Глава 2
9 апреля 2026 г., 08:43
Шейн делает чертов список. Он сидит рядом с Ильёй, пока тот делает звонки.
Фара – очевидный первый пункт в этом списке, потому что она их агент и друг. В разговоре возникает пауза на несколько секунд после того, как Илья говорит, что хочет завершить карьеру, а затем включается её профессионализм, и дальше всё идёт только по делу. Шейн делает записи, потому что у Ильи немного трясутся руки. В конце она говорит:
– Это большая перемена, – с коротким смешком. – Я думала, у меня есть ещё пять лет, прежде чем придётся снова искать клиентов.
– Я тоже так думал, – говорит Шейн, и это звучит так тихо, что он не уверен, услышала ли его Фара.
– Я заставлю Шейна платить тебе вдвойне, не переживай, – говорит Илья, и улыбается широко и красиво.
Следующий в списке – тренер Вибе, и тут всё сложнее. Илья звонит ему с просьбой приехать на пару дней в коттедж, поговорить о следующем сезоне.
– Да, я найду время, – говорит Вибе. – Ты бы не приглашал меня, если бы это не было чем-то важным.
Два дня спустя он приезжает, когда Илья заканчивает обедать, поэтому Шейн открывает дверь и приглашает его войти. Илья всё утро дрожал от волнения, так что Шейн тоже немного на взводе, и он благодарен Вибе за его невозмутимое спокойствие. Он похлопывает Шейна по плечу и говорит:
– Рад тебя видеть, Холландер. Как ты?
Шейн думает: он уже знает.
– Нормально, – отвечает Шейн, и повисает пауза.
Он чувствует, что Вибе оставляет ему пространство, чтобы сказать больше, если хочется. Но Шейн не может ужать всё до пары минут.
– Идите за мной. Кухня в конце.
Когда Илья видит Вибе, он замирает, и на мгновение Шейн видит Илью Розанова, капитана «Кентавров», оценивающего другую команду во время разминки. Вибе отвечает ему прямым взглядом.
– Я завершаю карьеру, – говорит Илья.
Вибе кивает.
– Потому что сам этого хочешь?
– Да. Я объясню, – кивает Илья.
Шейн выскальзывает на террасу и оставляет их наедине. Всё то время, что Шейн играл за «Оттаву», ему казалось, что он должен Вибе какую-то благодарность за то, как много тот сделал для них обоих. За то, что привёз Илью в Канаду и дал ему место, где можно обосноваться, и команду людей, которым стоит доверять. За то, что взял Шейна, когда всё раскрылось и единственным путём для Шейна было идти напролом, пусть это было грязно и Вибе получал люлей со всех сторон. Ему было бы чертовски проще не вмешиваться.
Через двадцать минут Вибе с Ильёй выходят к нему на террасу с уже чуть остывшей едой, и разговор идёт легко. У самой двери тренер останавливается и смотрит на Шейна.
– Ты всё ещё в игре.
Это не вопрос.
Шейн кивает.
– Ладно, – говорит Вибе. – Будет иначе. Но не думаю, что плохо.
Той же ночью Илья спрашивает:
– Хочешь узнать, что он сказал?
– Это было для тебя, – говорит Шейн.
Теперь будет больше того, что не предназначено для них двоих.
***
Шейн делает всё возможное, чтобы избежать конца лета.
Равновесие его жизни слегка расшатано, и это делает его нерешительным. Он осознаёт вещи, которые нужно сделать, но не делает их. Он осознаёт вещи, которые грядут, но не готовится к ним. Мотивация не приходит к нему – она просто остаётся неразрешённой тревогой, пульсирующей в груди, пока дни слишком быстро утекают сквозь пальцы.
Он чувствует, что Илья наблюдает за ним. Пока что ничего не говорит. Илья понимает, что иногда Шейну приходится прорываться силой через препятствия в собственной голове. Шейн знает, что в этом взгляде нет ни осуждения, ни злобы, и это не вина Ильи, что со временем Шейн выработал сильную неприязнь к тому, чтобы им управляли. А объяснить, что он чувствует, Шейн не смог бы, даже если бы его спросили.
И всё же однажды ночью Шейн поднимается наверх после мытья посуды и видит, как Илья укладывает чистое бельё в чемодан. И у него внутри всё падает от дурного предчувствия.
