Розанов. – Чтобы устранить меня, потребуется нечто большее, чем трёхлетка из Финляндии, любимый, – говорит Илья, засыпая. – Я в порядке, Шейн. Я знаю, на это было тяжело смотреть, знаю. Но я в порядке. Шейн целует его в лоб. – Спи. *** Когда они возвращаются домой, Шейн укладывает Илью в постель и старается не думать о самолёте, летящим в Денвер, на котором он должен быть меньше, чем через двадцать четыре часа. Шестерёнки хоккейной машины не перестанут вращаться из-за одного игрока, а «Кентавры» уступили «Колорадо» со счётом 2–3 и только что потеряли одного из своих центральных нападающих. Это те минусы игры за одну команду, о которых Шейн не думал, когда решил уйти из «Монреаля». Он то и дело бросает всё, чем должен заниматься (собирать сумки, согласовывать всё с родителями, не натыкаться на повторы того столкновения), чтобы приоткрыть дверь спальни и проверить Илью. Шейна заклинивает на мысли, что Илья не дышит, поэтому он снова и снова застывает в дверях, следя за тем, как поднимается и опускается грудь Ильи. Шейн заказывает ужин в той забегаловке с гиросом, которую любит Илья, и приносит ему на подносе. – Так роскошно, – говорит Илья, – Ты выглядишь как мой муж, но он никогда не позволил бы мне есть в нашей постели. – Либо так, либо закидываю тебя на плечо и несу на кухню, – отвечает Шейн. – Это было бы горячо. – Я думаю, твои рёбра не согласились бы. Он смотрит, как Илья ковыряется в еде, пока не запихивает в себя половину гироса. Илью продолжают накрывать волны тошноты, которые смывают цвет с его лица, и его отпускает только после одной из тех мощных рецептурных таблеток. Шейн считает половину порции победой. После того как Шейн убирает остатки, Илья приподнимает одеяло и говорит: – Ляжешь со мной? Шейн планировал спать в гостевой комнате, но в голосе Ильи проскальзывает мольба, а сам Шейн вымотан и обессилен настолько, что сил сопротивляться нет. Он ложится. Он сворачивается клубком вдоль здорового бока Ильи, кладёт ладонь ему на грудь. – Я могу остаться, – шепчет Шейн. – Я должен остаться. – Команда нуждается в тебе, мой помидор. Ты поедешь в Колорадо, надерёшь им зад на их же льду и вернёшься домой ко мне, – недовольно бурчит Илья. – Ты важнее. Илья поворачивает голову, чтобы по-настоящему посмотреть на Шейна. Тоскливая маленькая улыбка дёргает уголок его рта, и он убирает волосы с лица Шейна. – Я это знаю. Тебе не нужно оставаться здесь и смотреть, как я сплю, чтобы это доказать. *** Оттава выиграла пятый матч, но Колорадо выходит в полуфинал по итогам шестой игры. Шейн впервые в жизни рад, что его выбили из плей-офф. Полёт обратно в Оттаву проходит тихо и угрюмо, и клубок вины в его животе запутывается всё больше с каждым разом, когда он говорит, что они разочарованы, но команда сделала всё, что могла, и всегда есть следующий год. *** Шейн берёт такси из аэропорта домой. Когда он открывает входную дверь, уже далеко за полночь. – С возвращением, – тихо говорит мама, выходя из гостиной. – Илья и твой папа уже спят. Как ты? Шейн стягивает обувь носками и пожимает плечами. – Матч не для книги рекордов. Как он там? Юна тихо смеётся. – Всё нормально, милый. В следующий раз я, наверное, просто поставлю камеру, чтобы ты мог смотреть, как он дремлет, и тебе не придётся писать мне каждые пять минут. Сомневаюсь, что он сильно расстроится, если мы уедем в коттедж на пару дней пораньше. Шейн проводит рукой по волосам и улыбается. – Я волнуюсь. Спасибо, что побыли с ним. – Мне несложно проводить время с моими детьми, – говорит она. – А теперь иди наверх, проверь его. Я же вижу, как тебе хочется. *** Шейн ведёт машину всю дорогу до коттеджа. – С твоей скоростью мы будем добираться три дня, – немного ворчит Илья, но это в основном для вида. Большую часть пути он спит, съехав набок на заднем сиденье, поджав ноги и руки. Врачи разрешили ему ехать, и ему