Somnium

Три дня. Три дня Тэхен не спал больше трёх часов за ночь. Три дня он избегал смотреть в сторону первой парты. Три дня он твердил себе, что сон — просто сон, что Чонгук — просто студент, что всё это пройдёт, если не подливать масла в огонь. Но огонь горел сам. И на четвёртый день Тэхен сдался. Не Чонгуку — себе. Он перестал бороться с реальностью и принял её такой, какой она ему являлась. Чонгук — омега. Это было единственное логичное объяснение. Тэхен прокрутил в голове все факты. Блокираторы, которые Чонгук носил постоянно — но омеги часто скрывают свой запах, особенно в университете, где полно Альф. Спортивное телосложение — но омеги бывают разными, не все они хрупкие и нежные. Уверенное поведение — но Чонгук всегда был вежлив, никогда не конфликтовал, никогда не пытался доминировать. Он просто... был. Сильным, красивым, молчаливым. И этот запах. Тот, который Тэхен уловил в кабинете. Древесный, грозовой — но омеги в предтечке пахнут по-разному. Возможно, это был просто редкий феромонный профиль. Возможно, Тэхен никогда не встречал такого омегу, потому что Чонгук был особенным. «Он омега, — сказал себе Тэхен в то утро, стоя перед зеркалом и завязывая галстус. — Самый красивый, самый сильный омега, которого я когда-либо видел. И он мой студент. И я не имею права». Но сердце билось быстрее, когда он думал об этом. Потому что омега — это понятно. Омега — это безопасно. Омега — это тот, кого Альфа может захотеть без стыда. Тэхен всю жизнь хотел омег. И если Чонгук — омега, то его влечение не было чем-то неправильным. Неправильным было только то, что Чонгук учился у него. «Но это можно решить, — прошептал внутренний голос. — Он закончит университет через год. А потом...» Тэхен оборвал мысль. Нельзя думать о «потом». Сейчас он профессор, а Чонгук — студент. И между ними должна быть стена. Но стена дала трещину в тот самый момент, когда Тэхен вошёл в аудиторию и увидел Чонгука, сидящего на первой парте. Сегодня на Чонгуке был не обычный чёрный свитер, а нежно-розовый кардиган — мягкий, почти женственный, который делал его плечи визуально уже, а фигуру — более хрупкой. Волосы были убраны со лба, открывая чистое лицо с большими глазами и пухлыми губами. «Омега, — подумал Тэхен, и что-то тёплое разлилось в груди. — Он даже одевается как омега. Как я мог сомневаться?» Он не знал, что розовый кардиган был частью плана. Что Чонгук специально выбрал его сегодня, потому что знал: Тэхен ищет подтверждения. Что каждая деталь — от цвета одежды до лёгкого, почти невесомого запаха ванили, который сегодня исходил от Чонгука — была просчитана до миллиметра. Чонгук играл роль. И он играл её безупречно. — Доброе утро, профессор Ким, — сказал Чонгук, и его голос сегодня был чуть выше, чем обычно. Мягче. С легкой ноткой застенчивости. — Вы выглядите отдохнувшим. Тэхен чуть не улыбнулся. «Отдохнувшим» — после трёх ночей кошмаров? Но Чонгук, казалось, действительно верил в то, что говорил. Его глаза сияли искренней заботой. — Спасибо, Чонгук, — ответил Тэхен, раскрывая ноутбук. — Надеюсь, вы все готовы к сегодняшней теме. Мы будем разбирать кейс о серийных преступлениях на феромонной почве. Он начал лекцию, но половину внимания тратил на то, чтобы не смотреть на Чонгука слишком часто. А когда смотрел, видел, как тот внимательно слушает, иногда наклоняет голову, иногда облизывает губы — без кокетства, просто машинально. Но Тэхену казалось, что этот жест предназначен ему. В середине лекции что-то пошло не так. Тэхен рассказывал о методах маскировки запаха у преступников-Альф, когда вдруг почувствовал... ваниль. Сладкую, тёплую, чуть приторную ваниль. Запах шёл с первой парты. Он посмотрел на Чонгука. Тот сидел, опустив голову, и его щёки покрылись лёгким румянцем. Пальцы, сжимавшие ручку, чуть дрожали. «Течка? — мелькнула паническая мысль. — Нет, не может быть. Он же в блокираторе». Но запах становился сильнее. Тэхен почувковал, как его собственные феромоны начинают реагировать — зрачки расширились, дыхание участилось. Альфа в нём проснулся и потянулся к источнику сладкого аромата. — Перерыв на пять минут, — сказал Тэхен резко, почти грубо. — Выходите проветриться. Студенты зашевелились, зашуршали куртками. Чонгук тоже встал, но Тэхен остановил его: — Чонгук, останьтесь. Мне нужно сказать вам кое-что по поводу вашего дополнительного исследования. Когда аудитория опустела, Тэхен подошёл к Чонгуку ближе. Запах ванили ударил в нос с утроенной силой. — Ты в порядке? — спросил Тэхен тихо, переходя на «ты» — что было нарушением всех субординаций, но сейчас ему было не до правил. Чонгук поднял на него глаза — влажные, блестящие, с расширенными зрачками. — Я... да, профессор, — голос дрожал. — Просто... блокиратор немного ослаб. Я не рассчитал дозировку. Извините, если запах мешает. — Не мешает, — солгал Тэхен. На самом деле запах сводил его с ума. Хотелось подойти ближе, вдохнуть глубже, прижать Чонгука к стене и... — Почему ты не сказал, что ты омега? Чонгук опустил глаза. Ресницы дрогнули — длинные, тёмные, красивые. — Потому что... — он запнулся, словно подбирая слова. — Потому что я не хотел, чтобы ко мне относились иначе. В этой специальности мало омег. Если бы все знали, меня бы не воспринимали всерьёз. Альфы смотрели бы как на кусок мяса. А вы... вы бы, наверное, тоже. — Я бы не стал, — сказал Тэхен, и в его голосе прозвучала такая искренность, что он сам испугался. — Я оцениваю только знания, а не вторичные половые признаки. Чонгук поднял глаза. В них блестели слёзы — или казалось, что блестели? Тэхен уже не мог разобрать, где правда, а где его собственные желания. — Спасибо, профессор, — прошептал Чонгук. — Вы первый, кто говорит это так... честно. Тэхен сделал шаг назад. Ещё один, и ещё. Дистанция. Безопасная дистанция. — Иди в туалет, поправь блокиратор, — сказал он, стараясь говорить ровно. — И... Чонгук? — Да? — Твоя тайна в безопасности. Я никому не скажу. Чонгук улыбнулся — той самой нежной, благодарной улыбкой, от которой у Тэхена заныло под ложечкой. — Я знал, что могу вам доверять. Он вышел, а Тэхен остался стоять посреди пустой аудитории, вдыхая остаточный запах ванили, и думал: «Что я творю? Я только что подтвердил, что он омега. Я поверил. И теперь... теперь я в ещё большей ловушке, чем раньше». Потому что раньше он сомневался. А теперь знал. И знание это было сладким ядом, который он пил добровольно.