– Что ты делаешь? – спрашивает Шейн.
– Собираю вещи, – говорит Илья и смотрит на Шейна, приподняв бровь.
– Ты никогда не собираешь вещи.
Илья пожимает плечами.
– Ты обычно не даёшь мне этого сделать.
И это правда: Шейн всегда собирает вещи сам, потому что иначе Илья просто запихивает всё в чемодан как попало. И правда, что сегодня вечер четверга, а из коттеджа они уезжают в субботу утром, а это значит, что Шейн должен был начать собираться ещё два дня назад и не начал. А это значит, что коттеджная часть лета закончена, и им надо возвращаться к реальной жизни, а реальная жизнь теперь означает, что Илья больше никогда не сыграет ни одного профессионального хоккейного матча.
Шейн проводит ладонью по лицу.
– Прости. Я просто. Я пытаюсь...
Илья обходит кровать и притягивает Шейна в свои объятия.
– Я знаю, мой любимый.
Шейн прижимается к крепкому, тёплому телу Ильи, и часть туго свернувшейся внутри него тревоги уходит. Он обхватывает Илью за талию и утыкается лицом в изгиб плеча. От Ильи пахнет чуть-чуть чистым бельём поверх его обычного запаха; Шейн глубоко вдыхает.
– Я знаю, что веду себя как ребёнок... – начинает Шейн.
– Нет, нет, – говорит Илья. – Я понимаю. Ты нервничаешь. Я нервничаю.
«Нервничаю» не совсем то слово, но оно не неточное, поэтому Шейн кивает.
– Да, я знаю.
– Думаю, будет лучше, если мы будем нервничать вместе. К тому же, если я сам упакую твой чемодан, ты, наверное, убьёшь меня, когда мы вернёмся в Оттаву, – говорит Илья и целует его в висок.
Шейн выдавливает смешок.
– Ты намного умнее, чем о тебе думают люди.
– Это правда, но в основном я просто знаю своего мужа.
Они собирают вещи вместе и приводят коттедж в порядок. Следующие девять месяцев он будет почти необитаем. В их последнюю ночь они распахивают большие окна в спальне, и Шейн седлает Илью, глядя вниз на его лицо, освещённое серебристым сиянием луны, и говорит Илье, какой он красивый, какой совершенный, как сильно его любят.
И всё же, когда на следующее утро приходит время уезжать, Шейн так долго задерживается на террасе, глядя на озеро, что Илье приходится найти его, чтобы сказать, что пора ехать.
***
Илья настаивает на том, что хочет лично сказать команде до того, как «Кентавры» сделают официальное объявление, поэтому всех вызывают на собрание на несколько недель раньше обычного.
Большую часть утра перед этим Илья молчит. Он не столько уходит в себя, сколько в последний раз тщательно перебирает свои мысли, прежде чем произнести их вслух. Шейн знает, что он репетировал: он находил в мусорной корзине не один скомканный листок, исписанный каракулями Ильи. Шейн понимает этот порыв, хотя знает, что Илья мог бы и импровизировать, если бы понадобилось. У него есть дар говорить перед аудиторией – то, что никогда не давалось Шейну.
Честно говоря, Шейн хотел бы отмазаться. Сборы вот-вот начнутся, и там полно дел, которыми он мог бы заняться, хотя его мать и уверяет, что всё более чем под контролем. Шейн ни секунды не сомневается в её компетентности, он просто знает, сколько там важных мелких деталей нужно учесть, чтобы сборы прошли идеально. Но поддерживать Илью важнее, как Юна Холландер менее чем деликатно указала, так что.
Шейн суёт Илье в руку кофе, ставит перед ним завтрак и стоит рядом, чтобы убедиться, что тот ест. Шейн включает Bad Bunny по дороге на арену, чтобы нога Ильи отбивала ритм в такт музыке. Когда они паркуются, и Шейн глушит двигатель, он тянется через центральную консоль и переплетает их пальцы. Илья сжимает в ответ.
– Я просто пиздец как нервничаю без всякой причины, – признаётся Илья.
– Я бы не сказал «без причины».
– Я не хочу их разочаровывать.
Шейн поднимает их руки и трётся щекой о тыльную сторону ладони Ильи.