правда становится лучше, но у черепно-мозговых травм непредсказуемая динамика, и Шейна уже давно не проведёшь: он знает, когда Илья делает вид, что боль не такая сильная. Шейн сворачивает на последний поворот уже под вечер. Коттедж вырастает из-за деревьев, залитый глубокими золотыми оттенками. Шейн глушит мотор и на пару минут замирает, перестраиваясь на лето. К ритму медленных дней и пустых часов ему ещё предстоит привыкнуть, но даже так. Господи, как же Шейн любит это место. Илья немного затуманен, когда Шейн будит его, и щурится от головной боли, поэтому Шейн принимает единоличное решение и ведёт его из машины прямо в их спальню. Он мысленно отмечает, что нужно ещё раз поблагодарить родителей за то, что они приехали пораньше и позаботились о базовых вещах: простыни на кровати, немного продуктов в холодильнике, зубная паста и всё такое. Илья держится ровно настолько, чтобы проглотить таблетки, и тут же отключается, пока Шейн сидит рядом с ним на краю кровати. Шейн растирает Илье спину, как его мама делала ему в детстве. Илья вдруг выглядит почти маленьким, и от этого у Шейна ноет в груди. Шейн проводит остаток вечера, приводя коттедж в порядок, чтобы он стал их домом на следующие несколько недель. Ему нравится этот ритуал: снимать чехлы, распаковывать вещи, вытряхивать и вытирать пыль. Так он говорит коттеджу, что скучал по нему, пока их не было. Когда всё расставлено по местам, Шейн раздевается до нижнего белья, забирается под одеяло к Илье и засыпает так крепко, как не спал очень давно. *** Первые пару дней идеальны. Они вместе нежатся на террасе в тёплых солнечных лучах. Илья дремлет, а Шейн читает, они оба оставляют свои телефоны в доме почти на весь день. Эта привычка осталась с их первого совместного лета, когда они оба осознали, как мало на самом деле значат две недели. Хейден иногда поддразнивает его из‑за того, что он отключается от мира, но для Шейна дело не столько в том, чтобы избегать интернета ради самого избегания, сколько в том, чтобы отложить в сторону постоянный отвлекающий фактор. Периодические головные боли Ильи не позволяют им заниматься по-настоящему активным сексом, поэтому вместо этого Шейн делает ему долгие, томные минеты, пока Илья гладит его по волосам и говорит Шейну, какой он хороший, на том особенном переплетении русского и английского, которое Илья использует, когда ему слишком хорошо. Шейн трётся об бёдра Ильи, пока Илья его подгоняет. Их игры теперь не в том, кто быстрее кончит, а в том, кто дольше протянет. Они зовут родителей Шейна на ужин. Шейн остаётся сидеть с отцом и наблюдает, как мама с Ильёй жарят бургеры на гриле. Юна Холландер – строгий учитель, но Илья – внимательный ученик. В перерывах между указаниями она спрашивает его по тем немногим японским фразам, которые он успел выучить. Шейн был ещё ребёнком, когда умерли его бабушка и дедушка, но в ровных ритмичных ударах этих слов и в запахе готовящейся еды есть что-то, что пробуждает воспоминание: глубокий голос учит его считать – ити, ни, сан, си, го – и мамин голос где-то на заднем плане. Отец кладёт руку ему на плечо и говорит: – Я рад, что они поладили. Он тоже когда-то был тем, которого втянуло в орбиту любви, к которой он не был готов. – Я тоже, – отвечает Шейн, и голос у него чуть срывается. *** Настроение Ильи падает через неделю после приезда в коттедж. У Ильи всегда наступает тяжёлая полоса, когда заканчивается сезон, и появляется время и пространство, чтобы наконец прочувствовать всё, что он до этого игнорировал. Сотрясение только усугубляет это: Илья устал от отдыха и от ограничений. Шейн видит, что это надвигается, и заставляет себя не лезть, игнорируя ту взвинченную часть своего мозга, которая воспринимает каждую минуту, когда Илья молчит или немного замкнут, как доказательство того, что Шейн всё портит. Он крутит обручальное кольцо, чтобы