***

После лекций Чонгук встретился с друзьями в студенческой столовой. Их было трое: Пак Чимин — бета с ангельским лицом и дьявольской проницательностью, Ким Намджун — Альфа, который знал о Чонгуке всё и никогда не боялся, и Сокджин (с которым Чонгук был особенно близок) — омега, который помогал Чонгуку с «омежьим» этикетом. Они сидели в дальнем углу, подальше от чужих ушей. — Ну как? — спросил Чимин, жуя рисовый пирожок. — Профессор Ким клюнул? Чонгук откинулся на спинку стула, и его лицо на секунду стало жёстким — настоящим. Но он быстро надел маску обратно: мягкая улыбка, расслабленные плечи, чуть опущенная голова. — Клюнул, — сказал он. — Сегодня устроил небольшую течку. Патчи с ванилью сработали идеально. Он подошёл, спросил, в порядке ли я. Сказал, что не расскажет никому, что я омега. Намджун усмехнулся — глубоко, гортанно. — И ты не чувствуешь себя ублюдком? Обманывать человека, который тебе нравится? — Чувствую, — ответил Чонгук, и в его голосе впервые за день прозвучала правда. — Каждый раз, когда он смотрит на меня с этой нежностью... которую я не заслужил. Потому что он смотрит не на меня. Он смотрит на омегу, которого я придумал. Сокджин, единственный омега в компании, коснулся руки Чонгука. — Ты не придумал себя, — сказал он мягко. — Ты просто... показываешь ему часть. Ту, которую он готов принять. Остальное придёт позже. — А если не придёт? — спросил Чонгук, и в его глазах блеснула настоящая боль. — Если он никогда не примет энигму? Если я для него навсегда останусь тем, кем притворяюсь? — Тогда ты решишь, что важнее: его любовь или твоя правда, — сказал Намджун. — И это будет самое трудное решение в твоей жизни. Чонгук замолчал. Перед глазами стояло лицо Тэхена — растерянное, взволнованное, когда он спросил: «Почему ты не сказал, что ты омега?» В этом вопросе было столько... заботы. Нежности. Почти любви. «Если бы ты знал, кто я на самом деле, ты бы смотрел на меня с ужасом, а не с нежностью», — подумал Чонгук. — Ладно, — сказал он, встряхнув головой. — Хватит нытья. Что у нас по расписанию? Семинар по криминалистике завтра с утра. Нужно подготовить вопрос, который заставит его задуматься. Чимин ухмыльнулся. — Ты безжалостен, Чонгук. — Я влюблён, — поправил Чонгук. — Это разные вещи. Безжалостность — это когда делаешь больно ради забавы. А я делаю больно, потому что хочу, чтобы он увидел меня. Настоящего. И это единственный способ. Он достал из рюкзака учебник и начал делать пометки. Ручка скользила по бумаге, выводя аккуратные буквы — те самые, которые Тэхен видел на лекциях. Но мысли Чонгука были далеко. Они были в кабинете профессора, где воздух пах страхом и желанием, и где Тэхен сказал: «Я оцениваю только знания». «Ложь, — подумал Чонгук. — Ты оцениваешь не только знания. Ты оцениваешь меня. Каждый день. Каждый взгляд. Ты просто не знаешь, что оцениваешь».