– Ты им дорог, Илья. Никто не будет злиться. А даже если и будут, они знают, что не стоит устраивать сцену, и переживут это.
Шейн почти уверен, что говорит правду. Десять лет, проведённые в «Монреале», до сих пор мешают Шейну действительно поверить, что уважение и одобрение команды не всегда даётся с кучей подводных камней, но это же Илья, а не Шейн. «Кентавры» любят Илью – и не только за то, что он стал ключевой фигурой, перевернувшей всю организацию. Они любят его как человека, как капитана и как друга.
– И разве не ты сам постоянно твердишь, что твой уход не значит, что ты куда-то исчезаешь? – спрашивает Шейн.
Лицо Ильи озаряется настоящей улыбкой, и он наклоняется через центральную консоль, чтобы поцеловать Шейна.
Когда Илья и Шейн входят, большая часть команды уже в сборе, а те, кто за городом, подключились по видеосвязи. Люди переговариваются: обсуждают отпуска, семьи, планы на конец лета. Настроение у всех вроде нормальное, но напряжение чувствуется, и все поднимают головы на Илью и Шейна с явными вопросами в глазах. Шейн отходит в сторону, садится с остальными и не может встретиться взглядом ни с Будом, ни с Хейзи.
– Итак, – говорит Илья. В его голосе не слышно ни капли нервов. – У меня есть объявление.
– Шейн заделал тебе ребёнка, – говорит Буд.
Комната взрывается смехом – намного громче, чем заслуживала эта шутка, но Шейн тоже смеётся. Он слышит, как несколько человек подхватывают: «Это он заделал Шейну ребёнка», а Уайетт говорит: «Нет-нет, они оба обрюхатили друг друга», – и это снова всех взрывает.
Илье требуется пара минут, чтобы взять себя в руки, а когда он это делает, в его позе появляется непринуждённость. Тогда Шейн всё-таки ловит взгляд Буда через всю комнату и беззвучно шепчет ему спасибо. Буд подмигивает.
– Так, теперь, думаю, моё объявление вас разочарует. Ребёнка нет. Но вы правы: в этом сезоне меня здесь не будет. Я решил, что пришло моё время завершить карьеру.
На Илью смотреть слишком тяжело, поэтому Шейн переключается на остальную команду, чтобы оценить их реакцию. Большинство молодых игроков в той или иной степени удивлены – мысль о том, что Илья может уйти, просто никогда не приходила им в голову как реальная возможность, и Шейн может это понять. Те, кто постарше, кто играл с Ильёй с тех пор, как он приехал в Оттаву, удивлены гораздо меньше, чем сам Шейн. Буд и Уайетт переглядываются. Они не удивлены вообще.
– Мы будем чертовски сильно скучать по тебе, – говорит Буд и встаёт, чтобы стиснуть Илью в грубых, но тёплых объятиях. – В раздевалке станет намного тише без твоего болтливого рта.
– Пошёл ты, – смеётся Илья. – Там будет тихо как в библиотеке, и это будет ужасно.
Шейн остаётся сидеть на своём месте, чтобы не мешать остальным, пока Вибе не ловит его взгляд и не кивает в сторону своего кабинета. Шейн идёт за ним.
Тренер Вибе закрывает дверь, приглушая разговоры и смех до низкого гула. Шейн был в его кабинете, наверное, сотни раз за эти годы, и здесь мало что изменилось. Всё хорошо организовано и аккуратно, что Шейну нравится. Самое заметное изменение – две командные фотографии с Кубком Стэнли в рамке на стене. Точно такие же висят у них дома в комнате с трофеями.
Вибе садится на край стола и спрашивает:
– Как дела?
– Я… – начинает Шейн и не знает, как закончить. – Я не знаю?
– Что ж, это вполне нормально.
Нормально? Правда?
– Я привыкаю, – пробует что-то сказать Шейн. – Наверное, просто нужно время.
– Не сомневаюсь. Перемен много, особенно для тебя, – кивает Вибе.
Шейн смотрит на него.
– Вы… я что-то сделал не так?.. Я не хочу, чтобы вы волновались обо мне.
Вибе мягко улыбается.
– Я волнуюсь о каждом хоккеисте, которого когда-либо тренировал, Холландер. Это не значит, что я пытаюсь сказать, будто сомневаюсь в тебе, понял? Я просто проверяю, как дела у ценного члена моей команды, который переживает большие перемены в жизни. Точно так же, как если бы ты сделал ребенка.