перебить им ту выдуманную злость, в реальность которой его мозг так отчаянно верит. Илья грустит совсем не по вине Шейна, просто Шейн не умеет справляться с проблемами, которые не может исправить. Поэтому он ставит перед Ильёй еду, приносит ему лекарства и читает книги вслух, когда Илья сам не может читать. – Ты заботишься обо мне лучше всех, – говорит Илья однажды ночью. – Я сказал «в болезни и в здравии», и я имел в виду каждое слово, – отвечает Шейн. – Мне нравится заботиться о тебе. – Я знаю, – говорит Илья. – Я всё равно хочу сказать тебе, что я благодарен. *** Однажды утром Шейн просыпается от того, что большая ладонь Ильи лежит у него на животе, а что-то очень твёрдое упирается ему в задницу. Он стонет от одного этого удовольствия – быть в кольце рук большого мужчины, который его хочет. – Обожаю твои грязные стоны, – шепчет Илья ему в ухо. – Хочу ещё. – Сначала заслужи, Розанов, – говорит Шейн, посмеиваясь, и подаёт бёдрами назад. После Илья лежит на боку, подперев голову рукой, и водит пальцами вверх-вниз по позвоночнику Шейна. На его лице всё ещё читается лёгкая тень усталости, но это как запах озона после того, как буря наконец утихла. Это пройдёт. – Прости, – говорит Илья. – Каждый год я надеюсь, что будет иначе, но... – Ты никогда не был для меня проблемой, – говорит Шейн. – Скажи это. Илья опускает голову и закатывает глаза, а Шейн терпеливо ждёт. – Я не проблема для тебя. *** В июле выпадает пара недель, когда Шейн ощущает себя самим собой как никогда. Илья трахает его на террасе средь бела дня, и тело Шейна купается в золотом солнечном ореоле. Они раздеваются догола, Илья швыряет его в озеро, прыгает следом, и они целуются под водой, пока лёгкие не начинают гореть от нехватки воздуха. Он будит Илью минетами, потому что обожает чувствовать его член у себя во рту и обожает его полусонные, кривые улыбки. И они много разговаривают. Быть женатыми сложнее, чем жениться, и первый год их брака выдался непростым. Перейти от урывками выкроенных часов друг с другом к тому, чтобы жить и работать бок о бок, было тяжело – и иногда до сих пор бывает. Тема детей всплывает снова. Она всплывает всё чаще и чаще, и Шейн чувствует, как они оба постепенно переходят от «когда-нибудь» к «скоро». На выходные приезжают Хейден с Джеки и детьми. Джеки застаёт Шейна за тем, как он смотрит на играющего с детьми Илью, и говорит со смехом: – Я знаю, что означает это выражение лица. Также они обсуждают предстоящие сборы фонда и тренеров. – Райан Прайс сказал мне, что его красивый бойфренд приедет. Я знаю, для тебя это очень волнительно, – дразнится Илья, и Шейн, сам того не желая, краснеет. Ещё они говорят о команде, и вот тут Илья становится немного тише. *** И вот однажды ночью они в постели, Шейн удовлетворён и почти спит, когда Илья кладёт ладонь ему на грудь и спрашивает: – Ты ещё не спишь? Шейн мычит что-то утвердительное. Наступает секунда тишины, в течение которой большой палец Ильи вычерчивает тёплую дугу на грудине Шейна. А Шейну слишком тепло и спокойно, и его так хорошо отымели, что он не способен на переживания – и поэтому он совершенно не готов. – Я думал о следующем сезоне, – говорит Илья. – И я думаю, что я, возможно, всё. *** Шейн так и не уснул по-настоящему, когда за окнами наступил бледный рассвет, поэтому он осторожно вылезает из кровати и бесшумно спускается босиком по лестнице на первый этаж. Он варит кофе и выходит с кружкой на террасу. Большинство утр в коттедже проходят именно так, потому что Шейн любит вставать рано, и ему нравится этот ритуал. Это придаёт дню хоть какое-то подобие порядка, когда все привычные дела замерли до конца лета. Он садится в своё кресло на террасе. Они всегда занимают привычные места относительно друг друга. Правая сторона Ильи – это сторона Шейна, это место, где он сидит, где он спит, где он прижимается к крепкому