***

После спортзала Чонгук остался в раздевалке один. Он нарочно задержался — ждал, когда все уйдут, чтобы снять блокираторы и дать коже подышать. Патчи, которые имитировали запах омеги, раздражали — под ними чесалось, они мешали, напоминая о том, что он не может быть собой даже в таком простом деле, как переодевание. Он стянул футболку и посмотрел в зеркало. Татуировки — чёрные, сложные узоры, покрывающие руку и часть груди — были видны. На лекциях он их прятал под одеждой с длинным рукавом, но здесь, в пустой раздевалке, мог позволить себе быть настоящим. «Кого ты обманываешь? — спросило отражение. — Ты даже самому себе не показываешься настоящим. Ты играешь роль омеги так долго, что забыл, как выглядит твоя настоящая улыбка». Он провёл пальцами по татуировке на предплечье — дракон, обвивающий меч. Символ силы. Символ того, кем он был на самом деле. Дверь скрипнула. Чонгук резко обернулся. На пороге стоял... никто. Просто сквозняк. Сердце колотилось — он испугался, что его застали без маски. Испугался не за себя. За Тэхена. Потому что если кто-то увидит татуировки, если кто-то поймёт, что он не омега, правда выйдет наружу. И Тэхен узнает. А он ещё не готов. Чонгук быстро надел толстовку, спрятал татуировки, наклеил свежие патчи. Запах ванили снова окутал его, сладкий и удушающий. «Я ненавижу эту вонь, — подумал он. — Она как намордник. Как цепь. Но без неё я не могу подойти к нему близко». Он вышел из раздевалки и столкнулся с Тэхеном лицом к лицу. Профессор стоял в коридоре, держа в руках папку с документами, и смотрел на Чонгука. Его взгляд скользнул по лицу, по шее (Чонгук натянул воротник повыше), по рукам, спрятанным в длинные рукава. — Чонгук? — Тэхен выглядел удивлённым. — Ты тоже на физкультуре? — Да, — Чонгук улыбнулся той самой мягкой улыбкой. — Только что закончил. Вы кого-то ищете? — Нет, просто проходил мимо. — Тэхен помолчал. — Ты сегодня на лекции... тебе лучше? «Он беспокоится. Он правда беспокоится. Обо мне. О выдуманном омеге по имени Чон Чонгук». — Да, спасибо. Я принял блокиратор. Всё в порядке. — Хорошо, — Тэхен кивнул и уже хотел уйти, но остановился. — Чонгук... ты знаешь, что в университете есть программа поддержки для омег? Медицинская страховка, льготы на блокираторы, консультации. Если тебе нужно... Он предлагал помощь. Не как профессор — как Альфа, который заботится о слабом омеге. И это разрывало Чонгука изнутри. — Спасибо, профессор, — сказал он. — Но я справлюсь. Тэхен посмотрел на него долгим взглядом. — Знаешь, — сказал он тихо, — иногда позволить кому-то помочь — это не слабость. Это... доверие. Он ушёл, оставив Чонгука стоять в коридоре с колотящимся сердцем и горьким привкусом лжи на языке. «Ты предлагаешь помощь омеге, — подумал Чонгук. — А что бы ты сказал, если бы узнал, что перед тобой энигма? Что это ты должен помогать мне? Что это я могу тебя защитить?» Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. Запах ванили. Запах лжи. Запах единственной маски, которая позволяла ему быть рядом. — Прости, Тэхен, — прошептал он. — Прости, что я не тот, кого ты видишь. Но, может быть... может быть, однажды ты увидишь меня настоящего. И не отвернёшься.

