Искусство собирать осколки

Одиночество на террасе обрушилось на Чимина свинцовой тяжестью, как только за Чонгуком закрылась стеклянная дверь. Холодный ветер тут же попытался забраться под ткань пиджака, но ткань, хранившая тепло чужого тела, всё еще служила надежным щитом. Чимин судорожно втянул носом воздух, пропитанный запахом бергамота, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Его губы всё еще горели. Сердце билось где-то в горле, оставляя во рту горьковатый привкус адреналина и сожаления. «Я всё сделал правильно, — мысленно повторял он, до боли сжимая пальцами каменный парапет. — Я спас нашу дружбу. Чонгук просто добрый. Он просто не умеет бросать людей в беде». Но эти рациональные доводы разбивались вдребезги о воспоминания о том, каким темным и голодным был взгляд Чонгука всего пару минут назад. Стоять здесь одному было невыносимо. Каждая секунда тишины лишь усиливала гул тревожных мыслей в голове. Чимин отлепился от парапета. Ему нужно было умыться. Смыть с лица следы паники, собрать заново разрушенную маску спокойствия и вернуться в зал до того, как Чонгук начнет его искать. Он потянул на себя тяжелую дверь и шагнул обратно в тепло отеля. Вместо того чтобы идти прямо в банкетный зал, откуда доносился приглушенный гул голосов, Чимин свернул в длинный, слабо освещенный коридор, ведущий к уборным. Здесь было тихо. Толстый ковер поглощал звуки шагов, а на стенах висели бра, излучавшие мягкий, приглушенный свет. Эта тишина должна была успокаивать, но почему-то она действовала на нервы, натягивая их, словно струны. Чимин прошел половину пути, когда одна из боковых дверей, ведущих в служебные помещения, бесшумно приоткрылась. Тень отделилась от стены и преградила ему дорогу. — Твой цепной пес наконец-то оставил тебя без присмотра? Голос прозвучал как выстрел в закрытом помещении. Тихий, вкрадчивый, пропитанный ядом. Чимин замер на полушаге. Вся кровь мгновенно отхлынула от лица, оставляя после себя ледяной холод. Желудок скрутило спазмом тошноты. Он медленно поднял глаза. Чхве Соджин стоял прямо перед ним, вальяжно прислонившись плечом к стене. В тусклом свете коридора его глаза казались черными провалами. На губах играла та самая снисходительная, садистская полуулыбка. Он явно ждал этого момента. Выслеживал его. — Отойди, — голос Чимина дрогнул. Он попытался сделать шаг в сторону, чтобы обойти бывшего, но Соджин тут же зеркально сместился, перекрывая путь. — Куда ты так торопишься, Чимин-и? — Соджин отлип от стены и сделал медленный шаг навстречу. — Мы ведь так и не поговорили. Твой… «парень» оказался на редкость невоспитанным. Грубиян с замашками уличного бандита. Неужели это всё, на что ты теперь способен? — Не смей говорить о нем, — прохрипел Чимин. Он вжался спиной в противоположную стену коридора. Пространство сузилось, воздуха катастрофически перестало хватать. Пиджак Чонгука, накинутый на плечи, внезапно показался слишком тяжелым. Соджин тихо рассмеялся. Это был сухой, царапающий звук. Он подошел вплотную, вторгаясь в личное пространство Чимина, намеренно загоняя его в угол. Запах его парфюма — удушливый, резкий, ассоциирующийся с годами боли и унижений — ударил в ноздри, вызывая мгновенный триггер. Чимин попытался отвернуться, но Соджин поднял руку и с силой оперся ладонью о стену прямо возле его головы. Ловушка захлопнулась. — А он хорошо играет, признаю, — Соджин склонил голову набок, разглядывая бледное лицо Чимина, словно интересное насекомое под микроскопом. — Эта пламенная речь там, в зале… «Мой парень — роскошь». Боже, я чуть не прослезился. Дешевая мелодрама, но для местной публики сойдет. Сердце Чимина пропустило удар. — Что… что ты несешь? — выдавил он, чувствуя, как начинают дрожать колени. — О, брось, Чимин. Ты серьезно думал, что сможешь меня провести? Меня? — Соджин понизил голос до ядовитого шепота, наклоняясь ближе. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Я знаю каждую твою трещинку. И я прекрасно вижу, когда ты врешь. Соджин скользнул презрительным взглядом по чужому пиджаку на плечах Чимина. — Этот парень… он ведь не твой, верно? — губы Соджина изогнулись в жестокой усмешке, заметив, как в ужасе расширились глаза Чимина. Попадание было стопроцентным. — Ты нанял его? Или, зная твою жалкую натуру, просто умолял какого-то сердобольного друга сыграть роль твоего защитника, потому что до смерти боялся встретиться со мной лицом к лицу? Слова Соджина были не просто точными — они были скальпелем, безжалостно вскрывающим самую болезненную, кровоточащую правду. Чимин задохнулся. Ему показалось, что невидимая рука сжала его горло, перекрывая кислород. — Замолчи… — прошептал он, зажмуриваясь, чтобы не видеть этого лица. — Почему я должен молчать, если это правда? — Соджин безжалостно продолжал бить в открытую рану. Каждое слово было рассчитано на то, чтобы разрушить. — Ты действительно поверил в эту сказку, да? Поверил, что такой альфа-самец, как