Искусство собирать осколки

Звук окончательно разорвавшегося самоконтроля невозможно услышать ушами, но Чимин почувствовал его каждой клеточкой своего тела. В ту секунду, когда слова «Я люблю тебя» слетели с его губ, время в тесной прихожей сжалось до размеров одной искры, брошенной в пороховой погреб. Из груди Чонгука вырвался звук — полустон, полурык, полный такой невыносимой, многолетней муки и такого животного облегчения, что у Чимина задрожали колени. Взгляд Чонгука потемнел настолько, что радужка слилась со зрачком в две бездонные черные воронки. Он больше не сдерживался. Большие, горячие ладони Чонгука, всё еще покоящиеся на талии Чимина, внезапно сжались с такой отчаянной, собственнической силой, что Чимин тихо ахнул. В следующее мгновение Чонгук резко, одним слитным движением вдернул его на себя, отрывая от пола, и с силой впечатал спиной в прохладную стену прихожей. Удар выбил остатки воздуха из легких Чимина, но он даже не успел испугаться. Потому что губы Чонгука обрушились на него. Это не было похоже на тот поцелуй в банкетном зале. Там было заявление прав, послание толпе, слепая ярость. А здесь… здесь была чистая, обнаженная, пульсирующая потребность. Чонгук целовал его так, словно пытался вдохнуть его в себя, словно Чимин был единственным противоядием от смертельного яда, который отравлял его кровь годами. Чонгук целовал жадно, глубоко, безжалостно сминая его губы, сплетая языки в обжигающем, влажном танце. Он кусал нижнюю губу Чимина, тут же зализывая укус, дышал тяжело, прерывисто, и каждый его выдох обжигал кожу Чимина. — Чимин… мой… Боже, наконец-то… — срывающимся шепотом повторял Чонгук прямо в его губы, между судорожными поцелуями. Чимин обхватил его за шею, зарываясь дрожащими пальцами в густые, спутанные волосы. Он отвечал с таким же безумным исступлением, чувствуя, как внутри разгорается пожар, плавящий кости. Ему было мало. Миллиметров одежды между ними было слишком много. Чонгук оторвался от его губ, только чтобы спуститься поцелуями на шею. Его дыхание опалило чувствительную кожу под челюстью. — Ты хоть понимаешь? — голос Чонгука сорвался на отчаянный, болезненный крик, эхом отразившийся от стен прихожей. Он вжался лбом в изгиб шеи Чимина, тяжело, загнанно дыша. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делал всё это время? Чимин замер, чувствуя, как горячие, влажные губы Чонгука дрожат на его коже. Исповедь прорвалась наружу, сметая на своем пути остатки любых барьеров. Чонгуку нужно было выплеснуть всё, что гноилось внутри годами. — Я сходил по тебе с ума, — прохрипел Чонгук, и его руки под тяжелым пиджаком лихорадочно гладили спину Чимина, словно убеждаясь, что он реален, что он не растворится в воздухе. — С того самого дня, как мы познакомились. Я смотрел на тебя и не мог дышать. А потом появился он. Чонгук резко поднял голову. В его глазах блестели невыплаканные слезы ярости и любви. — Я ненавидел его. Я ненавидел каждую слезу, которую ты проливал из-за него, — голос Чонгука упал до смертоносного шепота, его пальцы вцепились в плечи Чимина. — Я сидел с тобой на полу, я гладил тебя по голове, когда ты плакал, а внутри меня всё кричало. Я хотел разорвать его на куски за то, что он ломает тебя. И я сгорал от ревности, Чимин. Я ненавидел себя за то, что ревную тебя даже тогда, когда тебе больно. Потому что он мог касаться тебя, а я — нет. Я мог быть только другом. Я должен был прятать свои руки в карманы, когда мне хотелось прижать тебя к себе и никогда не отпускать. Каждое слово било Чимина в самое сердце. Он видел