Хроники завтрашней любви

Я сделала все свои ходы, Ты сделал свои тоже. Больше нечего сказать. Игра сыграна.

©ABBA – The Winner Takes It All

Акира сидела на кровати, обхватив колени. Её тело все ещё ныло. Обратная техника затянула переломы, но синяки остались и продолжали красоваться на её теле, напоминая о прошедшей битве. Она была у Иейри Сёко, наследующей день после битвы. Она осмотрела её, долго водила руками над синяками, хмурилась и объяснила, что две обратные техники вошли в конфликт — та, что внутри Акиры, и та, что наложила Иейри. Они не совместимы: одна мешает другой, вторая отторгает первую. Придётся просто ждать, пока собственная техника Акиры победит. Иейри сказала, что это займёт дня три-четыре, но прошло уже пять дней, а синяки всё ещё не прошли, видимо, внутренняя борьба техник затянулась. Иейри наложила повязки, дала мазь от синяков и строго-настрого запретила тренировки на три дня. Иейри сказала, чтобы она пила больше воды, спала хотя бы восемь часов и держалась подальше от Годжо, потому что с ним вечно вляпаешься в неприятности. «Не пересекайся с ним, — предупредила врач. — Он найдёт приключение на все задницы, включая твою». Акира пила воду, спала по восемь часов и старалась не пересекаться с ним. Но Годжо, он находил её сам, правда пока без приключений. А синяки не пока всё так же не проходили. Она провела пальцами по предплечью. Синяк расползся от локтя почти до запястья — неровное пятно с рваными краями, будто кто-то разлил чернила и не успел их вытереть. В центре он был густым, почти чёрным, с фиолетовым отливом, который переходил в изумрудный к краям, а там, где кожа была тоньше, проступала желтизна. Мда, ну и жесть… Она закрыла лицо руками и заставила себя прокрутить бой заново. Первая ошибка: я не взяла меч. Даже если я поехала просто посмотреть, я должна была быть готовой ко всему. Что за поведение первокурсницы на меня нашло, это было недальновидно. Акира сжала кулак, разжала и посмотрела на свои пальцы, они продолжали дрожать. Вторая ошибка: я слишком долго разменивалась на его провокации. Аманодзяку говорил, а я развесила уши и внимательно слушала. Он показывал образ матери, и я отвлеклась. Мне надо было бить сразу, как только я поняла, где находится ядро, не нужно было вестись на его провокации. Она провела рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль. Третья ошибка: я не адаптировалась к его манере боя. Он перепрыгивал через время, уходил от ударов, а я продолжала бить туда, где он был секунду назад. Потому что я торопилась и перестала думать головой. Акира цокнула языком, и резко откинулась на подушку, и уставилась в потолок. Ну и идиотка! И в этот момент зазвонил телефон, у которого всё ещё был треснутый экран от удара об камень во время боя, она всё еще не могла его восстановить. Обратная техника брала слишком много сил. Акира взглянула на телефон и мысленно взывала, ведь звонил дядя, а значит, ближайшее время её ждет нагоняй по всем пунктам. Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. Звонок оборвался. В комнате снова стало тихо, она облегчено выдохнула. Через три секунды телефон завибрировал снова, и в этот раз более настойчиво. Акира вскочила с кровати. Прошлась по комнате — три быстрых шага к стене, разворот, три обратно. Пол под ногами казался ледяным. Она обхватила себя руками за плечи, сжала пальцами предплечья — там, где синяк, — и поморщилась от тупой, ноющей боли, а телефон всё это время не умолкал. Она провела рукой по волосам — резко, почти грубо, взъерошила их, потом попыталась пригладить, но пальцы путались в прядях. Взяла прядь у виска, накрутила на палец, покрутила, отпустила. Села на край кровати. Встала снова. Возьми трубку. Он всё равно не отстанет. Она подошла к телефону, и посмотрела на него очень враждебно. Взяла его — корпус был холодным, треснутый экран блеснул, и острый край скола царапнул подушечку большого пальца. Она провела по трещине — стекло было шершавым, неприятным.