Искусство собирать осколки

Тяжелый стеклянный стакан, выскользнувший из ослабевших пальцев Чонгука, глухо ударился о толстый ковер и медленно, с издевательским шорохом, покатился к стене, оставляя за собой темную, влажную дорожку пролитой воды. Этот звук, едва различимый на фоне пульсирующей тишины коридора, стал последней нотой в реквиеме по самоконтролю Чон Чонгука. Секунду назад он шел сюда с единственной мыслью: принести воду, обнять, успокоить, увезти Чимина домой и, возможно, если хватит смелости, признаться, что ни одно его слово на том проклятом балконе не было игрой. Но то, что открылось его глазам, когда он завернул за угол, заставило время остановиться. Его вселенная, его Пак Чимин — человек, ради которого Чонгук был готов вырвать собственное сердце и преподнести его на блюде, — сидел на полу, съежившись в комок. Он прятал лицо в коленях, утопая в безразмерном черном пиджаке, и вздрагивал от болезненных, беззвучных рыданий. А над ним, словно стервятник, удовлетворенно расправивший крылья, возвышался Чхве Соджин. В голове Чонгука что-то оборвалось. С громким, физически ощутимым треском лопнул стальной трос, который годами удерживал внутри него первобытного, темного зверя. Цивилизованный человек, воспитанный лучший друг, идеальный фальшивый парень — все эти маски сгорели за долю секунды, осыпавшись серым пеплом на ковер отеля. На их месте осталась лишь чистая, концентрированная, смертоносная ярость. Она не была обжигающе горячей. Она не требовала кричать, бить кулаками в стену или размахивать руками. Нет, ярость Чонгука была абсолютно ледяной. Это был тот вид гнева, от которого замерзает кровь в жилах, а воздух вокруг становится густым и тяжелым, как перед разрушительным цунами. Чонгук не закричал. Он даже не изменился в лице. Лишь его зрачки расширились настолько, что почти поглотили радужку, превратив глаза в две черные, бездонные воронки, а дыхание замедлилось до пугающе ровного, нечеловеческого ритма. Соджин, услышав звук упавшего стакана, обернулся. Его губы всё еще кривились в самодовольной ухмылке, а в глазах плескалось чувство абсолютного превосходства. Он посмотрел на Чонгука и, совершенно не осознавая, что именно он только что разбудил, лениво сунул руки в карманы брюк. — А, спасатель вернулся, — процедил Соджин с нарочитой ленцой, кивнув в сторону сжавшегося на полу Чимина. — Забирай свое сокровище. Он опять сломался. Я же говорил тебе, он просто жалкий… Соджин не успел договорить. Он даже не успел моргнуть. Пространство между ними, казалось, просто схлопнулось. Чонгук преодолел эти несколько метров с пугающей, хищной скоростью, не издав ни единого звука. Его движения были лишены суеты, они были выверены до миллиметра, как бросок кобры. Соджин успел лишь инстинктивно дернуться назад, когда правая рука Чонгука — тяжелая, как кувалда, и безжалостная, как стальной капкан, — сомкнулась на его горле. Сила удара была чудовищной. Чонгук сгреб дорогой шелк рубашки вместе с плотью и швырнул Соджина спиной вперед с такой яростью, что, когда тот врезался в стену, с потолка посыпалась мелкая штукатурка, а настенное бра жалобно звякнуло хрустальными подвесками. Воздух со свистом выбило из легких Соджина. Его затылок с глухим стуком ударился о деревянные панели. Но Чонгук на этом не остановился. Рыча от неконтролируемого бешенства, он сделал шаг вперед и поднял руку выше. Носки идеальных лакированных туфель Соджина оторвались от пола. Чонгук буквально вздернул его на стену, удерживая одной рукой, словно тот был тряпичной куклой, а не взрослым мужчиной. Паника. Животный, первобытный ужас мгновенно затопил глаза Соджина. Его руки инстинктивно