***

Тэхен сидел на балконе своей квартиры, сжимая в руках чашку остывшего кофе. Ночь была холодной, но он не чувствовал холода — только жар, который разгорался внутри при мысли о Чонгуке. «Он омега. Он омега. Он омега». Тэхен повторял это как заклинание, но вместо успокоения слова приносили лишь новую волну тревоги. Потому что теперь его влечение не было запретным — но оно стало ещё более опасным. Чонгук был не просто студентом. Он был студентом-омегой. Хрупким, уязвимым, нуждающимся в защите. И Тэхен, как Альфа, чувствовал непреодолимую потребность эту защиту предоставить. «Ты не можешь, — говорил рассудок. — Он твой студент. Ты не имеешь права даже думать о нём в таком ключе». «Но он сам приходит ко мне, — возражало сердце. — Он остаётся после лекций. Он задаёт личные вопросы. Он смотрит так... так, словно ждёт чего-то». Тэхен вспомнил запах ванили. Сладкий, дурманящий. Запах омеги в предтечке. Его тело реагировало на этот запах так, как не реагировало ни на один другой за последние годы. «Что, если он хочет того же? — прошептал внутренний голос. — Что, если он намеренно пришёл в твой кабинет в восемь вечера? Что, если он намеренно позволил блокиратору ослабнуть?» Тэхен отогнал эту мысль. Нельзя. Нельзя даже думать об этом. Чонгук — его студент. И точка. Но когда он лёг в постель и закрыл глаза, перед ним снова возник Чонгук — не в розовом кардигане, не с виноватым взглядом, а в том самом сне — наглый, уверенный, опасный. «Энигм не существует, — прошептал Тэхен в темноту. — Он просто омега. Просто омега». Но почему тогда ему казалось, что он лжёт сам себе? Он заснул только под утро, и ему снова снился Чонгук. Но на этот раз — другой. Не хищник из первого сна, а тот, каким он был днём: мягкий, улыбчивый, с ванильным запахом. И Тэхен целовал его, и Чонгук таял в его руках, и это было... правильно. Так правильно, как не было никогда. Он проснулся с улыбкой. А потом улыбка сползла, потому что он понял: ему нравится его студент. Безнадёжно. Бесповоротно. И ничего не может с этим сделать.

***

«Ложь во благо — это ложь. И благо это всегда для того, кто лжёт, а не для того, кому лгут».

«Он влюбился в маску и не знал, что под ней. А тот, кто носил маску, умирал от мысли, что однажды придётся её снять».

«Ваниль пахнет сладко. Но у настоящей правды всегда горький привкус. Чонгук знал это лучше всех».

