Искусство собирать осколки

Оставаться в пустом, слабо освещенном коридоре было физически невыносимо. Тишина, наступившая после ухода Чонгука, не успокаивала — она звенела в ушах, давила на барабанные перепонки, пульсировала в такт бешено бьющемуся сердцу. Чимин сидел на полу, судорожно сжимая лацканы черного пиджака, который всё еще хранил запах бергамота. В его голове царил абсолютный хаос, но сквозь эту бурю мыслей, сквозь остатки страха и горечи, пробивался один ослепительно яркий луч осознания. Тот первобытный, смертоносный гнев, который он только что видел в глазах своего лучшего друга… его нельзя было сыграть. Его нельзя было выдавить из себя из вежливости или чувства долга. Человек не превращается в чудовище ради того, кого просто жалеет. Чонгук пошел туда один. Из-за него. Ради него. Чимин сглотнул вязкий ком в горле. Внезапный, мощный прилив адреналина заставил его опереться дрожащими руками о стену и подняться на ноги. Ноги слушались плохо, колени подрагивали, но какая-то неведомая сила, сплетенная из отчаяния и внезапно вспыхнувшей, жгучей надежды, толкала его вперед. Он не мог прятаться здесь, пока Чонгук там, в зале, уничтожает его прошлое. Он должен быть рядом. Чимин сделал глубокий вдох, стиснул зубы и, путаясь в полах слишком большого для него пиджака, направился к дверям банкетного зала. Когда он приблизился к открытым створкам, то понял, что что-то не так. Зал, который еще десять минут назад гудел от сотен голосов, смеха и звона бокалов, был погружен в мертвую, звенящую тишину. Джазовый ансамбль не играл. Никто не разговаривал. Воздух был настолько наэлектризован, что казалось, от одного неосторожного движения посыплются искры. Чимин остановился в тени дверного проема, вцепившись пальцами в деревянный косяк. Толпа гостей расступилась, образовав широкий круг в самом центре зала, прямо под гигантской хрустальной люстрой. Все взгляды были прикованы к двум фигурам. Чонгук стоял спиной к дверям, широко расставив ноги, олицетворяя собой чистую, неконтролируемую угрозу. Его левая рука была железной хваткой вцеплена в воротник некогда безупречного темно-синего костюма Соджина. Соджин стоял перед ним на коленях. Его лицо, залитое потом и пятнами багрового румянца, исказилось от ужаса и унижения. Он тяжело, со свистом хватал ртом воздух, прижимая дрожащую руку к шее, на которой уже отчетливо проступали красные следы от пальцев Чонгука. Его идеальная укладка растрепалась, галстук сбился набок. От лощеного, самоуверенного светского льва не осталось и следа — сейчас это было лишь жалкое, загнанное в угол существо. — Посмотрите на него, — голос Чонгука разрезал тишину зала, как удар хлыста. Он не кричал, но его низкий, рокочущий баритон разносился под самыми сводами, впечатываясь в сознание каждого присутствующего. В нем звучала арктическая стужа и власть человека, который привык забирать всё. Гости вздрогнули. Кто-то ахнул, прикрыв рот рукой. Ли Суджин, стоявшая в первом ряду, в ужасе прижала к груди бокал. Никто не смел вмешаться. Аура, исходящая от Чонгука, парализовала волю. — Посмотрите на человека, который считает себя вправе судить других, — с убийственным, ледяным презрением продолжил Чонгук. Он дернул Соджина за воротник, заставляя того поднять голову и посмотреть в глаза толпе. Соджин тихо, жалко заскулил, пытаясь отвернуться, но хватка была безжалостной. — Человека, который подстерегает людей в темных коридорах, чтобы самоутвердиться за счет чужой боли. Который бьет в спину, потому что слишком труслив, чтобы смотреть в лицо равным. Чонгук смотрел на толпу, и его взгляд был подобен лезвию бритвы. Он вытаскивал грязное белье Соджина на всеобщее обозрение, распинал его эго перед людьми, чье мнение было для того смыслом жизни. — Чхве Соджин — не более чем паразит, питающийся чужими комплексами, потому что сам внутри абсолютно пуст. Он ломает тех, кто ярче и талантливее его, просто из зависти. И сегодня он попытался сделать