телу Ильи. Забавно, какие привычки вырабатываются у людей, когда они живут вместе достаточно долго. А может быть, дело вовсе не во времени. Может быть, дело во внимании и во всех тех мелочах, которые накапливаются по капле, когда ты всегда, каждую секунду заботишься о другом человеке. Шейн смотрит на озеро и пьёт свой кофе. – Илья собирается закончить карьеру, – произносит он вслух в первый раз. Никто не отвечает. Даже гагары молчат. Шейн не знает, что он чувствует. Шейн не знает, что он должен чувствовать. Шейн знает: так легко было бы просто сосредоточиться на практических делах. Связаться с «Кентаврами» и тренером Вибе. Убедиться, что нет никаких контрактных заморочек, которые нужно разруливать. (Нет, их нет: Шейн и Илья оба подписывали однолетние контракты с тех пор, как им исполнилось тридцать, и это изменение Шейну очень не нравилось). Придумать, как сказать команде. Спланировать объявление. Очередной список задач, а Шейн всегда отлично с этим справлялся. Его терапевт однажды сказала ему, что быть полезным – это не чувство. Шейн вздыхает и проводит пальцами по волосам. Горизонт начинает окрашиваться в жёлтый и оранжевый. Шейн мог бы увидеть в этом символизм, если бы захотел. Солнце встаёт над новым днём, пока Шейн сидит на пороге перемен. Метафора, пожалуй, избитая, но классическая. Он потратил уйму времени на то, чтобы научиться мириться с переменами, позволять им случаться. Перестать сражаться за контроль там, где контроля быть не может. Он не чувствовал себя так странно одиноко с тех пор, ну… С Монреаля, если честно. Когда он смотрел по сторонам в раздевалке и понимал: два Кубка, десять лет, кровь, пот и слёзы – всего этого оказалось недостаточно, чтобы перевесить то, что Шейн сделал одну вещь для себя и ради своего собственного счастья. Шейн, если уж на то пошло, не жалеет о своём выборе. Он выбрал Илью с полным осознанием того, что был вполне реальный шанс, что он больше никогда не будет играть в профессиональный хоккей. Но если бы он мог вернуться назад? Если бы он мог сказать себе прошлому одну вещь? Он сказал бы себе молодому: понимать, что что-то может произойти, – это совсем не то же самое, что быть к этому готовым. Способов разочаровать хоккейную машину гораздо больше, чем способов её порадовать. Чем старше становится Шейн, тем чаще он спрашивает себя: сколько можно отдавать себя этой машине ради любви к игре, прежде чем это станет слишком? И ответ становится всё расплывчатее. И всё равно мечта Шейна всё ещё в том, чтобы играть. – Окей, – говорит Шейн озеру, небу и рассвету. – Мы справимся с этим. *** Илья выходит на террасу со свежим кофе для них обоих. Он не оделся, поэтому Шейн видит его залитым розовым утренним светом. Желание слабо пульсирует у него в груди. Илья протягивает ему кружку и плюхается в своё кресло. Его рука раскидывается на оба подлокотника, так что его костяшки касаются плеча Шейна. Забавно: в те времена, когда Шейн ещё не понимал, что его одержимая потребность следить за Ильёй – это и есть желание, он ненавидел то, как легко Илья занимает собой место в этом мире. Теперь он полагается на это. На то, что рука Ильи всегда окажется рядом, чтобы вернуть Шейна обратно. – Итак, – говорит Илья. – Итак, – вторит Шейн. Илья тихо смеётся, качает головой, а потом разворачивается лицом к Шейну. В Шейне просыпается дух соперничества, подталкивая его превратить это в соревнование: кто первый не выдержит и заговорит о том, о чём им надо поговорить. Это было бы нечестно. В игре «держать рот на замке» Шейн победит. Проблема в том, что он просто не знает, что сказать. С одной стороны, есть то, что чувствует он сам. Что-то вроде панического ужаса, который ворочается у него под ложечкой при мысли о будущем, которое он не спланировал и не может себе представить. С другой стороны – то, в чём Илья нуждается и что заслуживает услышать от