***

Прошло две недели с того дня, как Тэхен «узнал» правду о Чонгуке. Две недели лживой нежности, украденных взглядов и разговоров, которые значили больше, чем слова. Чонгук продолжал играть роль — совершенную, отточенную до мельчайших жестов. Он носил светлые свитера, которые делали его моложе и мягче. Он научился краснеть, когда Тэхен смотрел на него слишком долго. Он смеялся тихо, прикрывая рот ладонью, — жест, который Чимин назвал «пик омежьего этикета». Но внутри него жил зверь. И в тот день зверь вышел на свободу. Всё началось с того, что Чонгук задержался в библиотеке. Он готовил материал для семинара, когда в его телефон ворвался звонок от Сокджина Голос друга был сорванным, срывающимся на всхлипы. — Чонгук... пожалуйста, приезжай. Я в корпусе искусств, на третьем этаже. Они... они... — Кто? — Чонгук уже собирал вещи, движения резкие, хищные. В его голосе не осталось и следа омежьей мягкости. — Альфы с экономического. Я просто проходил мимо, а они... они почувствовали мой запах. Сказали, что омегам не место в этом университете. Что я должен быть благодарен, что они вообще разрешают мне учиться. А потом... — Джин всхлипнул. — Потом один из них повалил меня на пол и прижал. Сказал, что я пахну «так хорошо, что нельзя пройти мимо». Чонгук почувствовал, как в груди что-то оборвалось. И на его месте выросло другое — холодное, тяжёлое, древнее. — Не двигайся, — сказал он. — Я буду через пять минут. Он бежал по коридорам, не замечая никого. Внутри него поднималась волна — не просто гнева, а чего-то большего. Того, что он держал под замком годами. Феромоны энигмы, которые он так старательно прятал, начали прорываться сквозь блокираторы, и люди, попадавшиеся на пути, шарахались в стороны, не понимая, что заставило их сердца биться быстрее, а ладони — покрываться холодным потом. Когда Чонгук ворвался в коридор третьего этажа, картина была хуже, чем он представлял. Джин сидел на полу, прижавшись спиной к стене. Его рубашка была разорвана, на щеке алела ссадина, а глаза — пустые, стеклянные — смотрели в никуда. Рядом с ним стояли трое. Альфы. Все как на подбор — широкие плечи, накачанные фигуры, наглые ухмылки. — О, смотрите, — сказал один из них, рыжий, с цепью на шее. — Дружок омежки пришёл. Тоже омега? Или бета? Пахнешь странно. Чонгук не ответил. Он подошёл к Джину, опустился на корточки, коснулся его лица. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Они... — Джин всхлипнул. — Они сказали, что если я кому-то расскажу, они сделают со мной... хуже. — Никто ничего с тобой не сделает, — голос Чонгука был спокойным. Слишком спокойным. Таким спокойным, что Сокджин, знавший его настоящего, вздрогнул. — Иди вниз. Жди меня на улице. — Чонгук, не надо... — Иди. Джин встал на дрожащих ногах, подобрал сумку и, бросив последний взгляд на друга, вышел вон. Рыжий Альфа рассмеялся. — Омега защищает омегу. Милота. Слушай, мальчик, иди отсюда, пока мы не решили, что ты пахнешь не хуже, чем твой дружок. У тебя там ваниль, что ли? Сладенький. Чонгук медленно выпрямился. Повернулся к ним лицом. И снял маску. Не буквально — блокираторы всё ещё были на нём. Но что-то изменилось в его позе, во взгляде, в том, как он стоял. Он больше не сутулился, не опускал голову. Он смотрел на троих Альф сверху вниз, хотя был ниже каждого. — Вы трое, — сказал он, и голос его звучал низко, опасно, — только что совершили самую большую ошибку в своей жизни. — Ой, какие мы бесстрашные, — засмеялся второй, брюнет с татуировкой на шее. — Что ты сделаешь? Поплачешь на нас? Чонгук улыбнулся. Улыбка была хищной, оскаленной — такой, какой её никогда не видел Тэхен. — Я не буду плакать, — сказал он. — А вы будете. Он шагнул вперёд. Один шаг — и воздух в коридоре стал плотным, как перед грозой. Его феромоны прорвали блокираторы — не полностью, но достаточно, чтобы Альфы почувствовали. Что-то чужое. Что-то сильное. Что-то, что не должно было существовать. — Что за... — Рыжий попятился. — Ты не омега. — Умный мальчик, — Чонгук шагнул снова. — Только поздно. Дальше было быстро. Чонгук не помнил деталей — только вспышки ярости, хруст костей под кулаками, запах страха, который источали Альфы, когда поняли, что против них не Альфа и не омега, а кто-то, кто стоит выше в пищевой цепи. Первый — рыжий — упал после удара в