вцепились в железное запястье Чонгука, ногти тщетно заскребли по татуированной коже, пытаясь ослабить хватку, но всё равно что пытаться разжать тиски голыми пальцами. Хватка Чонгука была железобетонной. Он сжимал горло Соджина так, что побелели костяшки, пережимая сонную артерию ровно настолько, чтобы тот мог издавать лишь жалкие, задушенные хрипы, но не мог позвать на помощь. — К-кх… — Соджин судорожно забил ногами по воздуху, его глаза начали вылезать из орбит. Лицо, еще минуту назад излучавшее высокомерие, стремительно наливалось багровым цветом. Чонгук навис над ним. Его лицо находилось в нескольких сантиметрах от лица Соджина, и от этого контраста можно было сойти с ума. В то время как Соджин задыхался, корчился и цеплялся за жизнь, Чонгук был абсолютно спокоен. Его дыхание было ровным, а в черных глазах не было ни капли жалости, ни тени сомнения — только арктический холод и обещание долгой, мучительной смерти. Температура в коридоре, казалось, упала ниже нуля. — Ты. Смеешь. Открывать. Свой грязный рот, — голос Чонгука не был громким. Он упал до вибрирующего, инфернального шепота, который пробирал до самых костей, забираясь под кожу, словно ледяные иглы. Он чеканил каждое слово, и с каждым словом его пальцы на горле Соджина сжимались всё сильнее. — Ты смеешь дышать с ним одним воздухом? — П-пу… пусти… — прохрипел Соджин, пуская слюни, его глаза закатились. — Я собирал его по кускам три года, — процедил Чонгук, и в его голосе прорвалась такая концентрированная боль и ненависть, что стены коридора должны были почернеть. — Три гребаных года я сидел с ним на полу, пока он кричал во сне из-за того, что ты с ним сделал. Я вытирал его слезы. Я учил его заново улыбаться. А ты думаешь, что можешь просто подойти и снова растоптать его своими грязными ботинками? Чонгук с силой встряхнул его, снова впечатав затылком в стену. Соджин тихо, жалко заскулил. Его сопротивление слабело, руки безвольно соскользнули с предплечья Чонгука. — Ты называешь его жалким? — Чонгук оскалился, обнажив зубы, и теперь он действительно был похож на монстра. — Посмотри на себя. Посмотри, как ты сейчас висишь и скулишь. Ты — слизь. Ты паразит, который питался его светом, потому что внутри тебя — гниющая, черная пустота. Сзади, в нескольких метрах от них, раздался судорожный, прерывистый вдох. Чимин поднял голову. Сквозь пелену слез, с красными, опухшими глазами, он смотрел на разворачивающуюся перед ним сцену, не в силах пошевелиться или произнести ни слова. Он никогда не видел Чонгука таким. Его лучший друг, его мягкий, заботливый Чонгук, который всегда боялся даже случайно причинить ему боль, сейчас превратился в оружие массового поражения. От него исходила такая темная, пугающая аура, что инстинкт самосохранения кричал Чимину бежать. Но Чимин не чувствовал страха перед ним. Смотря на то, как широкая спина Чонгука заслоняет его от обидчика, как напряжены его мышцы, как он буквально готов убить за него, Чимин вдруг почувствовал нечто совершенно иное. Трепет. Благоговение. И какое-то извращенное, глубокое чувство абсолютной, первобытной защищенности. Слова Соджина, которые еще минуту назад отравляли его кровь, вдруг потеряли свой вес. «Он с тобой из жалости». Никто не будет убивать из жалости. Никто не будет смотреть на обидчика с такой запредельной, собственнической яростью из чувства дружеского долга. То, что сейчас делал Чонгук, то безумие, которое рвалось из него наружу, было продиктовано совершенно другим чувством. Куда более глубоким. Куда более страшным в своей силе. Чонгук не играл. Тормоза были сорваны окончательно, и машина летела в пропасть на полной скорости. — Я