Somnium

Час ночи. Сеульская луна режет небо пополам, и её холодный свет ложится на лицо Ким Тэхена серебряным лезвием. Он спит беспокойно — брови сведены, губы приоткрыты, пальцы вцепились в пододеяльник так, что трещит ткань. Ему снится Чон Чонгук. Это неправильно уже на уровне первого кадра сна. Тэхен никогда не думал о студентах в таком ключе. Он — профессор, чёрт возьми. У него этика, мораль, границы, которые он выстроил за годы работы кирпич за кирпичом. Но сон — предатель. Сон не спрашивает разрешения. Во сне они в аудитории. Но аудитория странная — стены исчезают, превращаясь в зеркала. Тэхен видит себя со стороны: растрёпанный, в расстёгнутой рубашке, галстук сбит набок. А напротив — Чонгук. Тот самый студент, который всегда сидит на первой парте, который пишет конспекты аккуратным почерком и никогда не поднимает голоса. Но во сне Чонгук другой. Он улыбается. Не той вежливой, дежурной улыбкой, которой награждают профессоров. А хищной. Медленной. Опасной. Он подходит ближе, и Тэхен чувствует, как воздух становится густым, как сироп. — Профессор Ким, — голос Чонгука низкий, вкрадчивый. — Вы всегда смотрели на меня как на студента. А сейчас? Тэхен хочет ответить, но язык не слушается. Он чувствует запах — не омеги, нет. Не тот приторный, сладкий аромат, к которому он привык. Это что-то другое. Глубокое. Древесное, с нотой грозы и озона, как перед самой сильной бурей. Запах, от которого ноги становятся ватными. — Что ты... — выдыхает Тэхен, и собственный голос кажется чужим. Слабым. Слишком слабым для Альфы его уровня. Чонгук наклоняется. Тэхен видит татуировки на его шее — там, где обычно прячутся под воротником. Видит пирсинг в губе, которого никогда не замечал раньше. Видит глаза — чёрные, бездонные, в которых отражается его собственное падение. — Вы думали, что знаете всех, профессор? — Чонгук проводит пальцем по его подбородку, заставляя поднять голову. — Вы думали, что энигмы — это сказки? — Энигм не существует, — шепчет Тэхен, но в голосе нет уверенности. Ни капли. Чонгук смеётся. Тихо. Так, что мурашки бегут по позвоночнику. — Тогда почему вы дрожите, профессор? Дальше — провал. Картинки сменяют друг друга, как в лихорадке: Тэхен на столе, конспекты разлетаются в стороны. Чонгук сверху, его бёдра между ног Тэхена, и это неправильно — Альфа не должен быть снизу, Альфа не должен сдаваться. Но Тэхен сдаётся. Он обхватывает широкие плечи Чонгука, вжимает ногти в кожу и шепчет то, чего никогда не сказал бы наяву: — Пожалуйста... Чонгук целует его в шею — туда, где бьётся пульс. И Тэхен чувствует, как мир разлетается на миллион осколков, каждый из которых впивается в него сладкой болью. — Я заберу тебя, — шепчет Чонгук в губы. — Даже если ты будешь сопротивляться. Даже если назовёшь это безумием. Ты мой, Ким Тэхен. Ты просто ещё не знаешь. Тэхен просыпается с криком. Он сидит на кровати, прижимая руку к груди — сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть. Простыни сбиты в комок, на лбу выступила испарина, и всё тело дрожит мелкой, противной дрожью. Внизу живота пульсирует тяжесть, и Тэхен с ужасом понимает, что он возбуждён. Сильно. До боли. — Чёрт... — выдыхает он, закрывая лицо ладонями. В комнате темно. Только луна светит, безжалостная и равнодушная. Тэхен смотрит на свои руки — они всё ещё дрожат. Он, Ким Тэхен, Альфа S класса, которого боятся омеги и уважают коллеги, дрожит после сна. После сна о собственном студенте. «Это ничего не значит», — говорит он себе. — «Просто стресс. Прошла течка у кого-то из коллег, феромоны повлияли. Это не имеет значения». Но он знает, что врёт. Потому что запах из сна — тот самый, от которого у него подкосились колени — он никогда не чувствовал ничего подобного в реальности. Ни один омега не пах так. Ни один Альфа. Это было что-то другое. Что-то первобытное, стоящее выше иерархии, которую Тэхен выучил наизусть. «Энигм не существует», — повторяет он, как мантру. Но внутри, где-то глубоко, там, где прячутся самые потаённые страхи и желания, голос шепчет: «А если всё-таки да?» Он не спит до утра. Сидит на подоконнике, смотрит, как небо светлеет, и думает о Чон Чонгуке. О том, как тот улыбается на лекциях. О том, как его ручка скользит по бумаге. О том, какие у него плечи — широкие, сильные, не омежьи, не альфа-хищные, а какие-то свои. «Он Альфа, — убеждает себя Тэхен. — Все знают, что он Альфа. У него рейтинг S, он занимается спортом, он...» Он пахнет блокиратором. Тэхен никогда не чувствовал его настоящего запаха. Ни разу за год. Мысль приходит внезапно, холодная и липкая, как змея, заползающая под рубашку: «А что, если никто не знает правду?» Тэхен отгоняет её. Слишком страшно. Слишком опасно. Лучше думать, что сон — просто ошибка мозга. Лучше сделать вид, что ничего не было. Но когда он входит в аудиторию в девять утра, и его взгляд падает на первую парту, где сидит Чонгук — в белой футболке, обтягивающей бицепсы, с лёгкой улыбкой на губах — Тэхен понимает, что эта ошибка будет преследовать его. Чонгук поднимает глаза. Их взгляды встречаются. И Тэхену кажется, что во взгляде студента мелькает что-то знакомое. Что-то из сна. — Доброе утро, профессор Ким, — голос Чонгука ровный, вежливый. Но Тэхен слышит под ним другой — тот, низкий, вкрадчивый, из ночного кошмара. — Вы плохо спали? У вас круги под глазами. — Всё в порядке, Чонгук, — Тэхен отводит взгляд, берёт мел, и его пальцы дрожат, когда он пишет тему лекции. — Приступим. Он не видит, как губы Чонгука изгибаются в едва заметной улыбке. Не видит, как тот облизывает нижнюю губу — медленно, почти неприлично. Не слышит, как под партой Чонгук сжимает кулак, чтобы не зарычать. Потому что Чонгуку тоже снился сон. Только в его сне Тэхен не сопротивлялся. Он сам пришёл.