челюсть. Чонгук даже не размахнулся как следует — просто вложил всю силу энигмы в один удар. Кости хрустнули, и Альфа рухнул на пол, зажимая лицо. Второй — брюнет — попытался ударить в ответ. Чонгук перехватил его руку, вывернул, и в тишине коридора раздался треск вывихнутого локтя. Альфа заорал. Третий — блондин, который всё это время молчал — попытался убежать. Чонгук настиг его в два шага, схватил за шею и прижал к стене. Пальцы сжимали горло — не сильно, но достаточно, чтобы блондин перестал дышать. — Ты, — прошептал Чонгук, и в его глазах горел адский огонь. — Ты тот, кто повалил моего друга на пол? — Я... я... — лицо блондина посинело. — Я спросил, — голос Чонгука упал до шёпота, но этот шёпот был страшнее крика, — ты тот, кто прижал его? Кто сказал, что он пахнет «так хорошо»? — Это был не я, это... это... — Врёшь. Чонгук сжал пальцы сильнее. Альфа захрипел, царапая его руку, но ногти скользили по коже энигмы, не оставляя даже царапин. В глазах блондина появился настоящий ужас — тот, который не симулируют. Ужас перед существом, которое стоит выше тебя в иерархии и может сделать с тобой всё, что захочет. — Ты хотел омегу? — Чонгук наклонился к самому уху блондина. — Вот тебе омега. Почему же ты дрожишь, Альфа? Почему твои штаны мокрые от страха? Блондин всхлипнул. От него действительно пахло мочой и ужасом. — Пожалуйста... не убивай... — Я не буду тебя убивать, — Чонгук разжал пальцы, и Альфа сполз по стене на пол. — Ты мне не нужен даже мёртвым. Но запомни, — он наклонился, заставляя блондина смотреть в глаза, — если я узнаю, что ты или твои друзья приблизились к Джину или любому другому омеге в этом университете, я вернусь. И в следующий раз я не остановлюсь. Он выпрямился, оглядел троих, корчащихся на полу. — Убирайтесь. Они уползли. Буквально — на четвереньках, спотыкаясь, подвывая от боли и страха. Чонгук стоял посреди коридора, тяжело дыша. Его руки дрожали — не от слабости, от перенапряжения. Феромоны энигмы всё ещё бурлили в крови, требуя выхода, требуя большего. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и заставил себя успокоиться. «Что я наделал? — пронеслось в голове. — Если кто-то узнает... Если Тэхен узнает...» Он посмотрел на свои руки — на костяшках выступила кровь, чужая. Он вытер их о джинсы, достал из кармана блокиратор и наклеил новый патч. Запах ванили снова окутал его — приторный, лживый, успокаивающий. Но в глазах всё ещё горел тот огонь, который не мог скрыть никакой блокиратор. — Чонгук! Джин выбежал навстречу, когда он спустился вниз. Глаза друга были красными, но на лице уже не было того ужаса. — Ты как? — спросил Сокджин. — Ты... ты убил их? — Нет, — Чонгук покачал головой. — Но они запомнят. Навсегда. — Ты использовал феромоны, да? — Джин посмотрел на него с тревогой. — Кто-нибудь мог почувствовать? — В корпусе никого не было. Только они. — А камеры? — В этом крыле камер нет. Я знал. Джин вздохнул с облегчением, но потом посмотрел на руки Чонгука — на разбитые костяшки. — Тебе нужно обработать. — Потом, — Чонгук спрятал руки в карманы. — Ты как? Они тебя... они... — Нет, — Джин покачал головой. — Не успели. Ты пришёл вовремя. — Я должен был прийти раньше. — Ты пришёл, — Сокджин коснулся его плеча. — Ты всегда приходишь. Но, Чонгук... ты не можешь так рисковать. Если кто-то узнает, что ты энигма... — Не узнают, — отрезал Чонгук. — А если узнают... что ж. Тогда я перестану прятаться. Они пошли к выходу. На улице вечерело, и холодный ветер остужал разгорячённое лицо Чонгука. Он смотрел на закат — кроваво-красный, как его руки, — и думал о Тэхене. «Если бы ты увидел меня сейчас, — подумал он. — Если бы ты увидел, что я сделал с ними... Ты бы понял, что я не омега. Ты бы испугался. Ты бы отвернулся». Горло сжалось от горечи. «Но я не мог иначе. Они тронули Сокджина. А Джин — мой друг. И я не позволю никому обижать тех, кого люблю. Даже если это будет стоить мне маски». Он достал телефон. На экране — фотография Тэхена, сделанная украдкой на прошлой лекции. Профессор улыбался, объясняя что-то студентам. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук. — Но ты не знаешь меня настоящего. И, может быть, никогда не узнаешь. Он выключил телефон и пошёл домой, оставляя за собой запах ванили, под которым всё ещё чувствовалась гроза.