Провела пальцем по экрану. — Да, дядя. — Токугава Акира. Голос Джона был ровны, даже слишком ровный. Акира знала эту интонацию — так он говорил, когда внутри у него всё кипело, а снаружи он держал ледяное спокойствие, словно перед боем. Как перед тем, как сказать что-то, о чём потом пожалеет. Она замерла посреди комнаты, перестав дышать. — Какое у тебя есть оправдание? Акира закрыла глаза. Сжала телефон так, что побелели костяшки. — Дядя, я... — Три дня. Он сделал паузу. Акира чувствовала, как эта пауза давит на неё, как тяжёлая подушка, мешающая дышать.— Я ждал три дня. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле. — У меня телефон разбился, — выдавила она наконец, и её голос прозвучал жалко даже для неё самой. — У тебя техника времени, и ты могла восстановить, или отправить смс на худой конец. В его голосе появился металл. Как стальная струна, которую натягивают всё сильнее и сильнее, или как палец, который все больше и больше опускается на курок. — Ты разучилась писать смски? Акира прикрыла глаза. Провела рукой по лицу — от лба к подбородку, будто хотела стереть с себя всё: усталость, вину, этот разговор. — Я пока не могу... — Она замолчала, её язык как будто прилип у нёбу. — Не можешь что? Голос Джона стал громче. Не сорвался — замер на грани, как чашка, поставленная на самый край стола, и которая только и ждет кота, который придет и смахнет её со стола. — То есть в твоей хорошей головке не закрылась мысль о том, чтобы позвонить дяде, который волнуется? Или ты забыла, что после боя, где тебя чуть не убили, принято сообщать родным, что ты жива? Акира села на кровать, сгорбившись. Подтянула колени к груди и обхватила их руками. Телефон зажала между ухом и плечом. — Я жива, — сказала она тихо, почти в пол. — ДА ЛАДНО. Она отодвинула телефон от лица — на секунду, на один удар сердца. Голос дяди ударил в ухо, и ей показалось, что трещина на экране стала длиннее. — А почему я узнаю это не от тебя, а от Масамичи Яги? Я чуть не сел в самолёт посреди ночи! ЧУТЬ НЕ СЕЛ И НЕ ВЫЛЕТЕЛ, Акира! Он дышал тяжело — Акира слышала это даже через динамик. Представила, как он ходит по комнате, как сжимает свой телефон, как у него дёргается уголок рта — та самая привычка, которая появлялась, когда он был на грани. Она уткнулась лбом в колени. Пальцы вцепились в голени. — Прости, — выдавила она из себя. — Не надо «прости». — Голос снова понизился, но не смягчился — стал тяжёлым, как каменная плита, которую опускают на могилу. — Просто... не делай так больше. В нашей семье принято сообщать такую информацию, если ты вдруг забыла. Акира подняла голову, и посмотрела на свои колени — на синяки, которые выглядывали из-под шорт. Жёлтые, зелёные, фиолетовые, ну точно писаная красавица. — Не больше буду, — сказала она. — Обещаешь? Она выпрямилась, сделала вдох-затем выдох. — Да, обещаю. Джон вздохнул. Это был не просто вздох — он выдохнул весь воздух из лёгких, будто нёс тяжёлый мешок и наконец поставил его на землю. Акира услышала, как он опускается на стул — скрипнули пружины. — Ладно, — сказал он тихо, устало. — Что у тебя? Как себя чувствуешь? Акира откинулась на подушку, раскинув руки в стороны— ладони вверх, пальцы расслаблены. Посмотрела в потолок. — Бывало лучше, — сказала она, поднимая правую руку и рассматривая синяк на предплечье при свете лампы. Синий, почти чёрный в центре, с фиолетовыми и зелёными разводами к краям. — Рёбра? — спросил дядя. — Срослись. — Она провела пальцами по рёбрам через футболку. — Обратная техника сработала. —А голова? — Всё ещё гудит. — Она потерла виски, как будто там кто-то поселился и долбит молотком по расписанию. — А душа? Акира замолчала. Перекатилась на бок, подтянула колени к животу, свернулась калачиком. — Понятно, — тихо сказал дядя. В его голосе появилось что-то новое, скорее всего, грусть. Тёплая, щемящая, как шерстяной плед, которым укрывают в холод. — Знаешь, я думаю, что мы оба не умеем беречь себя. Акира