это снова. Чонгук перевел взгляд вниз, на скулящего Соджина, и его лицо исказилось от нескрываемого отвращения. — Но ты ошибся. Ты выбрал не ту цель. И ты забыл, что теперь за его спиной стою я. Резким, брезгливым движением Чонгук разжал пальцы. Соджин рухнул на блестящий паркет, ударившись ладонями о пол. Он тяжело дышал, глядя в пол, раздавленный, уничтоженный, лишенный всякого достоинства в глазах своих коллег и знакомых. Его репутация только что сгорела дотла. — Если я еще раз услышу твое имя рядом с именем Пак Чимина, — произнес Чонгук с такой холодной, криминальной угрозой, что даже у случайных зрителей по спине пробежал мороз, — если ты хотя бы посмотришь в его сторону, я обещаю тебе: этот вечер покажется тебе самой невинной шуткой в твоей никчемной жизни. А теперь убирайся отсюда. Вон. Слово прозвучало как выстрел. Соджин, пошатываясь и спотыкаясь о собственные ноги, вскочил. Он не смел поднять глаз ни на Чонгука, ни на шокированную толпу. Жалко сутулясь, он буквально бросился прочь из круга, протискиваясь сквозь людей, направляясь к черному ходу, лишь бы исчезнуть, лишь бы спастись от этого публичного линчевания. В зале повисла мертвая тишина. Люди боялись пошевелиться. Чонгук стоял в центре зала, тяжело дыша. Его грудная клетка резко вздымалась и опускалась под белоснежной рубашкой. Сбросив адреналин, он медленно прикрыл глаза, пытаясь взять под контроль рвущегося наружу зверя. Мышцы на его спине бугрились от напряжения. А затем он открыл глаза и медленно повернул голову к дверям. Их взгляды встретились. Чимин стоял на пороге, бледный, как призрак. Его волосы растрепались, глаза покраснели от слез, а в огромном черном пиджаке Чонгука он казался таким хрупким, что сердце сжималось. Но он больше не прятался. Он смотрел прямо на Чонгука, и в его расширенных, влажных глазах плескался целый океан эмоций: шок, благоговение, трепет и какая-то отчаянная, болезненная нежность. Толпа, проследив за взглядом Чонгука, расступилась, образуя живой коридор между ними. Чонгук не колебался ни секунды. Ледяной монстр, который только что распял Соджина, исчез. Лицо Чонгука мгновенно преобразилось. В его темных глазах вспыхнуло что-то настолько горячее, голодное и глубокое, что у Чимина перехватило дыхание. Чонгук двинулся вперед. Его шаги были тяжелыми, стремительными, хищными. Он не замечал ни сотен глаз, устремленных на них, ни шепота, ни света люстр. Для него сейчас существовал только один человек во всей вселенной. Чимин не мог сдвинуться с места. Его ноги приросли к полу. Он смотрел, как Чонгук надвигается на него, словно неотвратимая стихия, и чувствовал, как внутри него рушатся последние барьеры. Чонгук остановился вплотную, вторгаясь в его личное пространство так резко, что Чимин инстинктивно втянул воздух. От Чонгука исходил жар, терпкий запах бергамота и адреналина. Он посмотрел на заплаканное лицо Чимина. Его взгляд скользнул по влажным ресницам, по покрасневшему кончику носа, по приоткрытым, дрожащим губам. В глазах Чонгука плескалась невыносимая мука от того, что он позволил этому случиться, что не уберег, не защитил раньше. — Чонгук… — едва слышно, сорванным шепотом выдохнул Чимин. Он хотел сказать спасибо. Хотел извиниться за то, что втянул его в это. Хотел спросить, зачем он зашел так далеко. Но ни одно из этих слов не успело сорваться с его губ. Чонгук не собирался больше разговаривать. Он устал от слов. Он устал от лжи, устал от ролей, устал от того, что должен сдерживать себя, пока другие причиняют боль тому, кто является для него смыслом жизни. Ему нужно было доказать. Всем этим людям, пялящимся на них. Тому ублюдку, который, возможно, всё еще смотрел из тени коридора. Но самое главное — ему нужно было доказать самому Чимину. Выжечь из его сознания каждую ядовитую мысль, каждую каплю неуверенности, вбитую чужими словами. Показать ему, чьим он является на самом деле. Не фальшивкой. Не одолжением. Не проектом из жалости. А