***

Той же ночью Тэхен снова видел сон. Но теперь сон был другим. Он знал, что спит — странное осознание, которое приходит только в самые яркие сновидения. Знал, что это не реальность, но не хотел просыпаться. Потому что в этом сне Чонгук был с ним. Они были не в аудитории. Они были в комнате — большой, с тёмными стенами и свечами, которые отбрасывали танцующие тени. Кровать с чёрным шёлковым бельём, мягкий свет, музыка — низкая, тягучая, как смола. Чонгук стоял у окна, спиной к Тэхену. На нём была только тонкая белая рубашка, расстёгнутая почти до пояса, открывающая полоску груди и татуировки, которых Тэхен никогда не видел наяву. — Ты пришёл, — сказал Чонгук, не оборачиваясь. — Я всегда прихожу, — ответил Тэхен, и голос его был чужим — низким, хриплым, полным ожидания. Чонгук обернулся. В его глазах горел тот самый огонь — хищный, всепоглощающий. Не огонь омеги. Не огонь Альфы. Что-то другое. — Раздевайся, — сказал он. Это был не вопрос. Не просьба. Приказ. Тэхен почувствовал, как тело подчиняется само — пальцы дрожат, пуговицы не слушаются, но он расстёгивает рубашку, снимает брюки, оставаясь в одном белье. Стыд смешивается с возбуждением, и это коктейль, от которого кружится голова. — Иди сюда. Тэхен подошёл. Чонгук взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты так долго притворялся, — прошептал Чонгук. — Так долго делал вид, что я для тебя просто студент. Просто омега. — Он провёл большим пальцем по нижней губе Тэхена. — Но мы оба знаем правду, не так ли? — Какую правду? — выдохнул Тэхен. — Правду о том, что ты хочешь, чтобы я сделал с тобой всё то, что ты видишь во сне. Правду о том, что ты устал быть сверху. Правду о том, что ты хочешь, чтобы тебя... взяли. Последнее слово Чонгук прошептал прямо в губы, и Тэхен почувствовал, как его колени подкашиваются. Чонгук поймал его, прижал к себе, и их губы встретились. Поцелуй был медленным сначала — почти нежным. Чонгук целовал так, словно изучал вкус Тэхена: провёл языком по нижней губе, прикусил её слегка, услышал тихий стон и углубил поцелуй. Теперь он был жёстким, требовательным — Чонгук вжимал Тэхена в себя, водил ладонями по его спине, сжимал ягодицы, заставляя Тэхена выгибаться навстречу. Тэхен застонал в поцелуй — громко, отчаянно. Его руки вцепились в плечи Чонгука, ногти впивались в кожу, оставляя следы. Он чувствовал запах — тот самый, древесный и грозовой, который сводил с ума. Запах, от которого всё тело плавилось. — Раздень меня, — приказал Чонгук, отстраняясь. Тэхен дрожащими руками расстегнул оставшиеся пуговицы, стянул рубашку с широких плеч. Увидел татуировки во всей красе — дракона, обвивающего меч на предплечье, чёрные узоры на рёбрах, цветы на ключицах. Его пальцы прошлись по рисункам, изучая, запоминая. — Красиво, — прошептал Тэхен. — Ты ещё не видел всего, — усмехнулся Чонгук. Он подхватил Тэхена под бёдра и усадил на кровать. Сам навис сверху, раздвигая его ноги. — Смотри на меня, — сказал Чонгук. — Я хочу видеть твои глаза, когда я войду в тебя. Тэхен послушно смотрел — в эти чёрные бездонные глаза, в которых отражался его собственный стыд и желание. Чонгук медленно, дразняще, стянул с него бельё, провёл пальцем по возбуждённому члену, и Тэхен выгнулся дугой, закусывая губу. — Не сдерживайся, — прошептал Чонгук. — Я хочу слышать тебя. Он наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра Тэхена — нежно, почти благоговейно. Потом прикусил, оставляя след, и Тэхен вскрикнул. — Чонгук... пожалуйста... — Пожалуйста — что? — Не мучай... — А если я хочу мучить? — Чонгук поднял голову, и в его глазах горел голод. — Если я хочу, чтобы ты умолял? Чтобы ты забыл, кто ты, и помнил только моё имя? Он смазал пальцы — откуда взялась смазка во сне, Тэхен не знал, да и не хотел знать — и медленно, мучительно медленно, вошёл в него одним пальцем. Тэхен застонал, вцепившись в простыни. Чонгук двигался плавно, растягивая, подготавливая, и каждый его движение отзывалось в теле Тэхена вспышкой удовольствия. — Ты такой тугой, — прошептал Чонгук, добавляя второй палец. — Такой горячий. Ты представлял это? Представлял, как я трахаю тебя на этой кровати? — Да, — выдохнул Тэхен, не в силах лгать даже во сне. — Каждую ночь. — Хороший мальчик, — Чонгук поцеловал его в живот. — Честный. Он вынул пальцы, и Тэхен заскулил от пустоты. Но пустота длилась недолго — Чонгук навис над ним, приставляя член к входу, и посмотрел в глаза. — Последний шанс, — сказал он. — Скажи «нет» — и я остановлюсь. — Не останавливайся, — прошептал Тэхен. — Пожалуйста, не останавливайся. Чонгук вошёл — резко, глубоко, одним движением. Тэхен закричал — от боли, от наслаждения, от того, что это наконец случилось. Чонгук замер на секунду, давая привыкнуть, а потом начал двигаться. Медленно сначала. Почти нежно. Каждый толчок — как обещание. Тэхен обхватил его ногами за талию, притягивая ближе, глубже, больше. Чонгук наклонился и поцеловал его — грязно, влажно, с языком и зубами. Их стоны смешивались, дыхание сбивалось. — Ты чувствуешь, какой ты мокрый? — прошептал Чонгук в губы. — Как хорошо ты меня принимаешь? Твоё тело создано для меня. Ты создан для моего члена. Ты создан только для меня. Тэхен застонал громче — от слов, от ритма, от того, как Чонгук двигался внутри него. — Скажи это, — потребовал Чонгук, ускоряясь. — Скажи, что ты мой. — Я твой, — выдохнул Тэхен. — Только твой. — Ещё. — Я твой, Чонгук. Твой. Твой. Твой. Чонгук вошёл особенно глубоко, и Тэхен кончил с криком, выгибаясь на кровати, чувствуя, как внутри разливается жар. Чонгук кончил следом, вжимаясь в него до предела, и Тэхен чувствовал каждую пульсацию, каждый толчок. Они лежали, тяжело дыша. Чонгук целовал его лицо — лоб, веки, щёки, губы. Нежно. Почти ласково. — Ты даже не представляешь, как я хочу, чтобы это было реальностью, — прошептал Чонгук. — Это и есть реальность, — ответил Тэхен, проваливаясь в темноту. Он проснулся мокрым от пота и собственного семени, с именем Чонгука на губах и с пониманием, что эта ночь изменила всё. Он больше не мог притворяться, что не хочет.