он, может искренне заинтересоваться тобой? Посмотри на себя, Чимин. Ты сломанный. Истеричный. Пустой. Чимин замотал головой. Из-под закрытых век предательски брызнули горячие слезы. — Нет… нет, он не такой… — Конечно, не такой, — вкрадчиво согласился Соджин. — Он, должно быть, просто святой. Потому что быть с тобой — это крест. Ты думаешь, он смотрит на тебя с любовью? Нет, Чимин-и. Он смотрит на тебя с жалостью. Слово «жалость» ударило по Чимину с силой кувалды. Оно пробило броню, разрушило стены, разорвало в клочья ту крошечную надежду, которую он неосторожно взрастил в своем сердце. Это было то самое слово, которого Чимин боялся больше всего на свете. — Кому нужен брошенный, неуверенный в себе мальчишка, который даже дышать без чужой указки не умеет? — шепот Соджина заползал прямо в мозг, отравляя кровь. — Он просто пожалел тебя. Как жалеют бездомного, побитого щенка на улице. Ты для него — благотворительность. Проект по спасению. А ты, как всегда, прилип к нему, пытаясь высосать из него иллюзию того, что ты кому-то нужен. — Хватит! — всхлипнул Чимин, отталкивая Соджина дрожащими руками, но тот даже не шелохнулся. Соджин перехватил запястья Чимина одной рукой и с силой впечатал их в стену. Его лицо исказилось от злости и холодного превосходства. — Ты всегда был жалким, Пак Чимин, — процедил Соджин прямо ему в лицо. — Три года прошло, а ты всё такой же. Прячешься за чужими спинами, надеваешь чужие пиджаки, просишь других людей говорить за тебя, потому что сам ты — абсолютный ноль. Ты нацепил этот дорогой костюм, но внутри ты всё тот же ничтожный плакса, который ползал передо мной на коленях. Каждое слово Соджина было как гвоздь, вбиваемый в гроб самооценки Чимина. И самое страшное заключалось в том, что в этот момент Чимин верил ему. Верил, потому что всё это резонировало с его собственными мыслями. Разве он не просил Чонгука об этом одолжении? Разве он не втянул его в этот позорный спектакль? Чонгук — сильный, красивый, успешный. Зачем ему на самом деле нужен кто-то вроде Чимина, кроме как из чувства долга и жалости к старому другу? Ту иллюзию безопасности, которую подарил ему Чонгук на балконе, растоптали в грязь. Реальность оказалась уродливой и невыносимо жестокой. — Он устанет от тебя, — продолжал Соджин, с наслаждением наблюдая, как по бледным щекам Чимина катятся слезы. — Сегодня он играет роль. А завтра он проснется, посмотрит на то, как ты трясешься от каждого шороха, и поймет, какую ошибку совершил. И он бросит тебя. Так же, как это сделал я. Потому что любить тебя по-настоящему — невозможно. Ты умеешь вызывать только брезгливость. Ноги Чимина подкосились. Если бы Соджин не удерживал его руки, он бы рухнул на пол. Внутри него что-то окончательно и безвозвратно сломалось. Хрустальный замок надежды разлетелся на тысячи острых осколков, которые теперь вспарывали его изнутри, заставляя истекать кровью. Это не была просто паническая атака. Это была агония осознания собственной ничтожности. Чимин чувствовал себя грязным, использованным, виноватым во всем. Он испортил вечер Чонгуку. Он унизил себя. Он подтвердил каждое слово Соджина. — Отпусти меня, — прошептал Чимин сорванным, мертвым голосом. Он перестал сопротивляться. Его руки безвольно повисли в хватке Соджина. Слезы непрерывным потоком текли по щекам, капая на бархат пиджака. — Пожалуйста… просто отпусти. Ты победил. Доволен? Соджин удовлетворенно усмехнулся. Он увидел то, что хотел увидеть: полностью разрушенного, сломленного человека. Триумф вернулся к нему. — Я всегда побеждаю, Чимин, — самодовольно произнес он, ослабляя хватку. — Запомни это. И передай своему «защитнику», что он зря старался. Такие, как ты, не меняются. Вы рождены, чтобы быть жертвами. Соджин отпустил его руки и сделал шаг назад, брезгливо отряхивая свой идеальный костюм, словно прикосновение к Чимину могло его испачкать. Чимин медленно сполз по стене вниз. Он уткнулся лицом в колени, прячась в безразмерном пиджаке Чонгука. Его тело сотрясали беззвучные, болезненные рыдания. Ему хотелось исчезнуть. Раствориться. Провалиться сквозь землю, лишь бы больше никогда не чувствовать этой удушающей боли и стыда. Соджин бросил на него последний, полный презрения взгляд и развернулся, чтобы уйти, уверенный в своей абсолютной безнаказанности. Но он успел сделать лишь один шаг. Воздух в коридоре внезапно стал ледяным. Густые тени, казалось, сгустились на другом конце прохода. Звук упавшего на ковер стакана с водой, который с глухим стуком откатился к стене, прозвучал в тишине как щелчок взведенного курка. Чимин, содрогаясь от рыданий, не поднял головы. Но Соджин замер, как парализованный. В нескольких метрах от них стоял Чон Чонгук. Его руки были пусты. Лицо, освещенное тусклым светом бра, напоминало лик ангела мщения — абсолютно бледное, лишенное всяких эмоций, кроме одной-единственной. Там, в глазах Чонгука, бушевала чистая, первобытная, неконтролируемая смерть.