Искусство собирать осколки

Такси мчалось по пустынным улицам ночного Сеула, разрезая влажную темноту светом фар. За окном проносились смазанные неоновые вывески, но Чимин не обращал на них никакого внимания. Он сидел на заднем сиденье, сжавшись в комок и до побеления костяшек вцепившись в края черного пиджака. Сердце билось где-то в горле, отбивая сумасшедший, рваный ритм. Страх, липкий и холодный, всё еще пытался запустить свои когти ему в спину. Голоса из прошлого шептали: «А вдруг ты ошибся? Вдруг Соджин был прав, и ты сейчас просто выставишь себя на посмешище? Вдруг Чонгук действительно просто жалеет тебя?» Но каждый раз, когда этот ядовитый шепот становился слишком громким, Чимин закрывал глаза и вспоминал тот поцелуй. Он вспоминал тяжесть чужих рук на своей талии, обжигающий вкус мяты и тот отчаянный, собственнический рык, который сорвался с губ Чонгука. «Нет, — твердо говорил себе Чимин, заставляя себя дышать ровно. — Это не было ошибкой. Это не было игрой. Я иду за своим». Когда машина затормозила у знакомого элитного жилого комплекса, Чимин расплатился дрожащими руками и выскочил на улицу. Охранник в холле, узнав частого гостя, лишь молча кивнул, пропуская его к лифтам. Кабина бесшумно скользила вверх. Цифры на табло сменяли друг друга: пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… С каждым этажом воздух в легких Чимина становился всё плотнее. Он смотрел на свое искаженное отражение в металлических дверях лифта. В этом огромном чужом пиджаке, с растрепанными светлыми волосами и тенями под покрасневшими глазами он выглядел измученным, но в его взгляде горела такая отчаянная, болезненная решимость, которой он не видел в себе уже много лет. Лифт остановился с мелодичным звоном. Двадцатый этаж. Чимин вышел в длинный, идеально освещенный коридор. До знакомой черной двери с матовым номером «2004» было всего десять шагов, но они казались ему самым длинным марафоном в жизни. Он подошел вплотную. Замер. Прислушался. За толстой дубовой дверью стояла абсолютная, мертвая тишина. Чимин поднял руку. Пальцы дрожали так сильно, что он едва не промахнулся мимо кнопки звонка. Короткое нажатие. Тихий, приглушенный перезвон раздался где-то в глубине квартиры. Секунды потекли с невыносимой, тягучей медлительностью. Чимин перестал дышать. Ему казалось, что стук его собственного сердца разносится по всему этажу. «А что, если он не откроет? — мелькнула паническая мысль. — Что, если он посмотрит в глазок и просто уйдет?» За дверью послышались тяжелые, шаркающие шаги. Щелкнул замок. Дверная ручка медленно поползла вниз. Когда дверь приоткрылась, свет из коридора упал на лицо человека, стоявшего на пороге, и у Чимина внутри всё болезненно оборвалось. Это был Чонгук, но одновременно… не он. Куда делся тот ледяной, безупречный хищник в идеальном костюме? Куда делся тот альфа-самец, который одним взглядом мог поставить на колени целый зал? Перед Чимином стоял измотанный, разбитый человек. Чонгук был одет в простые серые спортивные штаны и мятую черную футболку. Его волосы были спутаны, словно он раз за разом в отчаянии пропускал через них пальцы. Кожа казалась нездорово бледной, а под глазами залегли такие глубокие, темные тени, будто он не спал все эти три дня. Но хуже всего был его взгляд. В глазах Чонгука, которые всегда смотрели на Чимина с непоколебимой уверенностью и теплом, сейчас плескалась чистая, неприкрытая паника. Увидев, кто стоит на пороге, Чонгук буквально оцепенел. Его расширенные зрачки метнулись по лицу Чимина, затем скользнули ниже, наткнувшись на свой собственный черный пиджак, в который тот был укутан, и кадык на шее Чонгука судорожно дернулся. — Чимин? — его голос прозвучал как наждачная бумага — хриплый, сорванный, едва узнаваемый. Чонгук инстинктивно сделал шаг назад, отступая в полумрак квартиры, словно Чимин был призраком, который пришел его карать. Эта дистанция, этот неосознанный жест отторжения резанул Чимина по сердцу хуже ножа. — Что ты… почему ты здесь? Два часа ночи, — сбивчиво заговорил Чонгук, избегая смотреть ему в глаза. Его взгляд заметался по коридору. Он тяжело сглотнул, и Чимин увидел, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в дверной косяк. Чимин открыл рот, чтобы сказать «Я пришел к тебе», но не успел издать ни звука. Защитные механизмы Чонгука сработали мгновенно. Он не мог вынести этого молчания. Он