***

Чонгуку снилось то же самое — но иначе. В его сне Тэхен приходил сам. Он стоял на коленях посреди комнаты — той самой, с чёрными стенами и свечами. На нём была только расстёгнутая рубашка профессора и больше ничего. Глаза опущены, ресницы дрожат, губы прикушены. — Ты знаешь, зачем пришёл? — спросил Чонгук, сидя в кресле напротив. — Да, — голос Тэхена был тихим, покорным. — Скажи. — Чтобы ты... чтобы ты взял меня. Чтобы ты сделал меня своим. Чонгук чувствовал, как кровь приливает к паху от этих слов. Но он не торопился. Он хотел наслаждаться. — Подползи ко мне, — приказал он. Тэхен пополз на коленях — медленно, грациозно, как кошка. Остановился между ног Чонгука, поднял глаза. В них был не страх — желание. Чистое, незамутнённое желание. — Развяжи ремень, — сказал Чонгук. Тэхен дрожащими пальцами расстегнул пряжку, стянул ремень с петель. Чонгук взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты хочешь этого? — спросил он. — Хочешь, чтобы энигма трахнул тебя так, что ты забудешь своё имя? — Хочу, — выдохнул Тэхен. — Тогда покажи. Чонгук расстегнул ширинку, и член выскользнул наружу — твёрдый, пульсирующий, с каплей смазки на головке. Тэхен смотрел на него как заворожённый, облизнул губы. — Лижи, — приказал Чонгук. Тэхен наклонился и провёл языком по головке — медленно, осторожно, словно пробуя на вкус. Чонгук застонал, откинув голову на спинку кресла. — Глубже. Тэхен взял в рот — сначала только головку, потом всё глубже и глубже, пока член не упёрся в горло. Он закашлялся, но не отстранился — наоборот, начал двигать головой, беря ритм. Слюна текла по подбородку, глаза слезились, но он не останавливался. — Чёрт, — прошептал Чонгук, сжимая пальцы в волосах Тэхена. — Ты так хорошо сосёшь. Ты представлял это? Представлял, как берёшь мой член в рот? Тэхен замычал в ответ, и вибрация прошла по всему телу Чонгука. — Хватит, — сказал Чонгук, отстраняя его. — Я хочу кончить внутри тебя. В твоей тугой заднице. Он поднял Тэхена с колен, развернул и усадил на кровать, лицом вниз. Тэхен прогнулся в спине, подставляясь, и это зрелище — широкие плечи, тонкая талия, ягодицы, которые так и просили, чтобы их шлёпнули — заставило Чонгука зарычать. — Какая же ты шлюха, профессор, — прошептал он, входя в Тэхена без подготовки. Тот вскрикнул, но не от боли — от удовольствия. — Только для меня шлюха. Только для меня ты так стонешь. Чонгук начал двигаться — жёстко, глубоко, почти жестоко. Каждый толчок заставлял Тэхена скулить и вжиматься лицом в подушку. — Скажи моё имя, — потребовал Чонгук, шлёпнув по ягодице. — Чонгук, — простонал Тэхен. — Громче. — Чонгук! — Ещё. — Чонгук! Чонгук ускорился, чувствуя, как приближается разрядка. Тэхен кончил первым — с криком, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг члена Чонгука так, что тот едва мог двигаться. Чонгук кончил следом, наполняя его, и в этот момент почувствовал то, чего никогда не чувствовал наяву — связь. Не просто физическую. Что-то большее. Что-то, что объединяло их души. Он упал на кровать рядом с Тэхеном, притянул его к себе, утыкаясь носом в волосы. — Ты моя пара, — прошептал он. — Ты даже не знаешь, но ты мой. Тэхен не ответил — он спал, улыбаясь во сне. Чонгук проснулся с солёным привкусом слёз на губах. Он лежал в темноте своей комнаты, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, и понимал, что больше не может ждать. — Я сделаю тебя своим, — прошептал он в пустоту. — Даже если для этого придётся разрушить всё, во что ты веришь.

***

«Во сне он был смелым. Во сне он брал то, что хотел. Но наяву он продолжал притворяться омегой и боялся даже коснуться руки Тэхена. Сны — это трусость, обёрнутая в желание».

«— Ты моя пара, — прошептал он во сне. — Ты даже не знаешь, но ты мой. А проснувшись, понял, что пара — это не только привилегия. Это проклятие любить того, кто тебя не знает».

«Поцелуй во сне был слаще, чем любая реальность. Потому что во сне не было страха. Не было масок. Не было "профессор" и "студент". Были только губы, язык, зубы и желание, которое жгло изнутри».

«Он кончил с именем Чонгука на губах, а проснулся с его именем в сердце. И понял, что обратной дороги нет. Он уже упал. Осталось только разбиться».