Шейн фыркает, но шутка и правда немного поднимает ему настроение.
– Спасибо, я ценю это.
– Пожалуйста. У меня к тебе есть один вопрос.
– Да?
Вибе ухмыляется.
– Ты всё ещё метишь в капитаны?
***
Официальное объявление выходит, когда Шейн с Ильёй ещё даже не уехали с арены.
Ничего неожиданного. Они оба всё прочитали, Илья всё одобрил. Никаких обид, только благодарность за всё, что капитан Илья Розанов дал «Кентаврам» за последние семь лет, и за то, что его эпоха навсегда останется золотым периодом для команды.
И всё равно, когда телефон Шейна жужжит от уведомления, видеть это реально опубликованным – тревожно. Комментарии хлынули потоком, и Шейн, сам того не желая, пролистывает некоторые из них. Большинство нормальные, даже хорошие: пожелания удачи, поздравления, без него будет уже не то, конец эпохи. Один комментарий гласит: «Прошу, не забывайте о Шейне Холландере – первой хоккейной вдове лиги», и это очень веселит Шейна.
Паршивых комментариев меньше, и они предсказуемы. Розанов уже давно сдал, ещё с тех пор, как ушёл из «Бостона». На одного педика меньше, который отвлекает всех от настоящей игры. Не могу дождаться, когда увижу, как Холландер развалится без Розанова, который его прикрывал. Всё то же дерьмо, что и всегда.
Шейн ставит телефон на беззвучный режим и засовывает его в карман. Как только команда успевает побыть наедине, в комнату потихоньку подтягиваются и администраторы. Илью любят – он безупречно добр к людям и всегда щедр. Он помнит имена всех сотрудников администрации, экипировщиков и уборщиц. Не раз бывало, он вмешивался и оплачивал кому-то экстренные расходы. Илья пожимает руки и сгибается чуть не пополам, чтобы обнять женщин на полтора фута ниже ростом. Шейн наблюдает с мягкой улыбкой.
Когда его телефон начинает жужжать, Шейн знает, кто это, даже не глядя. Людей, которые могут пробить его беззвучный режим, очень мало. Один из них сейчас обнимает интерна, второй – его мама, а третий…
– Вы двое ели спагетти моей жены примерно две недели назад, и я прекрасно помню, как Джеки спросила, есть ли у вас какие-то грандиозные планы, а вы оба ответили: нет, – говорит Хейден. – А теперь я узнаю, что Розанов завершает карьеру, через Инстаграм?
Шейн выскальзывает в коридор.
– Нам нельзя было говорить.
– Вы всё равно могли хоть что-то сказать! – кричит Хейден. – Господи Иисусе. Неудивительно, что ты вёл себя странно.
– Я не вёл себя странно.
– Ты вёл себя абсолютно странно.
Шейн качает головой, хотя Хейден его не видит.
– Извини.
– То-то же. Так, как ты?
Шейну уже надоел этот вопрос.
– Нормально.
– Джеки здесь, я включу тебя на громкую.
– Привет, Джеки, – говорит Шейн.
– Привет, милый. Как ты?
Шейн тяжело вздыхает.
– Я в порядке.
– Не знаю, верится ли мне в это, – мягко говорит Джеки.
– Я то же самое сказал.
– Ребят! – Шейн прикладывается головой к стене в коридоре и едва сдерживается, чтобы не поморщиться. – Всё это очень непросто, окей? Но важнее всего сейчас Илья. Со мной реально всё нормально, правда. Пожалуйста, поверьте мне.
В повисшей паузе Шейн так легко может представить себе этот взгляд, которым обмениваются Джеки и Хейден. Он видел его так часто в первые годы в Монреале, когда Хейден и Джеки были единственными друзьями Шейна, с которыми он много общался вне команды. Оглядываясь назад, Шейн понимает, что был для них чем-то вроде проекта: талантливый, но неловкий парень, которому нужна была точка опоры, чтобы освоиться. Но Шейн больше не тот парень.
– Ладно, – наконец говорит Джеки. – Ты прав, я слишком переживаю. Просто помни, что мы рядом, если понадобимся, хорошо?