***

Ким Тэхен: архитектор рушащихся стен. Тэхен — человек, который привык контролировать всё. Своё тело, свои инстинкты, свою жизнь. Он выстроил себя сам: из мальчика, которого в детстве дразнили за «слишком мягкий характер», он превратился в Альфу, перед которым преклоняются. Но эта конструкция держится на вере. Вере в то, что мир устроен просто. Альфы — сильные. Омеги — слабые. Энигм — нет. Сон рушит эту веру. Потому что он показал Тэхену то, чего он боится больше всего: себя настоящего. Не профессора, не Альфу S класса, а просто человека, который хочет быть ведомым. Которому надоело всегда быть сверху. Который устал. Когда Тэхен смотрит на Чонгука в аудитории, он чувствует раздвоение. Одна часть его (профессиональная, правильная) кричит: «Он твой студент. Ты не имеешь права. Это запрещено». Другая (та, что проснулась во сне) шепчет: «Посмотри на его руки. Как они сжимают ручку. Представь, как они сожмут твои бёдра». И это раздвоение разъедает его изнутри. Он начинает замечать детали, которые раньше игнорировал. Как Чонгук смотрит на него. Как Чонгук всегда остаётся последним, когда все уходят. Как Чонгук «случайно» касается его руки, когда забирает распечатки. «Это игра, — думает Тэхен. — Он просто хочет хорошую оценку». Но вечером, когда он остаётся один, он закрывает глаза и снова чувствует тот запах. Тот, из сна. И его тело предаёт его — тянется к этому воспоминанию, как цветок к солнцу.

