Искусство собирать осколки

Семьдесят два часа. Именно столько времени прошло с того момента, как закрылась дверца черного автомобиля, отрезав Чимина от единственного источника тепла в его жизни. Семьдесят два часа, которые слились в один бесконечный, вязкий, серый кошмар, лишенный счета дням и ночам. Квартира Чимина, некогда бывшая его уютной крепостью, превратилась в склеп. Плотные шторы были задернуты, не пропуская ни луча солнца, ни света уличных фонарей. Воздух застоялся, пропитавшись запахом остывшего кофе, нетронутой еды и глубокой, разъедающей тоски. Чимин сидел на полу в спальне, прислонившись спиной к краю кровати. Он был одет всё в тот же выцветший кашемировый свитер, но поверх него, словно защитный кокон, был накинут огромный черный пиджак Чонгука. Чимин не снимал его все эти три дня. Он спал в нем, свернувшись калачиком поверх неразобранной постели, он ходил в нем по пустой квартире, он кутался в него, когда приступы дрожи скручивали тело. Запах бергамота и черного перца почти выветрился, оставив лишь призрачный, фантомный след, и Чимин утыкался носом в лацкан, отчаянно пытаясь удержать эти крупицы чужого присутствия. Рядом с ним на ковре тускло светился экран телефона. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала…» Этот механический, бездушный голос женщины-оператора стал саундтреком его агонии. Чимин звонил. Десять, двадцать, тридцать раз. Сначала с надеждой, потом с нарастающей паникой, а теперь — с глухим, болезненным отчаянием. Звонки оставались без ответа. Сообщения висели с одной серой галочкой «Отправлено». Чонгук исчез. Человек, который на протяжении трех лет писал ему каждое утро, чтобы спросить, поел ли он; человек, который приезжал по первому зову среди ночи; человек, который был его абсолютной константой — просто вычеркнул его из своей жизни. Тишина, стоявшая в квартире, была не просто отсутствием звука. Она была осязаемой. Она давила на плечи бетонной плитой, ломала ребра, выдавливала из легких остатки кислорода. — Пожалуйста… — прошептал Чимин в пустоту, глядя на темный экран телефона. Голос был сорван от беззвучных рыданий в подушку. — Просто скажи, что ненавидишь меня. Просто скажи это, но не молчи. Он раз за разом, словно одержимый, прокручивал в голове события того вечера. Пленка памяти была затерта до дыр, но каждый кадр всё равно обжигал мозг раскаленным железом. В первый день он верил словам Соджина. Яд бывшего всё еще циркулировал в крови. Чимин убеждал себя, что Чонгук молчит, потому что устал. Потому что спектакль окончен, и актер с отвращением смывает с себя грим, проклиная ту минуту, когда согласился играть в любовь со сломанным, жалким невротиком. Поцелуй казался Чимину лишь апогеем этой жалости — актом милосердия, брошенным ему, как кость изголодавшейся собаке, чтобы заткнуть рот Соджину и публике. Но на второй день, когда шок начал отступать, уступая место изматывающему психоанализу, стройная башня из комплексов дала трещину. Память тела оказалась честнее израненного разума. Чимин закрывал глаза, и перед ним с пугающей четкостью вспыхивал балкон. Темнота. Холодный ветер. И Чонгук, снимающий с себя пиджак, чтобы согреть его. Чимин вспомнил его взгляд. Тот тяжелый, гипнотический взгляд, скользящий по его губам. Разве так смотрят из жалости? Разве жалея, человек нарушает личные границы, склоняется так близко, что их дыхания смешиваются? Разве из чувства долга говорят: «Я никогда не вру, когда дело касается тебя»? Нет. В том взгляде на балконе не было ни капли актерской игры. Там было первобытное, сжигающее всё на своем пути желание. Чонгук хотел его поцеловать. Не для публики — на балконе не было ни души. Не для Соджина — тот был где-то в зале. Чонгук хотел поцеловать его для себя. А потом коридор. Чимин до боли стиснул лацканы пиджака, чувствуя, как по спине бегут мурашки при одном лишь воспоминании. Чонгук, вздергивающий Соджина на стену. Его лицо — пугающее, смертоносное, лишенное всякой человечности. Его рык: «Он — мой». Слова Соджина о том, что Чонгук воспринимает его как «проект по спасению», рассыпались в пыль под тяжестью этого воспоминания. Люди не убивают ради благотворительности. Люди не теряют контроль, не рискуют своей свободой и репутацией, не превращаются в чудовищ из-за тех, к кому испытывают лишь дружеское снисхождение. Чонгук в тот момент был готов сломать Соджину шею. И в его ярости сквозила такая собственническая, дикая одержимость, что ее невозможно было подделать. И, наконец, кульминация. Поцелуй под хрустальной люстрой. Чимин прижал подрагивающие пальцы к своим губам. Фантомный жар чужого рта всё еще клеймил его кожу. Если бы это был театральный поцелуй для зрителей, он был бы поверхностным. Постановочным. Но то, что сделал Чонгук… это было похоже на падение метеорита. Это был стон человека, умирающего от жажды, который наконец дорвался до воды. В том, как отчаянно Чонгук сминал его губы, как грубо и властно