убью тебя, — абсолютно будничным, спокойным тоном произнес Чонгук, глядя в стекленеющие глаза Соджина. — Я сломаю тебе каждую кость. Я вырву твой язык, чтобы ты больше никогда не смел произносить его имя. Он чуть ослабил хватку, позволяя Соджину сделать крошечный, свистящий вдох, только для того, чтобы тот мог оставаться в сознании и слышать его. — Если ты думал, что я здесь для того, чтобы просто подержать его за руку — ты ошибся, мразь. Он — мой. Каждая его слезинка, каждый его страх — это мое дело. И если ты заставишь его пролить хотя бы еще одну слезу, я клянусь всем, что у меня есть, я превращу твою жизнь в такой ад, что ты будешь умолять меня о смерти. Чонгук наклонился к самому уху Соджина. Его дыхание обжигало чужую кожу морозом. — Ты понял меня, ничтожество? — прошипел Чонгук. Соджин, синий, задыхающийся, с размазанной по лицу слюной и слезами, судорожно закивал, не в силах даже издать звук. Вся его спесь, всё его величие были уничтожены, стерты в порошок за жалкие тридцать секунд. Он осознал, что стоит на пороге смерти, и этот человек напротив него не остановится ни перед чем. Чонгук с брезгливостью скривил губы. Он смотрел на бывшего своего возлюбленного, как на кусок грязи, прилипший к подошве. Резким, пренебрежительным движением Чонгук разжал пальцы. Соджин мешком рухнул на ковер. Он упал на четвереньки, жадно, со свистом заглатывая воздух, кашляя и давясь собственной слюной. Его била крупная дрожь, он держался за красное, саднящее горло, на котором уже начали проступать синяки в форме чужих пальцев. Чонгук медленно выпрямился. Он поправил манжеты своей белоснежной рубашки, брезгливо стряхнув невидимую пылинку, словно контакт с этим человеком испачкал его. Его дыхание оставалось пугающе ровным. — А теперь, — голос Чонгука, громкий и хлесткий, разрезал тишину коридора, заставляя Соджина вздрогнуть и сжаться в комок, — вставай. Соджин, давясь кашлем, в ужасе поднял на него глаза, полные слез. — Вставай, я сказал, — Чонгук сделал шаг к нему, и Соджин в панике отполз назад, упираясь спиной в стену. — Ты думал, что можешь издеваться над ним в темном углу, как крыса? Нет. Ты ответишь за свои слова. И ты сделаешь это так, чтобы он запомнил. Чонгук не дал ему времени на раздумья. Он схватил Соджина за шиворот пиджака, заставив того скуляще подняться на ноги. В глазах Чонгука снова вспыхнул тот самый смертоносный огонь. Он не собирался отпускать его просто так. Того, что произошло в коридоре, было недостаточно. Чонгук повернул голову. Его взгляд — всё еще темный, дикий, тяжелый — встретился с заплаканными, расширенными глазами Чимина, который так и сидел на полу, прижимая к груди края черного пиджака. При виде слез на щеках Чимина мышца на скуле Чонгука дрогнула. Ярость в его глазах на долю секунды сменилась такой болезненной, отчаянной нежностью, что у Чимина перехватило дыхание. — Подожди меня здесь, ангел, — хрипло, но бесконечно мягко произнес Чонгук, обращаясь к Чимину. Слово «ангел» сорвалось с его губ естественно, как молитва. — Я вернусь через минуту. Мне нужно вынести мусор. С этими словами Чонгук жестко дернул Соджина на себя, развернулся и, не обращая внимания на жалкие попытки того сопротивляться, поволок его по коридору. Прямо туда, откуда доносился свет и музыка. Прямо в банкетный зал, полный гостей. Чимин остался сидеть на полу, оглушенный тишиной. Сердце в его груди билось так сильно, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Он смотрел в пустоту коридора, и в его голове, перекрывая все страхи и сомнения, пульсировала только одна мысль. Это была не игра. Чонгук любил его. И эта любовь была готова сжечь мир дотла.