***

Чонгук не хотел скрываться. Он родился энигмой — редчайшим, одним на миллиард. Его запах мог бы заставить любого Альфу встать на колени, а любую Омегу — потерять сознание от желания. Но мир жесток к тем, кто отличается. Его отец, тоже энигма, рассказывал, как их семью травили, боялись, пытались «исследовать». Поэтому Чонгук с детства учился прятаться. Блокираторы, маскировочные патчи, контроль над мимикой и голосом. Он стал идеальным актёром. Никто не знает, что он энигма. Даже Тэхен. Особенно Тэхен. Чонгук влюбился в профессора не с первого взгляда. С третьего. На первой лекции он подумал: «Красивый. Но высокомерный». На второй: «Умный. Опасный». На третьей: «Я хочу его». Потому что Тэхен — вызов. Он не верит в энигм, а значит, он единственный, кто не боится Чонгука по-настоящему. Он смотрит на Чонгука как на равного — и это опьяняет. Но одновременно бесит. Потому что Чонгук не равный. Он выше. И он хочет, чтобы Тэхен это признал. Не из страха. Из желания. Когда Чонгуку снится сон, он просыпается с улыбкой. Потому что во сне Тэхен был честным. Он не играл роль профессора, не прятался за маской Альфы. Он просто был — открытый, дрожащий, настоящий. — Значит, ты тоже хочешь, — шепчет Чонгук в темноту. — Ты просто боишься. Но Чонгук не торопится. Он умён. Он знает, что если раскрыться слишком рано, Тэхен испугается и закроется навсегда. Поэтому он играет роль омеги — сладкого, нежного, безопасного. Он покупает патчи с запахом ванили и молока. Он учится опускать ресницы и краснеть. Он становится тем, кого Тэхен мог бы захотеть. Это унизительно. Энигма, притворяющийся омегой, — это как тигр, который мяукает. Но ради Тэхена Чонгук готов на всё. Даже на то, чтобы каждый день сидеть на первой парте, смотреть в эти карие глаза и не рычать, когда кто-то другой — какой-то омега из параллельной группы — подходит к Тэхену слишком близко. «Терпение, — напоминает себе Чонгук. — Он будет моим. Не сегодня. Не завтра. Но он будет». И когда Тэхен входит в аудиторию с красными от бессонницы глазами, Чонгук понимает: сон был не только у него. Игра начинается.

***

«Иногда мы видим во сне то, чего боимся желать наяву. И это самое страшное — не монстр под кроватью, а тот, кто живёт у тебя в голове и шепчет: "А что, если?"»

«Ты думаешь, что знаешь себя, пока однажды не просыпаешься с именем чужого человека на губах. И тогда все твои "никогда" рассыпаются в прах».

«Он притворялся омегой, потому что знал: правда может испугать. Но он забыл одну вещь — ложь тоже имеет запах. И рано или поздно он пропитает всё вокруг».

«Тэхену казалось, что он держит нити всех кукол. Но он не заметил, как одна из нитей обернулась вокруг его собственной шеи».