своего мужа, ради которого он так многим пожертвовал. Поэтому Шейн протягивает руку, чтобы пригладить волосы Ильи, но Илья перехватывает её и подносит к губам. Он целует костяшки Шейна одну за другой, а затем переплетает их пальцы. – Почему? – спрашивает Шейн. Илья смотрит на их переплетённые пальцы, пока в его голове медленно вращаются шестерёнки. Шейн видит, как он подбирает фразы, отбрасывает те, с которыми английский не идёт, и заменяет их. Большой рот Ильи – неотъемлемая часть его репутации: трепотня, подколы, чушь и обаяние. Но он гораздо осторожнее со словами, чем люди привыкли думать. – Одни причины – практичные, другие – это просто я, – говорит Илья. – С каких начнём? Это легко. – Практичные. Лицо Ильи на мгновение смягчается, и Шейн видит это облегчение. Он знает его слишком хорошо. – Я думаю, что это подходящее для команды время. У нас есть новичок на центр, так что, если меня там не будет, это не создаст дыру в целом. У нового игрока всё равно будешь ты, ещё пару сезонов он сможет у тебя учиться, и это хорошо. Новички всегда хотят произвести на тебя впечатление, это заставляет их работать усерднее. – Они хотят произвести впечатление и на тебя тоже. Илья пожимает плечами. – Ну конечно. Я же лучший. Шейн закатывает глаза, но всё же сжимает руку Ильи. – Да, ты лучший. Но никто же не пытается тебя выпроводить, верно? – Нет, нет, нет, – Илья качает головой. – Никто не шепчет мне на ухо, что я старый мудак и что мне нужно убираться со льда. – Ладно. Тогда какие другие причины? Илья глубоко вдыхает и смотрит на озеро. Коттедж – священное место для них обоих, но долгое время он был единственным убежищем Ильи на всём белом свете. У него на коже навсегда осталась гагара в память об этом. – После сотрясения, – наконец говорит Илья, – Я всё думал: если бы мне было двадцать, на восстановление ушло бы не так много времени. Не только для головы, но и для всего тела. Лежу в постели, чтобы голова отдохнула, а моё грёбаное колено вдруг начинает болеть от того, что я им не двигаю. Раньше, когда я травмировался, я восстанавливался полностью. Теперь уже нет. Теперь мне становится лучше, но приходится быть осторожным. Легко получить ту же травму снова. И ещё: почти каждое лето в какой-то момент я начинаю думать о следующем сезоне. Меня, очевидно, не радует перспектива вернуться к жизни, где я не могу трахать тебя целыми днями где попало, но я готов снова играть. Я скучаю по хоккею. В этом году этого не случилось. Шейн понимает это головой. Но он не может представить это чувство ни на каком уровне. Для него лето – это перерыв в работе хоккейной машины. Время без выездных матчей и игр через ночь. Это целенаправленное и необходимое восстановление. Но ни в один момент ему не хочется перестать играть в хоккей. – Совсем-совсем? – уточняет Шейн. Илья улыбается ему, но в этой улыбке есть печаль, которую Шейн не может до конца разгадать. – Нет, не совсем. Но, наверное, недостаточно. Я сделал всё, что хотел. У меня есть все трофеи и награды. Я вписал своё имя в историю, и меня будут помнить. А теперь я старше, чем большинство людей, когда они заканчивают карьеру. И я всё. Что Шейн может на это сказать? *** Илья берёт пару дней, чтобы обдумать своё решение. Он говорит: – Я уверен на 99%, но я ещё и люблю менять своё мнение. Было бы очень неловко вернуться и сказать, что я просто пошутил. Шейн знает, что он не передумает. Эта пауза – для него. И она ему нужна. И это тоже беспокоит Шейна. Самое доброе определение того, что составляет фундамент личности Шейна, – он планировщик. Его инстинкт: разобрать всё на части, добраться до корня, а потом собрать заново. Когда люди говорят, что у него лучший хоккейный интеллект в лиге, Шейн воспринимает это как признание усилий, которые он вкладывает в то, чтобы понять каждую составную часть того, что ему дорого. Менее лестное объяснение