перевернулась на спину, закрыв глаза. — Ты так мне и не рассказал, что у тебя случилось. — Проклятие, — голос Джона стал задумчивым, тянуче-медленным. Акира представила, как он откидывается на спинку стула, как проводит рукой по лицу, как смотрит в окно — там, в Бостоне, сейчас, наверное, дуют сильные атлантические ветра и очень облачно. — Оно не стало меня атаковать — просто открыло портал у меня под ногами. Я провалился, Акира. Как сквозь землю. — Он сделал паузу. — А выбросило меня на высоте семнадцатого этажа. Акира села, сердце у неё ёкнуло. — Небо надо мной, — продолжал он медленно, будто диктовал сегодняшний прогноз погоды. — Ветер в ушах. И земля внизу — маленькая, твёрдая, неумолимо приближающаяся. Знаешь это чувство, когда летишь и понимаешь, что ничего не можешь сделать? Ничего. Я же не специализируюсь на замедлении полетов. Акира прижала ладонь к груди, сердце колотилось как бешеное. — Хорошо, что на пути попались деревья, — сказал дядя. Голос его стал тише. — Смягчили удар. Но ветки, к сожалению, не мягкие пуховые подушки. — Дядя... — начала было Акира. — Я в порядке. — Его голос снова стал твёрдым, почти бодрым. Акира знала этот приём — он всегда так делал, когда не хотел показывать слабость. — Уже. Но Грейс! Он замолчал. — Что Грейс? — спросила Акира, хотя уже догадывалась. — Сказала, что если я ещё раз приду домой с переломами, она выйдет замуж за кого-нибудь менее покалеченного. Акира усмехнулась — негромко, но тепло. Представила, как дядя стоит перед Грейс — виноватый, огромный, с перевязанными рёбрами, — а она упирает руки в боки и сверлит его взглядом. — И что ты ответил? — Сказал, что она никого лучше не найдёт. Акира рассмеялась — коротко, хрипло. — А она? — Она сказала, что это несложно. — Она права. — Ты тоже так думаешь? Акира встала с кровати. Подошла к окну. Провела пальцем по стеклу — оно было холодным, чуть влажным. На улице светлело, но фонари ещё не потухли, и небо казалось ещё серым, но на востоке уже поднималось солнце. — Ну, и как там Грейс? — спросила она, прислонившись лбом к стеклу. — Вы опять вместе? У вас опять конфетно-букетный период? — Мы не расставались, — слишком быстро ответил дядя. Акира улыбнулась в стекло. — Ага. А в прошлом месяце ты говорил, что она тебя «немного достала». — Я передумал. Она отошла от окна. Прошлась по комнате — медленно, меряя шагами расстояние от кровати до стены. — Ты всегда передумываешь, когда она приносит тебе суп. Джон усмехнулся, и Акира слышала это — короткий выдох, похожий на смешок. — Ты же знаешь, — сказал он. — Сердце мужчины лежит через желудок и заботу. Моё в особенности. Акира остановилась у своего чемодана, принялась в нем копошиться, не ища ничего конкретного, потом резко убрала все обратно, и задвинула его под кровать. — Она заботится о тебе, — сказала она тихо. — Да. — В голосе дяди появилась теплота, нежность. — Кормит и ругается, следит, чтобы я принимал лекарства. Акира вернулась на кровать. Села, поджав под себя ноги. Взяла подушку, прижала к груди. Они помолчали. Тишина была тёплой, домашней — как одеяло, в которое кутаешься холодным вечером. Акира слышала, как дядя дышит в трубку — ровно, спокойно. — Кстати, — Джон сменил тему, и его голос стал легче, почти беззаботным. — Меня позвали на аукцион. — На какой? — спросила она, откидываясь на подушку и глядя в потолок. —На очень редкий, будут выставлять необычные артефакты, и там хотят моё мнение. — Какие, например? — Есть один интересный... — Она услышала, как он перебирает бумаги — шорох страниц, лёгкий, едва уловимый. — Кинжал, который, говорят, принадлежал вроде как какому-то алхимику, если мы, конечно, верим, что они существовали. Он никогда не тупится и может резать проклятую энергию. Якобы. — Звучит как сказка, — Акира отложила подушку. Провела рукой по волосам — на этот раз медленно, успокаивающе. — Возможно. Но есть ещё кое-что... — Пауза. — Статуэтка кошки из храма, который сгорел двести лет назад. Говорят, она приносит удачу. Акира усмехнулась. — Ты веришь в удачу? — Я верю в деньги, которые дадут за эту миссию. — Он усмехнулся. Акира представила, как он улыбается — в уголках глаз появляются морщинки, которые она так любила в детстве. — Так или иначе, я потом тебе всё расскажу, может это, конечно, всё туфта. И, Акира... — Что? — она закрыла глаза. — Когда вернёшься, я тебя кое-куда отвезу. Она открыла глаза. Повернула голову к окну — за стеклом выключили фонари. — Куда? — В одно место. С нормальной едой. Она усмехнулась.