Искусство собирать осколки

Этот голос — вкрадчивый, с легкой, снисходительной хрипотцой — Чимин узнал бы из тысячи. Он годами звучал в его ночных кошмарах, въелся в подкорку, пропитал собой самые темные углы подсознания. Мир вокруг мгновенно потерял краски, схлопнувшись до размеров одной крошечной, душной точки. Звуки джазового ансамбля превратились в искаженный, звенящий белый шум. Идеальный, теплый пузырь безопасности, который Чонгук так кропотливо выстраивал весь вечер, лопнул с оглушительным треском, оставив Чимина абсолютно голым и беззащитным на ледяном ветру прошлого. Физиология сработала быстрее разума. Желудок свело болезненным спазмом, к горлу подкатила тошнота, а легкие словно залило бетоном. Чимин медленно, словно сквозь толщу воды, повернул голову. Чхве Соджин стоял в паре метров от их столика. На нем был безукоризненный темно-синий костюм, волосы уложены с нарочитой небрежностью, а на губах играла та самая фирменная, препарирующая полуулыбка, от которой у Чимина всегда леденела кровь. Соджин ничуть не изменился. Он всё так же излучал ауру человека, привыкшего смотреть на всех сверху вниз. И сейчас его темные, цепкие глаза сканировали Чимина, подмечая каждую деталь: дрогнувшие плечи, побледневшее лицо, расширенные от ужаса зрачки. Он видел страх Чимина. И, судя по хищному блеску в глазах, он наслаждался им. — Надо же, — Соджин сделал плавный шаг вперед, крутя в руках бокал с виски. — А я-то думал, мне показалось. Пак Чимин, собственной персоной. Не ожидал увидеть тебя в таком… смелом наряде. Раньше ты предпочитал не высовываться. Бархат? Серьезно? Тебе не кажется, что это слишком… кричаще для твоей комплекции? Каждое слово было выверено. Каждая интонация — ядовитая стрела, пущенная точно в старые, едва затянувшиеся раны. Соджин знал, куда бить. Он всегда знал. Чимин открыл рот, чтобы ответить, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий, прерывистый вдох. Его тело предательски сжалось, плечи поползли вперед, пытаясь закрыть грудную клетку — классическая поза жертвы. Старые паттерны поведения, вбитые годами унижений, включились мгновенно. Он снова стал тем сломленным мальчиком. Но прежде чем Чимин успел окончательно провалиться в эту черную дыру, произошло две вещи. Сначала тяжелая, обжигающе горячая ладонь Чонгука, всё это время лежавшая на бедре Чимина под столом, сжалась с такой собственнической, отрезвляющей силой, что Чимин невольно ахнул. Это был мощный, физический якорь, возвращающий в реальность. А затем Чонгук встал. Движение было настолько стремительным, текучим и одновременно угрожающим, что Соджин инстинктивно отшатнулся на полшага. Разница в габаритах бросилась в глаза мгновенно. Соджин был высоким, но Чонгук был огромным. Его широкие плечи, обтянутые черным костюмом, полностью заслонили собой Чимина. Чонгук физически перекрыл Соджину обзор, отрезая его от своей жертвы. Он превратился в монолитную, непробиваемую стену из мышц и контролируемой ярости. Температура в радиусе двух метров, казалось, упала ниже нуля. Вся мягкость, вся та бархатная нежность, которую Чонгук излучал секунду назад, испарилась, оставив после себя лишь голый, смертоносный лед. — А вы, должно быть, Чхве Соджин, — голос Чонгука прозвучал ровно. Слишком ровно. В нем не было ни крика, ни открытой агрессии — только пугающее, звенящее спокойствие хищника, который уже сомкнул челюсти на горле добычи, но пока не сжал их до конца. Соджин нахмурился, явно сбитый с толку тем, что его сценарий ломается. Он попытался вернуть себе превосходство, задрав подбородок: — Мы знакомы? — Лично — к счастью, нет, — губы Чонгука изогнулись в ледяной, хирургически точной