заключается в том, что Шейн – маниакальный параноик-контролёр, чья привязанность к рутинному расписанию доходит до одержимости, отчего это становится невыносимо. Илья на самом деле не единственный человек, который когда-либо называл Шейна скучным. Шейн спотыкается об убеждение, о существовании которого даже не подозревал: они вместе пришли в MLH и вместе уйдут. Насколько Шейн вообще верил в ту историю, которую мир выстроил вокруг них, о том что они с Ильёй – противоположности, он всегда чувствовал их симметрию. Оглядываясь назад, Шейн понимает: он опирался на это как на каркас, чтобы выдерживать неустанное внимание прессы. Ему была отведена роль, которая давала ему контекст, не заставляя при этом по-настоящему раскрывать себя. Люди считали, что Илья – это личный ориентир Шейна, а значит, Шейну не нужно было притворяться, что это не так. Половина его самых значимых достижений в Монреале были меньше связаны с командой, чем с тем, чтобы утереть Илье нос. В Оттаве всё было иначе, но всё равно это их общая история. Шейн Холландер и Илья Розанов – один общий сюжет. Никогда не было просто Шейна. Он даже не представляет, как это – быть без Ильи. Но Илья – тот, к кому Шейн приходит со своими страхами, – а сейчас он не может этого сделать. Потому что Илья… Боже, ему же так очевидно стало лучше. Он начал готовить обеды, используя коробку с рецептами, которую мать Шейна подарила ему в первую годовщину основания фонда. Там собрано всё: то, что она готовила Шейну в детстве, рецепты, переведённые из бабушкиной книги, и рецепты от матерей других русских хоккеистов, которых она встречала за эти годы. Он настаивает, чтобы они ели вместе за столом на террасе, и сам кормит Шейна. То, как он прикасается к Шейну, тоже слегка меняется. Это уже меньше похоже на то, что он опирается на Шейна, чтобы держаться на ногах, а больше – просто ради удовольствия от прикосновения; Шейн здесь, чтобы его трогали, и Илье нравится трогать его. На диване Илья затаскивает Шейна к себе на колени и гладит, как кота. Тревога, которую Шейн носил в себе ещё с того матча в Колорадо – что, если его нет рядом, Илья рухнет, – ослабевает. Головные боли отступают. Илья важнее любых планов Шейна. Пятнадцать лет вместе доказывали это снова и снова. – Итак, – спрашивает Шейн однажды ночью. – Что ты собираешься делать со всем своим новым свободным временем? Илья смотрит на него, и Шейн кивает: я здесь, и я с тобой. Улыбка Ильи расползается в ту яркую, безудержную, которую он бережёт только для Шейна. – Есть так много вариантов, – говорит Илья. – Я очень хорошо выгляжу и умею улыбаться на камеру гораздо лучше тебя, так что моделинг кажется очевидным выбором. Тогда ты будешь ходить по улицам и видеть моё лицо, блядь, везде – как когда-то я – и слышать, как люди говорят: «Это Илья Розанов, он такой красивый», и чувствовать себя жутко самодовольным от того, что мы женаты. – Ну да, конечно. – А когда я не буду этим заниматься, я мог бы заняться гонками. – Даже не думай. – Я мог бы также просто быть трофейной женушкой, — говорит Илья с притворной сладостью. – Тратить твои деньги целыми днями. Ходить на бранчи. Шейн закатывает глаза. – Я уверен, чтобы быть трофейной женой, нужно, чтобы другие рыдали от зависти, что им не достался такой муж. А я единственный, кто готов тебя терпеть. Они снова погружаются в комфортное молчание. Шейн смотрит на Илью и думает о том семнадцатилетнем парне, курящем на парковке где-то в Саскачеване. Этот образ почти невыносимо нежный для Шейна, потому что в нём сталкивается его тогдашний восторг от встречи с самим Ильёй Розановым и всё, что он теперь знает о том одиноком мальчике. Шейн думает: Ты любишь номер 81 больше, чем этого мужчину? – Эй, – говорит Илья, проводя костяшками пальцев по щеке Шейна. – Что бы ни случилось, я буду здесь, когда ты вернёшься домой. Шейн целует его.