INTIMATE

      — Ты опоздала на четырнадцать минут, — Малек даже не повернулся. Он стоял у операционного стола, на котором под лампой трепыхалась серая крыса с перебитым позвоночником. — Это непрофессионально.       — Вы не сказали, где именно встречаемся, — замерла на пороге, вдыхая запах хлорки. — Только «лаборатория». У нас их три.       — Ты не спросила. — натянул перчатки, и резина противно щёлкнула на запястьях. — Первое правило судебной психиатрии, мисс Сейнт: всегда уточняй детали. Второе: не верь ни одному слову, которое говорит подозреваемый. Третье: умей вовремя закрыть рот.       Он взял скальпель и провёл им по животу крысы. Кровь брызнула не так, как в кино: без фонтанов, просто жирная красная капля на резиновом фартуке.       — Садись, — кивнул он на табурет рядом.       Студентка села. Колени тряслись. Не от страха перед крысой, а от осознания, что она сейчас впустую смотрит на агонию животного, вместо того чтобы искать новую стипендию.       — Я не для этого пришла, — выдохнула она.       — А для чего? — профессор отложил скальпель и повернулся к ней. В глазах ни тени любопытства, лишь усталость. Хроническая, как у сантехника, который третий год чинит одну и ту же трубу. — Чтобы поплакаться? Чтобы я сказал: «Одри, ты хорошая девочка, Кевин козёл, а фотки — это не страшно»? Так вот, это страшно. Твоя репутация умерла. Вопрос не в том, как её воскресить. Вопрос в том, как ты будешь жить дальше.       Он бросил перчатки в мусорный бак и опёрся руками о стол, нависая над ней.       — Я предлагаю тебе работу, Одри. Не подачку — работу. Ты будешь моим ассистентом в исследовании «Субъективная оценка вины у лиц с посттравматическим религиозным опытом». Звучит скучно? Ещё бы. Но на деле мы будем делать одну вещь: искать, где в человеке прячется тот самый голос, который говорит «так нельзя».       — Зачем? — она сглотнула.       — Затем, что этот голос — причина всех твоих проблем, — он коснулся её виска пальцем. — Он сказал тебе не раздвигать ноги перед камерой? Нет. Он сказал: «Если сделаешь — будет стыдно». А стыд, Одри, это просто химия. Норадреналин, кортизол, пара нейронов в передней поясной коре. Я научу тебя глушить эту химию. И тогда ты сможешь делать что угодно. Спать с кем угодно. Убивать, если потребуется. И тебе никогда больше не будет стыдно.       Она отшатнулась.       — Вы псих.       — Я психиатр, — поправил он. — А псих — это тот, кто делает одно и то же дважды и надеется на разный результат. Ты вот, например, уже второй раз приходишь ко мне за помощью. Первый раз я предложил тебе секс за грант. Ты согласилась. Второй раз я предлагаю тебе сделку поинтереснее.       Он достал из кармана халата смятый лист и развернул его на столе. Это был договор. С печатями. С подписью декана.       — Что это? — наклонилась ближе.       — Твоё новое алиби, — Малек постучал пальцем по строчке «Цель исследования: анализ вторичной выгоды при диссоциативных расстройствах». — Если кто-то спросит, зачем ты проводишь со мной время — это наука. Если кто-то увидит нас в ресторане — это полевое наблюдение. Если кто-то застукает нас в постели — это… — он криво усмехнулся, — экспериментальная терапия.       — Вы больной ублюдок, — прошептала та, но рука уже тянулась к ручке.       — Возможно, — согласился Синнер. — Но я единственный, кто может вернуть тебе жизнь.       Она подписала, пораскинув и взвесив все «за» и «против». Делать было нечего, дело было вечером:       — Умница, — он убрал договор во внутренний ящик. — Держи. Это твоё новое «хобби».       Одри, которая полчаса назад пыталась завязать шнурки на кроссовках (неудачно, споткнулась о собственную сумку и разбила коленку о край стола), приняла папку как священную реликвию.       — Что это? — спросила она, отхлёбывая кофе и морщась.       — Дело № 2023-1742, — плюхнулся на соседний стул и закинул ноги на стол. Кроссовки (да, он носил кроссовки, когда не читал лекции; мир треснул по швам) оставили грязные разводы на распечатке МРТ чьего-то мозга. — Парень, двадцать три года. Убил бабушку. Утверждает, что ему приказал Бог. Сказал, что она была ведьмой и что он «чистил генофонд».       — И ты хочешь, чтобы я… что? — Одри открыла папку. Внутри — фото места преступления, выписки из психиатрических осмотров, показания соседей. Бабушка, кстати, действительно была той ещё каргой — судя по показаниям, травила соседских собак и писала доносы в налоговую.       — Хочу, чтобы ты прочитала всё это, — кивнул на папку, — и через три дня дала мне письменное заключение: он вменяем или нет. И главное: почему. Без воды. Только факты, логика и твоё профессиональное чутьё. Которого у тебя, конечно же, нет, но откуда-то же оно должно взяться, верно?       — С чего ты взял, что я справлюсь? — листала страницы. Кровь на ковре, орудие убийства — статуэтка Богородицы (тяжёлая, гипсовая, с отбитой головой). Ирония судьбы.       — С того, что ты сама была на волосок от того, чтобы кого-нибудь прибить, — ответил Синнер без тени улыбки. — И не прибила. Значит, что-то тебя остановило. Возможно, этот «что-то» и есть то самое, что отделяет шизофреника от просто уставшего человека. Найди это в нём.       Он поднялся.       — И, Одри? — он уже стоял в дверях, когда обернулся. — Не пытайся списать. Я узнаю твой стиль: ты слишком часто используешь слово «релевантно», когда хочешь казаться умнее.       Дверь хлопнула. Одри осталась одна. С папкой. С кофе. С мыслью, что её новый научный руководитель — псих, но псих проницательный.       — Релевантно, — повторила она вслух, пробуя слово на вкус. — Какое мерзкое слово.       Она открыла дело на первой странице и начала читать.