***

Лекция текла как расплавленный свинец — тяжело, обжигающе, невыносимо. Тэхен говорил на автомате, его голос звучал ровно, но сам он чувствовал себя марионеткой, чьи нити вот-вот оборвутся. Он видел перед собой ряды лиц, но одно из них — на первой парте — выжигало в сетчатке глаза чёрную дыру. Чонгук сидел с идеально прямой спиной, ручка в его пальцах скользила по бумаге, выводя аккуратные буквы. Иногда он поднимал голову, и их взгляды встречались — на секунду, на две, на три, — и каждый раз Тэхену казалось, что он падает в колодец без дна. «Сосредоточься. Ты профессор. Ты ведёшь лекцию по криминалистике, а не смотришь эротические сны о собственном студенте». Но разум отказывался подчиняться. — ...таким образом, метод идентификации по запаху остаётся одним из самых спорных в судебной практике, — продолжал Тэхен, мелом выводя схему на доске. — Потому что феромоны — субстанция изменчивая. На них влияет эмоциональное состояние, время суток, даже еда, которую человек съел на завтрак. Он повернулся к аудитории, обвёл глазами студентов. Двадцать пар глаз смотрели на него с разной степенью внимания. Кто-то конспектировал, кто-то зевал, кто-то смотрел в телефон. И только Чонгук смотрел прямо. Без телефона. Без конспекта. Его ручка замерла, и он просто сидел, не отрывая взгляда от лица Тэхена. Это было... неправильно. Не по-студенчески. Слишком пристально. Слишком глубоко. Тэхен сглотнул. — Вопросы есть? Рука Чонгука поднялась первой. Медленно. Почему-то этот жест — плавное движение кисти, пальцы чуть расслаблены — показался Тэхену угрожающим. Как кошачья лапа, занесённая для удара. — Да, Чонгук? Голос Тэхена дрогнул на последнем слоге. Он ненавидел себя за эту дрожь. — Профессор Ким, — Чонгук говорил тихо, но в тишине аудитории каждое слово звучало как удар колокола. — Вы сказали, что запах может меняться в зависимости от эмоций. А можно ли полностью скрыть свой истинный запах? Настолько, что даже высокочувствительный анализатор не распознает? Тэхен замер. Вопрос был академическим. Вполне в рамках темы. Но в тоне Чонгука — в том, как он выделил слово «истинный» — было что-то личное. Что-то, обращённое не к профессору, а к мужчине, который смотрел на него из-за кафедры. — Технически — да, — ответил Тэхен, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Существуют блокираторы четвёртого поколения, они подавляют до девяноста процентов феромонного следа. Но полностью — нет. Всегда остаётся микроскопический след. Это как пытаться спрятать запах дыма в комнате, где горит огонь. Он сделал паузу, обвёл аудиторию взглядом и добавил, сам не зная зачем: — Однако есть одна категория людей, чей запах блокираторы не могут скрыть полностью. Потому что их феромоны... иной природы. В аудитории повисла тишина. Кто-то из студентов на заднем ряду шёпотом спросил соседа: «О чём он?» Тэхен вдруг понял, что сам не знает, зачем сказал это. Словно не он управлял языком, а что-то другое — глубинное, древнее, проснувшееся после сна. — Вы имеете в виду энигм, профессор? — спросил Чонгук, и его губы изогнулись в едва заметной улыбке. Тэхен почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Энигмы — это миф, — сказал он жёстче, чем хотел. — Научное сообщество не признаёт их существования. Нет ни одного задокументированного случая, ни одного верифицированного анализа. Всё, что мы имеем — это легенды и показания людей, которые... заблуждались. Он сам не понял, почему сделал ударение на последнем слове. Словно защищался. Словно отбивал невидимую атаку. Чонгук наклонил голову. Легко. Почти незаметно. Но Тэхен заметил — потому что сейчас он замечал всё. Каждое движение Чонгука, каждый его вдох, каждый микро-жест. — А если я скажу вам, что видел энигму? — тихо спросил Чонгук. Воздух в аудитории стал плотным. Тэхен почувствовал, как заломило в висках. Несколько студентов заёрзали на местах — даже они, не понимая причины, ощутили напряжение, повисшее между профессором и лучшим студентом потока. — Тогда я сказал бы, что вы стали жертвой иллюзии, — ответил Тэхен, и его голос прозвучал как приговор. — Люди склонны верить в чудеса, Чонгук. Особенно когда хотят почувствовать себя особенными. Но чудес не бывает. Есть только физиология, химия и иерархия, которую мы знаем. Он замолчал, понимая, что сказал слишком много. Слишком личного. Слишком похожего на исповедь. Чонгук смотрел на него. Долго. Так долго, что Тэхену захотелось отвернуться, но он не мог — его шея словно окаменела, удерживая голову прямо, а взгляд — прикованным к чёрным глазам напротив. — Вы очень уверены в своей правоте, профессор, — наконец сказал Чонгук. — Это похвально. Но иногда самая твёрдая вера рушится быстрее всего. Потому что она — всего лишь стена из песка. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая снилась Тэхену ночью: медленной, опасной, обещающей. И вернулся к конспекту, словно ничего не произошло. Тэхен развернулся к доске, взял мел, и его пальцы дрожали так сильно, что он сломал его пополам.