улыбке. Он не протянул руки для рукопожатия, засунув одну ладонь в карман брюк, всем своим видом демонстрируя абсолютное пренебрежение. — Чон Чонгук. Парень Чимина. Он упоминал о вас. Вскользь. Как о неприятном жизненном опыте, который лучше не вспоминать после еды. Сзади, со своего места, Чимин судорожно втянул воздух. Его глаза расширились. Никто. Никогда. Не разговаривал с Соджином в таком тоне. Лицо Соджина пошло красными пятнами. Фальшивая улыбка сползла, обнажив раздражение. — Вот как, — Соджин скривил губы, пытаясь заглянуть за плечо Чонгука, чтобы поймать взгляд Чимина. — Парень? Удивительно. Мы с Чимином были вместе очень долго. Я знаю его как облупленного. Он всегда был… слишком хрупким. Чрезмерно эмоциональным. Требовал постоянного контроля и опеки, иначе просто терялся. Тяжело, наверное, нянчиться с тем, кто не может и шагу ступить без чужого одобрения? Надеюсь, он не слишком висит на твоей шее? Это был грязный, запрещенный удар. Попытка обесценить Чимина прямо на глазах у его нового партнера, посеять зерно сомнения, выставить его обузой. Чимин зажмурился, впиваясь ногтями в собственные ладони, ожидая, что броня треснет. Что Чонгук сейчас отступит, поняв, с кем связался. Но Чонгук даже не моргнул. Он медленно, почти лениво, сделал еще один шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Соджина. — Вы путаете понятия, господин Чхве, — голос Чонгука упал на октаву, превратившись в глухой, вибрирующий рокот, от которого по спине поползли мурашки. — Чимин не хрупкий. Он драгоценный. А это две абсолютно разные вещи. Чонгук чуть наклонил голову, смотря на Соджина тяжелым, немигающим взглядом черных глаз. В них не было игры. В них плескалась такая искренняя, первобытная одержимость и ярость, что Соджин невольно сглотнул. — То, что вы называете «эмоциональностью», — это глубина, до которой вам с вашей ущербной эмпатией никогда не донырнуть, — продолжил Чонгук с убийственной, вежливой интонацией, чеканя каждое слово. — Вы пытались его контролировать не потому, что он терялся, а потому, что вы сами были слишком ничтожны, чтобы соответствовать его свету. Вы пытались сломать то, что не могли постичь. В повисшей тишине было слышно, как Соджин скрипнул зубами. Его пальцы на бокале побелели. Он попытался что-то сказать, но Чонгук не дал ему и шанса, перекрыв кислород окончательно. — Люди с дешевым вкусом часто путают шедевр с чем-то бракованным, просто потому, что не знают, как правильно с ним обращаться, — Чонгук чуть сузил глаза, и его аура стала физически невыносимой. — Мой парень — не проблема, которую нужно решать. Он — роскошь, которую такие, как вы, просто не могут себе позволить. Соджин задохнулся от возмущения. Его маска светского льва была уничтожена, растоптана тяжелыми ботинками Чонгука. Он попытался найти достойный ответ, попытался выдать язвительную усмешку, но под этим подавляющим, свинцовым взглядом вся его спесь просто испарилась. Он вдруг осознал, что перед ним стоит хищник совершенно иного порядка. Человек, который ради Чимина разорвет его на куски и даже не запачкает свой идеальный костюм. — Вы… вы пожалеете об этих словах, — жалко процедил Соджин, пятясь назад, не в силах выдержать этот зрительный контакт. — Единственное, о чем я сейчас жалею, — это о том, что трачу на вас время, которое мог бы провести со своим парнем, — с ледяным спокойствием парировал Чонгук. — А теперь я бы настоятельно рекомендовал вам отойти. И впредь забыть дорогу к нашему столику. Если я еще раз увижу вас в радиусе пяти метров от Чимина, наш следующий разговор будет не таким вежливым. Я ясно выразился? В этом «Я ясно выразился?» было столько