не мог вынести вида заплаканного, бледного Чимина в своей одежде. Чувство вины, которое сжирало его все эти дни, прорвало плотину, и Чонгук начал говорить. Вернее, оправдываться. Лихорадочно, отчаянно, натягивая на свое кровоточащее сердце ту самую маску «друга», которая трещала по швам. — Чимин-а, послушай, — голос Чонгука задрожал, он поднял свободную руку в примирительном жесте. — Тебе не нужно было приезжать. Я собирался… я собирался позвонить тебе завтра. Клянусь. Я просто… мне нужно было время. Он наконец заставил себя поднять глаза, но в них плескалась такая мука, что Чимину захотелось завыть. — Я знаю, почему ты здесь. Я знаю, что ты напуган, и я ненавижу себя за это, — слова полились из Чонгука непрерывным, болезненным потоком. — Прости меня. Слышишь? Прости меня за тот вечер. За всё. За то, что произошло в зале. Я повел себя как животное. Я просто… когда я увидел его над тобой в том коридоре, когда я услышал, что он тебе говорит, у меня просто снесло крышу. Чонгук отпустил дверной косяк и провел обеими руками по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость и стыд. — Я хотел уничтожить его. Я хотел, чтобы он и вся эта толпа навсегда запомнили, что тебя нельзя трогать. Я хотел, чтобы иллюзия была идеальной, чтобы ни один человек там не усомнился в нашей легенде. Но я заигрался. Слово «заигрался» ударило Чимина под дых. Он физически ощутил, как воздух выбило из легких. — Это был просто адреналин, Чимин, — продолжал Чонгук, и голос его звучал всё более жалко, всё более неестественно. Он врал. Он врал так отчаянно, что, казалось, сейчас сам задохнется от своей лжи. — Я… я вышел из-под контроля. Я поцеловал тебя, потому что это было нужно для спектакля, но я перегнул палку. Я не должен был делать это так… грубо. Я не должен был пользоваться твоим шоковым состоянием. Ты доверился мне, ты попросил меня быть твоим щитом, а я всё испортил. Я напугал тебя до смерти. Чонгук отступил еще на полшага назад, словно загоняя себя в угол собственной прихожей. — Пожалуйста, Чимин, — его голос сорвался на отчаянный шепот. Он смотрел на носки своих кроссовок, не в силах вынести взгляда напротив. — Давай просто забудем это. Забудем этот поцелуй. Вырежем его из памяти, как ошибку. Я клянусь, я больше никогда не перейду черту. Я никогда больше не прикоснусь к тебе так. Просто… пожалуйста, не вычеркивай меня из своей жизни. Оставь меня хотя бы своим другом. Мне большего не надо. Только не уходи. Тишина, последовавшая за этой монологом, была оглушительной. Слова Чонгука висели в воздухе, холодные, острые, как битое стекло. Для прежнего Чимина — того, который боялся собственной тени, который верил Соджину — эти слова стали бы приговором. Он бы развернулся, сгорая от стыда за свои надуманные чувства, сбежал бы в ночь и навсегда заперся в своей раковине, согласившись на эту удобную, безопасную ложь ради сохранения дружбы. Но тот Чимин умер три дня назад на балконе отеля «Сигниель». Нынешний Чимин слушал этот поток лжи, и вместо стыда и страха внутри него поднималась волна горячей, пульсирующей, отчаянной нежности и злости. Он смотрел на Чонгука. На этого огромного, сильного мужчину, который сейчас съежился под тяжестью собственной вины. Который готов был растоптать свои собственные чувства, разбить свое собственное сердце на куски, лишь бы Чимину было комфортно. Лишь бы Чимин не ушел. «Идиот. Какой же ты идиот, Чон Чонгук», — с болезненной нежностью подумал Чимин, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие слезы. Он видел, как мелко дрожат руки Чонгука. Видел, как тяжело вздымается его грудь. Видел, что каждое произнесенное им слово — это гвоздь, который он сам себе забивает в ладони. Очередная стена была воздвигнута. Чонгук построил ее за эти три дня, чтобы защитить их дружбу от своей любви. Но Чимин больше не собирался стоять за стенами. Вместо того чтобы развернуться и убежать, Чимин сделал то, чего Чонгук ожидал меньше всего. Он шагнул вперед. Он переступил порог квартиры, нарушая невидимую границу, вторгаясь в безопасное пространство, которое Чонгук так отчаянно пытался сохранить. Чонгук вздрогнул и инстинктивно отшатнулся, упираясь спиной в стену прихожей. Его глаза расширились от шока. Чимин не остановился. Он сделал еще один шаг, оказавшись в непозволительной близости, и свободной рукой захлопнул входную дверь за своей спиной. Замок