перед собой мужчину, который добровольно годами горел в аду ради того, чтобы просто быть рядом. — Я так боялся тебя спугнуть. Я думал, что если ты узнаешь, насколько я одержим тобой, насколько я испорчен этими мыслями… ты испугаешься, — Чонгук прижался своим лбом ко лбу Чимина, зажмурившись. — Я бы умер за тебя. Я убью за тебя любого. — Чонгук… — Чимин всхлипнул, и его руки скользнули по лицу Чонгука, собирая со скул влагу. — Я здесь. Я твой. Я больше ничего не боюсь. Слова «Я твой» стали последней каплей. Чонгук издал низкий, утробный рык. Он подхватил Чимина под бедра, заставляя того обхватить его за талию ногами, и, не отрываясь от его губ, понес в спальню. Мир закружился. В темноте квартиры они ориентировались только наощупь. Чонгук врезался плечом в косяк, но даже не поморщился, его единственной целью было донести свое сокровище до кровати. Он рухнул вместе с Чимином на широкую постель, нависая сверху. Матрас прогнулся под их весом. В полумраке спальни, освещаемой лишь бледным светом луны из окна, они смотрели друг на друга, задыхаясь. Огромный черный пиджак, в котором Чимин прятался все эти три дня, внезапно стал лишним. Он был символом защиты, броней от чужих взглядов и собственных страхов. Но здесь, на этой кровати, под горящим взглядом Чонгука, Чимину больше не от чего было защищаться. Чимин потянулся к пуговицам. Его пальцы дрожали, когда он сбросил пиджак с плеч, позволяя ему тяжелым бархатным комом упасть на пол. Это был жест абсолютного доверия. Сбрасывание прошлого. Чонгук смотрел на него так, словно видел божество. Его взгляд потемнел еще сильнее. — Ты такой красивый, — прошептал Чонгук, и его татуированная рука потянулась к краю старого кашемирового свитера Чимина. — Можно? В этом вопросе, заданном после всего безумия, скрывалась та самая болезненная нежность. Чонгук был готов разорвать на нем одежду, но он всё еще спрашивал разрешения, всё еще боялся причинить дискомфорт. Чимин не ответил. Он сам схватился за край свитера и одним плавным движением стянул его через голову, оставаясь полуобнаженным. Бледная, покрытая мурашками от прохладного воздуха и возбуждения кожа слабо светилась в темноте. Чонгук шумно втянул воздух. Его большая, горячая ладонь с россыпью черных рисунков легла на грудь Чимина, прямо туда, где бешено колотилось сердце. Контраст их тел был гипнотическим: темная, грубая сила и изящная, утонченная красота. Чимин потянулся вперед и вцепился в черную футболку Чонгука, стягивая ее с широких плеч. Ему нужно было чувствовать кожу. Когда они оба оказались без одежды, скрывавшей верх, грань между ними стерлась окончательно. Чонгук навалился сверху, прижимая Чимина к простыням тяжестью своего мускулистого тела. Контакт горячей кожи с кожей вышиб из Чимина протяжный, сладкий стон. Чонгук вздрогнул от этого звука, словно от удара током. Его губы начали свое жадное, отчаянное исследование. Он целовал ключицы Чимина, спускался ниже, прикусывая нежную кожу на груди, оставляя на ней влажные, горячие следы, которые завтра превратятся в темные отметины — клейма его любви и собственничества. — Чонгук-а… — Чимин выгнулся навстречу ласкам, его пальцы впились в напряженные мышцы на спине Чонгука, оставляя царапины. Ему было не больно, ему было до одури хорошо. В этой близости была грубость — неизбежная, рожденная из долгого ожидания и голода. Чонгук сжимал бедра Чимина так сильно, что на бледной коже оставались следы его пальцев. Он властно перехватывал его запястья, вжимая их в подушку по обе стороны от головы, чтобы получить полный контроль, доказывая