***

После лекции Тэхен выскочил из аудитории быстрее, чем обычно. Он не ждал вопросов, не собирал материалы — просто схватил папку и вышел, чувствуя спиной взгляд, который преследовал его до самой двери. В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза и заставил себя дышать. Размеренно. Глубоко. Как учили на курсах контроля феромонов для Альф высшего ранга. «Вдох — раз, выдох — два. Ты в порядке. Ты контролируешь ситуацию. Это просто гормоны. Просто стресс. Просто неудачное стечение обстоятельств». — Профессор Ким? Голос ударил в спину. Тэхен резко обернулся. Чонгук стоял в трёх метрах от него, в руках — тонкая тетрадь в чёрной обложке. На лице — ни тени той опасной улыбки. Теперь он выглядел как обычный студент: чуть взъерошенный, чуть смущённый, с глазами, которые смотрели с уважением и лёгкой тревогой. — Вы обронили, — сказал Чонгук, протягивая Тэхену ручку, которую тот выронил из дрожащих пальцев. — Ручку. Тэхен посмотрел на ручку. Простую, чёрную, с золотым ободком — его любимую. Он даже не заметил, когда уронил её. — Спасибо, — он взял ручку, стараясь не касаться пальцев Чонгука. Но тот, словно случайно, чуть задержал руку, и их фаланги соприкоснулись — на долю секунды, но этого хватило, чтобы Тэхен почувствовал жар. — Вы сегодня какой-то не такой, — сказал Чонгук, и в его голосе не было вопроса. Только констатация. — Плохо спали? «Ты знаешь, что мне снилось, — захотелось закричать Тэхену. — Ты знаешь, потому что тебе снилось то же самое. Я видел твои глаза утром — они были такими же красными, как мои». Но он промолчал. Только покачал головой. — Бессонница. Ничего страшного. — Я могу чем-то помочь? — Чонгук сделал шаг вперёд. Теперь между ними было меньше метра. Тэхен почувствовал слабый запах — блокиратор, тот самый, который скрывал истинный аромат. Но под ним... под ним было что-то. Что-то, от чего ноздри Тэхена раздувались, а инстинкты начинали выть. «Что ты такое?» — подумал Тэхен. — Ничем, — ответил он вслух, резко, почти грубо. — Иди на следующую пару, Чонгук. У тебя, кажется, семинар по уголовному праву. Чонгук кивнул, но не ушёл. Он стоял, смотрел, и в его взгляде было что-то, что Тэхен не мог прочитать. Нежность? Жестокость? Голод? — Профессор Ким, — наконец сказал Чонгук. — Вы когда-нибудь ошибались? По-крупному? Так, что вся ваша картина мира рушилась? Тэхен сглотнул. — Все ошибаются, Чонгук. — Я не про всех. Я про вас. Повисла тишина. Коридор опустел — студенты разошлись по другим аудиториям, и только они двое стояли под тусклым светом ламп дневного света, которые гудели так, словно предупреждали о чём-то. — Да, — сказал Тэхен после долгой паузы. — Ошибался. Однажды. — И что это была за ошибка? Тэхен посмотрел на Чонгука. На его татуировки, выглядывающие из-под воротника футболки. На его губы, которые во сне шептали непристойности. На его руки, которые сжимали его бёдра так, что оставались синяки. — Я решил, что знаю человека, — сказал он тихо. — А потом оказалось, что он всю жизнь носил маску. Чонгук не отвел взгляда. — А вы носите маску, профессор? Тэхен усмехнулся — горько, надорванно. — Все мы носим маски, Чонгук. Вопрос в том, что под ними. Он развернулся и пошёл по коридору, чувствуя, как взгляд прожигает спину. Он знал, что Чонгук смотрит. Знал, что тот не уйдёт, пока Тэхен не скроется за поворотом. И когда Тэхен завернул за угол, он услышал тихий смех. Не злой. Не насмешливый. А какой-то... торжествующий.