– Я запомню, Джеки, спасибо.
Хейден выключает громкую связь и говорит:
– А если серьёзно? Правда для друга, который лишь терпит Илью. Ты точно в порядке?
Шейн вздыхает.
– Мне это не нравится. Но он готов, и это самое важное.
– Ты тоже важен, Холландер.
– Я знаю, Хейден. Я понял.
***
По взаимному согласию, они в тот вечер не включают телевизор и игнорируют свои телефоны.
Илья готовит ужин, пока Шейн сидит у стойки и изучает его: то, как он режет, перемешивает и регулирует конфорки, какую мелодию он напевает. Шейн не знает, что он ищет. Возможно, какой-то признак сожаления? Оттенок печали, под стать его собственной? И внутри у него пульсирует вина – будто он без причины обвиняет Илью во лжи.
Илья открывает бутылку вина, и Шейн берёт бокал, потому что это заставляет Илью улыбнуться тихой, довольной улыбкой: он удивлён, что Шейн согласился. Вино сладкое, фруктовое, и Шейну оно не то чтобы не нравится, а значит, Илья выбрал эту бутылку, думая о нём. Они едят, сидя друг напротив друга за углом кухонного островка. Спокойно, и Шейн благодарен за это.
– Теперь, когда это стало реальностью, ощущается иначе? – спрашивает Шейн.
Илья склоняет голову набок.
– Немного? Раньше это было не то чтобы нереально, но теперь немного странно, что все знают, да? Моя маленькая тайна перестала быть тайной.
– Логично, – кивает Шейн.
Илья улыбается.
– Я так чертовски рад, что ты со мной. Так намного легче.
– Я тоже, – говорит Шейн, и голос его ничуть не дрожит.
***
Шейн проводит следующую неделю, готовя всё к сборам, а Илья тем временем даёт семьсот интервью всем, кто хоть как-то связан с хоккеем: сайтам, телешоу, журналам и подкастам. Одни и те же пара вопросов, которые задают снова и снова, и Илья отвечает на них снова и снова одинаково.
Шейн получает уйму собственных запросов на интервью и рассылает всем одно и то же заявление, которое составила Фара. Он поддерживает Илью на 100% в его решении и с нетерпением ждёт начала очередного успешного сезона в команде. Без дальнейших комментариев. Нет, серьёзно, без дальнейших комментариев.
Илья возвращается за день до начала сборов и сразу же затаскивает Шейна в их спальню, чтобы уткнуться лицом ему в плечо. Шейн гладит его по волосам и тихо напевает бессмысленную мелодию, пока плечи Ильи не опускаются и он не выдыхает со всей силы.
– Никаких интервью как минимум десять лет.
– Никаких интервью для тебя, – соглашается Шейн.
***
Разумеется, им нужно устроить прощальную вечеринку, и логичнее всего сделать это после сборов, когда люди уже будут в городе.
Всё это очень утомительно для Шейна. Какая-то злая часть его говорит, что они угрохали всё грёбаное лето на завершение карьеры Ильи, но Шейну эта часть себя не нравится, поэтому он её игнорирует. Шейну легко спрятать своё отвращение к этой конкретной вечеринке за своим обычным отсутствием энтузиазма ко всем вечеринкам вообще. Он пытается настроиться на тёплую волну воодушевления Ильи.
Может, это и не так эффективно, как обычно, но лето было долгим. Эмоциональным. Не так уж неразумно быть немного... опустошённым.
Поэтому вторую неделю сборов он проводит так: днём тренирует, по вечерам занимается организацией вечеринки, засиживается до тех пор, пока глаза не начинают слезиться. Илья вызывается помочь, но Шейн отмахивается – он не собирается просить Илью планировать его же собственную вечеринку. Шейн рассуждает: раз он всё равно не очень хорошо спит, лучше уж провести время с пользой, чем лежать без сна и пялиться в потолок, пытаясь игнорировать смутное ощущение, что время утекает.
В день вечеринки мама Шейна приходит рано, и они вместе пьют кофе на кухне в комфортном молчании. Тишина приносит больше облегчения, чем Шейн ожидал.
Пока он ополаскивает кружки, она спрашивает:
– Ну как ты, держишься?
Плечи Шейна напрягаются.
– Я в порядке. С чего бы мне быть не в порядке?