абсолютным, непоколебимым центром чужой вселенной. Чонгук резко вскинул руки и обхватил лицо Чимина своими большими, горячими ладонями. Его большие пальцы грубо, но с отчаянной нежностью стерли влажные дорожки от слез на бледных щеках. Чимин судорожно вздохнул, широко распахнув глаза. А в следующую секунду Чонгук наклонился и впился в его губы. Это не было похоже на легкое касание или театральный поцелуй для публики. Это было столкновение. Это был взрыв сверхновой. Чонгук целовал его с такой первобытной, сокрушительной силой, с таким отчаянным голодом, словно Чимин был кислородом, а он задыхался последние несколько лет. Из горла Чонгука вырвался низкий, рокочущий стон, полный многолетней, запертой боли, взаимного томления и невыносимого желания. Он целовал грубо, властно, сминая мягкие губы Чимина, требуя полной капитуляции. Его руки скользнули с лица Чимина на его затылок, зарываясь в пепельные волосы, притягивая его к себе так близко, что между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Мир для Чимина просто перестал существовать. Зал, толпа, Соджин, страхи, комплексы — всё это сгорело в белом пламени этого поцелуя. Реальность сузилась до вкуса мяты и терпкого вина на губах Чонгука, до обжигающего жара его тела, до тяжести его рук на своем затылке. Ударная волна этого поцелуя выбила весь воздух из легких Чимина. В первые доли секунды он стоял в шоке, оцепенев, ослепленный яркостью собственных чувств. Но когда язык Чонгука властно, собственнически скользнул по его нижней губе, требуя доступа, тормоза в голове Чимина сорвало окончательно. Жалость? Никто в здравом уме не целует так из жалости. Так целуют, когда сходят с ума. Так целуют, когда хотят заклеймить душу. И Чимин ответил. Он издал тихий, всхлипывающий стон прямо в губы Чонгука и, поднявшись на мыски, подался вперед. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, судорожно вцепились в белоснежную рубашку на груди Чонгука, комкая идеальную ткань. Он открылся навстречу этому напору, сплетая свой язык с чужим, отвечая на поцелуй с такой же отчаянной, голодной потребностью. Искра, которую они так старательно игнорировали всё это время, превратилась в лесной пожар. Они целовались так, словно завтрашний день никогда не наступит. Мокро, жарко, бесстыдно. Чонгук изменил угол поцелуя, проникая еще глубже, задыхаясь от вкуса Чимина, от того, как тот отзывается на каждое его движение, как дрожит в его руках. Его левая рука скользнула с затылка Чимина вниз, на талию, под ткань пиджака, с силой вжимая хрупкое тело в свою каменную грудь, показывая всем, показывая Вселенной — мое. Толпа вокруг замерла в оцепенении. Кто-то отвернулся, краснея, кто-то смотрел во все глаза, не в силах оторваться от этого зрелища, полного звенящей, почти болезненной интимности. Но им было плевать. Когда легкие начали гореть от нехватки кислорода, Чонгук нехотя, мучительно медленно оторвался от губ Чимина. Их дыхания смешались в одно прерывистое, тяжелое марево. Чонгук не отстранился. Он прижался своим лбом ко лбу Чимина, закрыв глаза. Его грудь тяжело вздымалась, а руки продолжали крепко, как тиски, сжимать талию Чимина. Чимин стоял с закрытыми глазами, не в силах стоять самостоятельно. Если бы Чонгук не держал его, он бы рухнул на пол. Его губы горели огнем, припухшие и влажные. В голове было абсолютно пусто. Только пульсирующее, ослепительное чувство, от которого хотелось одновременно смеяться и плакать. — Пойдем домой, — хрипло, сорванным шепотом произнес Чонгук. Он открыл глаза. В них больше не было ярости. Только бездонная, черная глубина, в которой Чимин утонул без остатка. Чонгук не стал дожидаться ответа. Он перехватил руку Чимина, сплетая их пальцы в крепкий замок — так, что костяшки побелели, — и, развернувшись, повел его прочь из зала, оставляя за спиной потрясенную толпу, разбитое прошлое и иллюзию, которая только что сгорела дотла, уступив место пугающей, но такой желанной реальности.