***

Вечером Тэхен сидел в своём кабинете и смотрел на стопку курсовых, которые нужно было проверить до завтра. Но буквы расплывались перед глазами, потому что в голове застрял один образ — Чонгук, сидящий на первой парте, с этой своей опасной улыбкой. Он встал, подошёл к окну. За стеклом темнел Сеул — огни небоскрёбов, бесконечные нити машин, жизнь, которая текла мимо, не замечая его внутреннего землетрясения. «Что со мной происходит? — спросил он себя. — Я профессор. Мне тридцать два. Я переспал с дюжиной омег, и ни одна не заставила моё сердце биться чаще. А тут — студент. Мальчик. И всего лишь сон». Но он знал, что это неправда. Сон был не «всего лишь». Сон был ключом. К двери, которую Тэхен замуровал много лет назад. Он никогда не рассказывал об этом никому, даже самым близким. Но внутри него, глубоко-глубоко, жила тьма. Нежелание всегда быть сверху. Усталость от контроля. Фантазии, в которых он не доминировал, а подчинялся. В которых кто-то сильный — сильнее него — брал его за затылок и шептал: «Теперь ты мой». Он подавлял эти фантазии годами. Считал их слабостью, позором, предательством собственной природы. Альфа не может хотеть быть снизу. Альфа не может мечтать о том, чтобы его... взяли. Но сон о Чонгуке разбудил эту тьму. И она требовала выхода. — Чёрт, — выдохнул Тэхен, прижимаясь лбом к холодному стеклу. В дверь постучали. Тэхен вздрогнул, выпрямился, одёрнул рубашку — она успела выбиться из брюк, пока он метался по кабинету. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге стоял... Чонгук. Сердце Тэхена пропустило удар. А потом забилось с такой силой, что он услышал пульс в ушах. — Чонгук? — голос прозвучал хрипло. — Уже восемь вечера. Что ты здесь делаешь? Чонгук вошёл, закрыв за собой дверь. На нём была чёрная толстовка с капюшоном, джинсы, обтягивающие бёдра, и кроссовки. В руках — стопка бумаг. — Принёс дополнительное исследование, которое вы просили на прошлой неделе, — сказал он, положив бумаги на край стола. — Я знаю, что дедлайн завтра, но хотел сдать пораньше. Чтобы у вас было время проверить. — Мог бы оставить в моём ящике, — Тэхен вернулся за стол, сел, стараясь держать дистанцию. — Не обязательно было приходить лично. Чонгук пожал плечами. — Я живу рядом. И честно говоря, хотел извиниться. — За что? — За сегодня на лекции, — Чонгук опустил голову, и в этом жесте было что-то... омежье. Робкое. Почти смущённое. — Я задал провокационный вопрос. Мне не следовало. Просто... я увлёкся темой. Вы так интересно рассказывали. Тэхен смотрел на опущенную голову, на руки, которые Чонгук теребил край толстовки — нервно, почти по-детски. И что-то внутри него сжалось. «Он же просто студент, — подумал Тэхен. — Мальчишка. А я накрутил себя из-за какого-то сна. Стыдно». — Всё в порядке, Чонгук, — сказал он мягче. — Ты задал хороший вопрос. Даже очень. Я... погорячился с ответом. Энигмы — спорная тема, и у меня сложилось о них определённое мнение. Но это не значит, что ты не имеешь права спрашивать. Чонгук поднял глаза. И в них снова мелькнуло что-то — но на этот раз Тэхен не успел разобрать что, потому что Чонгук быстро опустил ресницы. — Можно я сяду? — спросил он. — У меня ещё есть вопрос. Не по теме лекции. Личный. Тэхен