***

      Первые сутки Одри пыталась вникнуть в судебную терминологию. Провалилась. Зато узнала, что бабушка убитого, Элеонора Ригби, в молодости работала в хосписе и, по слухам, воровала морфин для безнадёжных пациентов. То есть, формально преступница. Но формально уже умерла, так что предъявить нечего.       Вторые сутки рыдала в подушку, потому что никак не могла понять: если парень искренне верил, что бабушка — ведьма, и что Бог приказал её убить, то он невменяем. А если он просто хотел получить наследство и придумал отмазку — то симулянт. Но как это доказать?       На третьи сутки она не спала. Сидела в библиотеке, обложившись учебниками по психиатрии, и пила энергетик за энергетиком. Под глазами залегли такие тени, что даже Синнер, войдя, присвистнул.       — Выглядишь как героиня фильма ужасов за пять минут до того, как её зарежут, — сказал он, брезгливо отодвигая пустую банку из-под «Монстра». — Готово?       — Готово, — Одри протянула ему три листа, исписанных мелким, почти каллиграфическим почерком. — Он вменяем.       — Ого, — Малек взял бумаги, не глядя. — И почему?       — Потому что он ждал три дня, — ответила Одри, потирая покрасневшие глаза. — После того, как якобы «услышал голос». Он не пошёл убивать сразу. Он пошёл в церковь. Исповедовался. Спросил у священника, можно ли убить ведьму. Священник, естественно, сказал «нет». Тогда парень пошёл в интернет, нашёл форум «охотников на ведьм», прочитал там кучу шизотерической дичи, а потом уже пошёл и убил.       — И что это доказывает?       "Что ты идиот, Синнер".       — То, что он выбирал. Искал оправдание. Если бы голос был настоящим — не надо было искать подтверждений. Он бы просто взял статуэтку и пошёл. А он сомневался. Три дня сомневался. Значит — отдавал отчёт. Молча прочитал заключение. Потом перечитал. Потом сложил листы втрое и сунул во внутренний карман пиджака.       — Неплохо, — сказал он наконец. — Для любительницы списывать. Но есть одна проблема.       — Какая?       — В деле, которое я тебе дал, — он достал из папки ещё один лист, до этого скрытый, — есть дополнение. Парень сдал тест на полиграфе. Детектор показал, что он не врёт. Он реально слышал голос. Галлюцинации. Шизофрения, мать её.       Одри замерла.       — Ты… ты подставил меня?       — Я проверил тебя, — поправил Синнер. — Ты почти справилась, Одри. Но почти не считается. Твоя ошибка в том, что ты ищешь рациональное объяснение иррациональному. А в психиатрии иногда самое рациональное — признать, что мозг сломался.       Он поднялся.       — Переделаешь заключение к понедельнику. И на этот раз — никаких «он искал подтверждения». Просто: «да» или «нет». И почему.       Он уже взялся за дверную ручку, дверь закрылась.       Одри осталась сидеть, глядя на пустую банку из-под энергетика. Потом достала телефон и написала Фел: «Кажется, я вляпалась в научную работу. Спасай. Принеси пиццу и расскажи, как отличить шизофреника от просто идиота».       Ответ пришёл через минуту: «Ты только что описала половину нашей группы. Какую именно пиццу?»       Сейнт усмехнулась. Новая жизнь начиналась. Грязно, нервно, с недосыпом и дурацкими шутками, но это была её жизнь. И, чёрт возьми, она ей нравилась.