– Это просто большая перемена, дорогой, – говорит она. – Когда твой отец вышел на пенсию, нам обоим было непросто.
Шейн ставит кружки на сушилку и заставляет себя глубоко вдохнуть.
– Прости. Просто последние пару недель были долгими. У меня всё нормально. У Ильи всё нормально. Если все разойдутся к девяти, я буду чувствовать себя просто великолепно.
Шутка срабатывает, она улыбается.
– Удачи с этим, малыш.
***
Вечеринка имеет оглушительный успех.
Дом наполняется друзьями, родными и товарищами по команде; еда повсюду, напитки льются рекой. Громкая музыка. Счастливые люди. Всё как на вечеринке в честь Кубка, за исключением соотношения хоккеистов к не-хоккеистам.
А в центре всего этого – Илья.
Шейн планировал выкроить пару минут с Ильёй до того, как всё начнётся. У него была небольшая речь, не заученная наизусть, но продуманная в голове. Он любит Илью. Он гордится Ильёй. Время, проведённое вместе на льду, было самым счастливым в жизни Шейна. Илья – единственный человек, с которым Шейн хочет провести всю оставшуюся жизнь, будь что будет. Конечно, Шейн уже говорил всё это раньше, но всё же… Но ничего страшного. Может он скажет ему об этом, когда вечеринка закончится.
Илья в своей стихии. Он так очевидно, так искренне счастлив, что у Шейна, когда он смотрит на него, ноет в груди. Он перемещается между группами с той же грацией, что и на льду, принимает тосты, объятия и пожелания удачи. Он смеётся над историями, которые о нём рассказывают, и шутит про свою следующую карьеру – моделинг, или гонки, или фигурное катание, или, или, или. Шейн держится у стенки и наблюдает за ним, потому что Илья – это награда за всю работу. Нет никого другого, ради кого Шейн стал бы этим заниматься.
Но ночь идёт, а вечеринка не стихает. Шейн выпивает третье пиво и почти сразу жалеет об этом. Он надеялся расслабиться, но в итоге чувствует себя вымотанным и слегка больным. Люди всё подходят к нему с комплиментами про вечеринку – это приятно. И с замечаниями, как ему, наверное, здорово, что Илья теперь весь его – это уже не очень приятно. Илья и так был весь его, именно там, где Шейн хотел его, но Илья больше не хочет там находиться.
Жена Буда, Кэсси, которую Шейн знает и которая ему нравится, говорит:
– Не буду врать, я немного завидую. Я бы не отказалась, чтобы мой муженёк был дома со мной.
– Я не заканчиваю карьеру, так что это вообще не так, – резко отвечает Шейн.
Глаза Кэсси расширяются, и у Шейна в животе сворачивается чувство вины.
– Ты прав, я не подумала...
– Нет, Кэсси, прости, – говорит Шейн. – Я просто очень устал. Извини.
Как трус и мудак, он не дожидается ответа Кэсси, а вместо этого пробирается сквозь толпу на первом этаже к двери в подвал, которая ведёт в их тренажёрный зал.
Там так чертовски тихо, что Шейн почти готов разреветься. Он опускается на одну из скамеек и сгибается, опираясь локтями на колени и свесив голову. Голова раскалывается – полоса боли сжимает череп, будто кто-то затягивает удавку. Он так чертовски устал.
Он хочет... чего он хочет? Он понятия не имеет.
Нет, это неправда. Чего он хочет – того он не может иметь. Так что же тогда?
Ему хочется забраться в постель, чтобы Илья свернулся вдоль его спины, уткнулся подбородком в плечо и положил руку ему на талию. Ему хочется, чтобы руки Ильи медленно растирали круги на шее и затылке, разминая то напряжение и тревогу, которые там завязываются узлами, когда Шейн не следит за собой. Ему хочется переиграть тот последний матч, где Илья играет до конца и уходит со льда под рёв трибун.
Этого он тоже не может получить.
Шейн поднимает голову и смотрит на себя в зеркало.
– Не порти ему это, – говорит он. – Это не о тебе.
Через десять минут он поднимается обратно по лестнице и врывается в гущу событий. И когда Илья произносит свою большую речь, Шейн рядом – чтобы улыбнуться, когда Илья скажет, что всё это было ради его мужа.