щелкнул, отрезая их от всего остального мира. Пути назад больше не было. — Ч-Чимин… что ты… — пробормотал Чонгук, вжимаясь в стену. Его грудная клетка ходила ходуном. Близость Чимина, запах его шампуня, смешанный с остатками аромата на пиджаке, действовали на него как яд и противоядие одновременно. — Замолчи, — голос Чимина был тихим, но в нем звучала такая стальная, непреклонная сила, что Чонгук мгновенно осекся. Чимин поднял голову. По его щекам катились слезы, но в глазах не было ни капли слабости. В них полыхал огонь. Огонь человека, который наконец-то понял, чего он хочет, и не собирается от этого отказываться. Он подошел вплотную. Разница в их росте сейчас не имела никакого значения. Чимин поднял дрожащие руки и, вытащив их из длинных рукавов пиджака, с силой уперся раскрытыми ладонями в грудь Чонгука. Под тонкой тканью черной футболки бешено колотилось сердце. Оно билось так сильно, что отдавало в ладони Чимина ритмичными, обжигающими ударами. — Чимин, пожалуйста… — Чонгук попытался перехватить его запястья, попытался остановить это, потому что его самоконтроль, и без того висевший на волоске, трещал по швам от одного лишь прикосновения этих рук. — Я сказал, замолчи! — голос Чимина сорвался на отчаянный, надломленный крик. Он сжал ткань футболки в кулаках, притягивая Чонгука чуть на себя, заставляя его смотреть прямо ему в глаза. — Прекрати! Прекрати мне лгать, Чонгук! Чонгук замер, перестав дышать. — Это не была игра, — слезы душили Чимина, голос дрожал, но он чеканил каждое слово, разбивая фальшивую реальность вдребезги. — Не смей называть это ошибкой. Не смей обесценивать то, что было между нами в том зале. Ты не поцеловал меня из-за адреналина. И ты не защищал меня из жалости. — Ты… ты не понимаешь, — прохрипел Чонгук, отчаянно мотая головой. В его глазах стояли слезы. Защита рушилась. Кирпичи летели вниз, придавливая его к земле. — Если я скажу тебе правду, ты возненавидишь меня. Ты уйдешь. А я… я не выживу без тебя, Чимин. Я лучше буду твоим гребаным другом до конца жизни, чем потеряю тебя из-за того, что не смог удержать себя в руках. Слова прозвучали как исповедь висельника. Это было признание в абсолютной, разрушительной зависимости. Чимин судорожно всхлипнул. Его пальцы разжались, отпуская скомканную ткань футболки. Но вместо того, чтобы отстраниться, он скользнул ладонями вверх, по широкой груди, по сильным плечам, и обхватил лицо Чонгука так же, как тот обхватил его лицо три дня назад. Он почувствовал под пальцами горячую, влажную от подступивших слез кожу. Большие пальцы Чимина ласково легли на напряженные скулы Чонгука. — Посмотри на меня, — прошептал Чимин, и в его голосе теперь была только звенящая, бесконечная нежность. Чонгук сглотнул, и его темные, полные агонии глаза встретились с глазами Чимина. — Ты глупый. Какой же ты глупый, Чон Чонгук, — Чимин криво, сквозь слезы улыбнулся, поглаживая его скулы. — Как ты мог подумать, что я уйду? Как ты мог не заметить… как я ответил тебе? Чонгук шумно, прерывисто втянул воздух. Его зрачки расширились так, что затопили радужку. Весь мир вокруг них перестал существовать, сузившись до этих глаз напротив и мягких рук на его лице. — Я не сбежал от тебя из-за страха, — слова давались Чимину тяжело, но он должен был произнести их. Он должен был дать им обоим освобождение. — Я сбежал, потому что был уверен, что это ты играешь. Что ты пожалел меня. Что я выдал свои чувства, ответив на твой поцелуй так отчаянно, и что теперь ты презираешь меня за это. У Чонгука перехватило дыхание. Он смотрел на губы Чимина, из которых только что сорвалась самая невозможная, самая прекрасная правда во Вселенной, и не мог поверить своим ушам. — Ты… что? — хриплый шепот сорвался с губ Чонгука. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно, словно во сне, поднялись и легли на талию Чимина. Чимин сделал последний, крошечный шаг, стирая между ними все оставшиеся миллиметры. Он прижался всем телом к напряженному телу Чонгука. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин прямо ему в губы, чувствуя, как с этими тремя словами с его души сваливается многотонная скала. — Я так сильно люблю тебя, Чонгук. И если ты сейчас не поцелуешь меня по-настоящему… я просто умру прямо здесь. Броня треснула. Последний камень стены рухнул, подняв облако пыли. И в следующую секунду Чонгука сорвало окончательно.