зарывался пальцами в его волосы, как вжимал его в себя, не было ни капли фальши. Это был поцелуй, пропитанный годами молчания, подавленной ревности и сводящей с ума, всепоглощающей любви. Озарение ударило Чимина с силой физического толчка. Воздух со свистом вырвался из его легких. Он распахнул глаза, невидящим взглядом уставившись в стену напротив. Чонгук не играл. Он никогда не играл. Каждое его касание, каждый собственнический жест на том вечере, каждое слово защиты — всё это было правдой. Чонгук был влюблен в него. Влюблен глубоко, безнадежно и, судя по всему, очень давно. Он скрывал это за маской идеального друга, боясь спугнуть, боясь разрушить их хрупкий мир. Он согласился на эту садистскую роль «фальшивого парня» только ради того, чтобы уберечь Чимина от боли, зная, что ему придется собственными руками строить иллюзию того, о чем он мечтал в реальности. — Боже мой… — выдохнул Чимин. Из глаз хлынули новые слезы, но на этот раз это были слезы кристально чистого, болезненного прозрения. — Что же я наделал… Он вспомнил свое поведение в машине. Свое молчание. То, как он выскочил из салона, словно ошпаренный, бросив лишь сухое, нелепое «спасибо за то, что подыграл». «Он подумал, что я отвергаю его, — с ужасом осознал Чимин. — Он решил, что я всё еще считаю это игрой. Что он напугал меня своим поцелуем. Что я сбежал от него». Вот почему Чонгук молчит. Он не презирает Чимина. Он ненавидит себя. Он заперся в своей собственной агонии, уверенный в том, что сорвался, выдал свои чувства и разрушил единственное, что у них было — дружбу. Сердце Чимина сжалось так сильно, что стало больно дышать. Осознание чужой боли, боли человека, который был для него всем, пронзило его насквозь. Но за этим осознанием пришло другое. Куда более страшное, масштабное и меняющее всё. Чимин медленно опустил руки на колени. Его тело перестало дрожать. В абсолютной тишине квартиры он наконец-то позволил себе посмотреть в зеркало собственной души, снять все защиты и ответить на один-единственный вопрос: почему он ответил на тот поцелуй? Почему в тот момент, когда губы Чонгука накрыли его собственные, весь мир перестал существовать? Почему он не оттолкнул его? Почему он застонал, почему вцепился в его рубашку, отвечая с таким же голодным, отчаянным исступлением? И почему сейчас, сидя в темноте, он сходит с ума не от страха потерять друга, а от физической, ломающей кости потребности почувствовать эти губы снова? Ответ был всегда здесь. На поверхности. Просто Чимин был слишком слеп, слишком травмирован Соджином, слишком напуган, чтобы его увидеть. Он попросил Чонгука стать его фальшивым парнем не только потому, что искал в нем «щит». Подсознательно, в самых темных уголках своего разума, он хотел, чтобы Чонгук был его парнем. Он хотел иметь легальное право держать его за руку. Хотел чувствовать тяжесть его ладони на своей талии. Хотел, чтобы все смотрели на них и знали: они принадлежат друг другу. Чимин любил его. Он любил Чонгука до потери пульса. До потемнения в глазах. До невозможности сделать вдох, когда тот не отвечает на звонки. Это не была привычка. Это не была благодарность жертвы своему спасителю. Это была абсолютная, чистая, зрелая любовь к мужчине, который раз за разом доказывал, что достоин всего мира. Чонгук был его воздухом. Его гравитацией. Его домом. И Чимин понял, что умирает без него. Это осознание обрушилось на него, как очищающий водопад. Вся ложь, все комплексы, страхи, навязанные прошлым, были смыты этой простой, непреложной истиной. Он любит Чон Чонгука. А Чон Чонгук любит его. И прямо сейчас они оба сидят по разным углам этого города и уничтожают себя, потому что боятся сказать правду. — Хватит, — хрипло, но твердо произнес Чимин. Он резко поднялся на ноги. От резкого движения и долгого голодания перед глазами поплыли черные мушки, комната качнулась, но Чимин удержал равновесие, вцепившись рукой в край комода. Больше никаких пряток. Больше никаких «фальшивых отношений» и масок «лучших друзей». Если Чонгук считает, что всё разрушил — Чимин поедет и докажет ему обратное. Если Чонгук боится — Чимин сделает первый шаг. Три года Чонгук боролся за него, собирал его по осколкам, защищал от монстров под кроватью и монстров в реальности. Пришло время Чимину бороться за них. Он включил свет, жмурясь от резкой вспышки, и посмотрел на свое отражение в зеркале. Бледный, с синяками под покрасневшими глазами, с растрепанными волосами — он выглядел ужасно. Но в его глазах больше не было того затравленного страха, который жил там годами. Там горела решимость. Чимин не стал переодеваться. Он лишь глубже закутался в черный пиджак Чонгука, который теперь казался не броней от внешнего мира, а флагом, под которым он идет в наступление. Он схватил с тумбочки ключи от квартиры, сунул в карман телефон, который так и не ожил, и решительно направился к выходу. Время мучительного молчания истекло. Пришло время разрушать стены.