замер. — Садись, — сказал он после паузы, и голос его звучал так, словно он соглашался на сделку с дьяволом. Чонгук сел на стул напротив, положил локти на стол и посмотрел прямо в глаза. Теперь в его взгляде не было робости. Вообще ничего не было — только чёрная, спокойная пустота, которая затягивала, как воронка. — Вы сегодня сказали, что ошибались. Что решили, будто знаете человека, а он носил маску. — Чонгук наклонил голову. — Что, если маска не для обмана? Что, если она для защиты? И человек под ней — не монстр, а просто... уставший? Тэхен почувствовал, как к горлу подступает ком. — Тогда это всё равно ложь, — ответил он тихо. — А ложь... она разъедает. Рано или поздно маска треснет. И тот, кто её носил, останется один. Потому что никто не полюбил его настоящего. — А вы полюбили бы? — спросил Чонгук. — Если бы узнали, что человек, которого вы знаете, — не тот, за кого себя выдаёт? Воздух в кабинете стал плотным, как перед грозой. Тэхен почувствовал тот самый запах — слабый, приглушённый блокиратором, но всё равно пробивающийся. Древесный. Грозовой. Дурманящий. «Что это? — подумал Тэхен. — Почему я чувствую это сейчас, хотя он в блокираторе?» — Не знаю, — сказал он, и это была правда. — Зависит от того, кем он окажется на самом деле. Чонгук улыбнулся. Не той опасной улыбкой, а другой — грустной, почти нежной. — А если он окажется тем, кого вы боитесь больше всего? Тэхен сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Чонгук, о чём ты? Чонгук встал. Медленно. Плавно. Как хищник, который решил, что время уйти, но хочет, чтобы жертва запомнила этот момент. — Ни о чём, профессор, — сказал он, направляясь к двери. — Просто... подумайте над моими словами. Иногда мы боимся не монстров. Иногда мы боимся, что монстр окажется красивее, чем мы могли представить. Он открыл дверь, остановился на пороге и обернулся. — Спокойной ночи, Ким Тэхен. Не «профессор Ким». Просто «Ким Тэхен». И в том, как его имя сорвалось с губ Чонгука, было столько интимности, что Тэхен перестал дышать. Дверь закрылась. Тэхен сидел, глядя на пустой стул, и чувствовал, как всё его тело дрожит. Не от страха. От желания. От того, что он понял то, чего боялся понять с самого начала. Он хотел Чон Чонгука. Не как профессор хочет студента — нет. Как мужчина хочет мужчину. Как Альфа хочет... но кого? Омегу? Нет. Он не пах омегой. Альфу? Тоже нет. Альфы не пахнут так. «Энигм не существует», — повторил он, но слова звучали пусто, как молитва атеиста перед лицом смерти. Он закрыл глаза и увидел перед собой Чонгука — не того, робкого студента, который только что извинялся за провокацию. А того, из сна. Хищного, уверенного, опасного. «Ты мой, Ким Тэхен. Ты просто ещё не знаешь». — Боже, — прошептал Тэхен в пустоту кабинета. — Что со мной происходит? Ответа не было. Только тихое гудение лампы и запах — тот самый, древесный и грозовой, — который остался в кабинете после ухода Чонгука, словно метка территории. Тэхен вдохнул его, и его зрачки расширились. «Что ты такое, Чон Чонгук?» Он не знал ответа. Но знал, что завтра снова увидит его на лекции. И что эта игра — в кошки-мышки, в профессора и студента, в Альфу и того, кем бы ни оказался Чонгук — только начинается.