свою физическую доминантность. Но в каждом этом грубом жесте сквозила такая звенящая, поклоняющаяся нежность, что у Чимина наворачивались слезы. Чонгук целовал каждый сантиметр его тела так, словно стирал с него прикосновения прошлого. Он губами выжигал память о Соджине, о тех временах, когда Чимину внушали, что он непривлекателен. Под горячими, обожающими ладонями Чонгука Чимин расцветал. Он чувствовал себя самым желанным, самым драгоценным существом на планете. Когда Чонгук избавил их от остатков одежды, в комнате остался только звук сбитого дыхания и влажных поцелуев. Чимин потянул Чонгука на себя, заставляя его снова посмотреть в глаза. — Пожалуйста, — прошептал Чимин, раздвигая ноги, принимая его между своих бедер. — Сделай меня своим. Полностью. Чонгук закрыл глаза, на его скулах заходили желваки от напряжения. Он сдерживал себя изо всех сил, чтобы не причинить боль, чтобы быть осторожным, но потребность слиться воедино была сильнее инстинктов. Слияние было ослепительным. Чимин вскрикнул — то ли от секундного дискомфорта, то ли от невыносимой полноты ощущений, — и Чонгук мгновенно замер, нависая над ним, тяжело дыша. — Тише, ангел, я здесь, я держу тебя, — шептал Чонгук, покрывая лицо Чимина судорожными поцелуями, слизывая выступившие в уголках глаз слезинки. — Всё… всё хорошо, — Чимин обвил ногами талию Чонгука, прижимая его еще ближе. — Не останавливайся. Я хочу тебя. И тогда ритм задал их собственный, отчаянный танец. Это было исследование тел, которые они знали так хорошо визуально за годы дружбы, но которые теперь открывали для себя заново в совершенно ином, интимном измерении. Чонгук двигался сначала медленно, мучительно тягуче, давая Чимину привыкнуть к своим размерам, к своей силе. Но с каждым ответным толчком бедер Чимина, с каждым его хриплым стоном, срывающимся с искусанных губ, самоконтроль Чонгука истончался. Темп нарастал, становясь жестким, рваным, первобытным. Комната наполнилась звуками влажных ударов кожи о кожу, скрипом матраса и сдавленными стонами. Чонгук брал его властно, глубоко, срывая с губ Чимина бессвязные просьбы и имя, которое тот повторял как молитву. Чимин царапал его спину, вплетался пальцами в его волосы, выгибался, встречая каждый толчок, чувствуя, как его заполняют не только физически, но и эмоционально — вытесняя пустоту, выжигая страх. — Мой, — рычал Чонгук, прижимая Чимина к кровати, вбиваясь в него с силой, от которой у обоих темнело в глазах. — Только мой. Никому не отдам. — Твой… Чонгук-а, да… Они сгорали в этом пламени вместе. Взаимное томление, копившееся годами, взорвалось тысячами искр под их веками. Разрядка накрыла их почти одновременно. Чимин с криком выгнулся дугой, перед глазами вспыхнули белые круги, а тело забилось в сладких, изматывающих судорогах. За долю секунды до того, как Чонгук сорвался следом, он впился в губы Чимина глубоким, собственническим поцелуем, изливая в него свое семя с глухим, рычащим стоном. Они рухнули на скомканные, влажные от пота простыни. Чонгук придавил Чимина своим весом, пряча лицо у него на груди, пытаясь восстановить дыхание. Его огромное тело всё еще мелко подрагивало. Чимин, обессиленный, опустошенный, но абсолютно, бесконечно счастливый, слабо перебирал пальцами влажные пряди волос на затылке Чонгука. Тишина, вернувшаяся в спальню, больше не была звенящей и давящей. Она была мягкой, как бархат. Она была наполнена биением двух сердец, которые наконец-то зазвучали в унисон. Броня была разрушена навсегда. И под ее обломками они нашли то, что искали всю свою жизнь.