холодной, криминальной угрозы, что Соджин побледнел. Он бросил последний, затравленный взгляд на широкую спину Чонгука, резко развернулся и быстро, почти бегом, растворился в толпе гостей. Столкновение закончилось. Чимин сидел на своем стуле, не смея пошевелиться. В его ушах всё еще звенел пульс. Он смотрел на широкую, напряженную спину Чонгука, на то, как тяжело вздымается его грудная клетка под черной тканью костюма. Чонгук только что сделал то, о чем Чимин мечтал долгие три года. Он не просто защитил его. Он не просто заслонил его собой. Он вскрыл всю ничтожность Соджина, вывернул ее наизнанку и растоптал, возвысив при этом самого Чимина до небес. Он назвал его шедевром. Он назвал его драгоценным. Слова Чонгука всё еще гуляли по венам Чимина жидким огнем. Как можно было так гениально сымпровизировать? Как можно было вложить в эти фразы столько искренней, обжигающей правды, если всё это — лишь игра? Чонгук медленно выдохнул, словно сбрасывая с себя напряжение, и повернулся. На его лице больше не было того ледяного спокойствия. Когда он посмотрел на Чимина, в его темных глазах плескалась такая бездонная нежность и тревога, что у Чимина перехватило дыхание. Чонгук опустился на одно колено прямо там, посреди сверкающего банкетного зала, наплевав на то, что кто-то может это увидеть. Он оказался на одном уровне с лицом Чимина. Его большие, горячие ладони обхватили ледяные пальцы Чимина, сжимая их, возвращая тепло. — Чимин-а, — выдохнул Чонгук, внимательно вглядываясь в его бледное лицо. Его большой палец лихорадочно поглаживал костяшки друга. — Посмотри на меня. Ты как? Он не успел… ты в порядке? Чимин смотрел на него. На его чуть нахмуренные брови, на родинку под нижней губой, на то, как искренне он сейчас за него боялся. Взгляд Чимина скользил по резким чертам профиля Чонгука, и внутри него рушились целые континенты. Остатки той ложной реальности, в которой он был сломанным, никчемным человеком, рассыпались в пыль под тяжестью этой заботы. Соджин казался сейчас жалким и незначительным — призраком, потерявшим свою силу. А Чонгук… Чонгук был реальным. Осязаемым. Горячим. И Чимин внезапно, с ужасающей, ослепительной ясностью осознал одну вещь. То чувство, которое разрывало ему грудную клетку прямо сейчас, не имело ничего общего с дружеской благодарностью. Это было восхищение, граничащее с благоговением. Это было невыносимое, острое желание спрятаться в этих руках навсегда. — Чонгук… — голос Чимина дрогнул, глаза наполнились непрошеными слезами. Он медленно высвободил одну руку из хватки Чонгука и, повинуясь какому-то древнему инстинкту, несмело потянулся вперед, касаясь дрожащими пальцами его напряженной скулы. Чонгук замер, перестав дышать. Он прикрыл глаза, невольно подаваясь навстречу этому прикосновению, ловя тепло ладони Чимина щекой. — Спасибо, — прошептал Чимин так тихо, что это можно было прочитать только по губам. — Спасибо тебе. За всё. От адреналина, хлынувшего в кровь после пережитого ужаса и последующего триумфа, у Чимина невыносимо закружилась голова. Воздуха в зале критически не хватало. Иллюзия, которую они создали, стала слишком тяжелой, слишком реальной, чтобы нести ее дальше в этой толпе. — Мне… мне нужно подышать, — сбивчиво произнес Чимин, опуская руку. — Здесь слишком душно. Чонгук мгновенно открыл глаза, возвращаясь в реальность. Он кивнул, поднимаясь на ноги, но не отпуская вторую руку Чимина. — Идем. Я знаю выход на балкон. Он потянул Чимина за собой, подальше от света, подальше от чужих глаз, туда, где они наконец останутся одни, не подозревая, что этот свежий воздух лишь разожжет пожар, который они оба так отчаянно пытались контролировать.