***

Он шёл по вечернему Сеулу и улыбался. Не той улыбкой, которую носил на людях — вежливой, мягкой, безопасной. А настоящей — широкой, почти безумной, от которой мурашки бегут по коже. Разговор в кабинете был рискованным. Слишком близко к краю. Он почти сорвал маску — этот момент, когда спросил: «А если он окажется тем, кого вы боитесь больше всего?» — был на грани. Ещё немного, и Тэхен мог бы догадаться. Но Тэхен не догадался. Он слишком уверен в своей картине мира. Слишком верит в то, что энигм не существует. Эта вера — его слепое пятно. И Чонгук будет использовать его, пока может. «Ты почувствовал мой запах, — думал Чонгук, глядя на отражения витрин. — Я видел, как расширились твои зрачки. Ты не знаешь, что это было, но твоё тело знает. Оно помнит сон». Чонгук тоже помнил сон. До мельчайших подробностей: как Тэхен стонал, как вжимал ногти в его спину, как шептал «пожалуйста» — с такой мольбой, с такой отчаянной надеждой, что у Чонгука перехватывало дыхание. «Ты не представляешь, как долго я ждал, — подумал он. — Год. Я смотрел на тебя целый год. Слушал твои лекции. Запоминал каждое твоё слово. И ты ни разу не посмотрел на меня как на мужчину. Только как на студента. Но теперь...» Теперь всё изменилось. Сон изменил. Потому что Чонгук знал: сны не приходят случайно. Они приходят, когда подсознание уже приняло решение. И подсознание Тэхена сказало «да». Осталось только убедить его сознание. — Я подожду, — прошептал Чонгук в темноту улицы. — Я умею ждать. Но ты придёшь. Ты придёшь сам. Он зашёл в свою квартиру — маленькую студию на двадцатом этаже, с панорамными окнами, выходящими на тот же город, на который смотрел Тэхен. Скинул толстовку, подошёл к зеркалу. В отражении стоял не студент. Не мальчик, который притворяется омегой. А энигма — с горящими глазами, с татуировками, которые змеились по рукам и шее, с пирсингом в губе, который он прятал на лекциях. «Скоро, — сказал он своему отражению. — Скоро ты увидишь меня настоящего». Он достал телефон, нашёл фотографию Тэхена — ту, где тот стоит у доски, объясняя что-то с горящими глазами. Чонгук провёл пальцем по экрану, касаясь лица профессора. — Ты думаешь, что я омега, — прошептал он. — Ты думаешь, что я слабый, что я пришёл извиняться, потому что испугался. Но я не испугался, Тэхен. Я просто проверял границы. И знаешь что? Твои границы — это песок. Один удар — и они рассыплются. Он лёг на кровать, закрыл глаза и позволил себе представить. Как Тэхен приходит к нему сам. Как падает на колени. Как смотрит снизу вверх и говорит: «Я ошибался. Ты существуешь. И я хочу тебя». — Спи спокойно, профессор, — прошептал Чонгук. — Завтра будет новый день. И новая лекция. И новый взгляд, от которого у тебя подогнутся колени. Он улыбнулся и провалился в сон, где Тэхен снова был его.

***

«Ложь — это не всегда кинжал в спину. Иногда это пластырь на ране, которая не заживёт, если её открыть. Но проблема в том, что пластырь тоже имеет свойство отклеиваться».

«Ты боишься не меня. Ты боишься себя — того, кто хочет того же, что и я».

«Иногда самый честный разговор — это тот, в котором никто не говорит правду. Потому что правда — это оружие. А оружие достают только перед боем».