— Ты про закусочную через дорогу? — Не угадала. — А что тогда? — Сюрприз. — Голос его стал загадочным, почти детским. — Скажем так, там готовят лучше, чем я. Акира фыркнула.— Это несложно. — Обижаешь. — Он усмехнулся. Потом вздохнул — легче, чем в начале разговора. — Ладно, иди отдыхай. Позвони мне завтра. — Хорошо, дядя. Она сбросила вызов. Положила телефон на тумбочку — экраном вниз, чтобы не видеть трещину. Долго сидела, глядя в одну точку на стене, когда наконец встала, ноги у неё дрожали, голова кружилась. Вода, — подумала она. — Мне нужна вода. Она прошла на кухню, там выпила воду. Поставила стакан на стол, и пошла в ванную, умылась, потом вновь посмотрела на свои руки, те всё ещё дрожали. Успокойся. Ты жива. Ты справилась. Ты сделала выводы. В следующий раз будет лучше. И потом собралась одеваться, чтобы выйти на улицу, сидеть дальше и заниматься самобичеванием не вариант, и нужно зайти к Яге, он просил. *** Акира поднялась на второй этаж колледжа, где раньше никогда не была. Яга сказал, что хочет поговорить, и назначил встречу здесь. Ещё бы он приложил карту, где его найти — тогда цены бы ему не было. А так Акире пришлось потратить полчаса на поиски нужного места. Она трижды прошла мимо одной и той же двери, прежде чем заметить крошечную табличку с именем, приклеенную на уровень глаз ниже, чем она ожидала. Она толкнула дверь и замерла. Повсюду — на стеллажах, на верстаках, на подоконниках, даже на полу — сидели, лежали и висели мягкие игрушки. Плюшевые. Самодельные. Котики с огромными усами, вышитыми чёрной ниткой. Лисички с хитрыми мордочками и пушистыми хвостами из искусственного меха. Драконы с чешуёй, прошитой стежок за стежком. Некоторые были яркими, с бисерными глазами и ленточками. Другие — спокойными, тёплыми, из льна и хлопка, чуть потёртыми от времени. Свет падал из высокого окна, и в его лучах танцевали пылинки — как маленькие игрушечные феи. На подоконнике сидел плюшевый кролик и читал книгу. Книга была настоящей, но крошечной — размером со спичечный коробок, и кролик переворачивал страницы лапками. А одна игрушка — маленький медвежонок в синем жилете — подъехала к ней сама. Тихо зацокала по полу мягкими лапками, остановилась у ног, подняла голову. В лапках он держал крошечную чашку, явно слепленную из полимерной глины. — Чай? — спросил он тоненьким, почти нереальным голосом. Акира моргнула. Посмотрела на медвежонка. Посмотрела на чашку. — Не пугайся, — раздался голос Яги. Она повернулась на голос. Он сидел в углу на низком диванчике, скрестив ноги, среди вороха тканевых лоскутов и выкроек. Рядом с ним на полу стояла корзина с клубками ниток — рыжие, серые, коричневые, синие — самые различные. На маленьком столике лежали ножницы с закруглёнными концами и игольница в виде красного помидора с торчащими из него иголками, похожими на колючки. В руках Яга держал наполовину сшитую игрушку — что-то похожее на сову, с огромными круглыми глазами из чёрных пуговиц, которые ещё не были пришиты до конца. Один глаз уже смотрел на мир, второй висел на нитке, болтаясь при каждом движении мастера. Акира перевела взгляд на окно. За ним было небо: настоящее, голубое, с редкими облаками. — У меня техника такая «Живые трупы», создаю из мёртвой материи подобие жизни.— Он кивнул на медвежонка. — Это Сё-тян. Он у меня за чай отвечает. Акира снова посмотрела на медвежонка. Тот всё ещё стоял у её ног, терпеливо держа чашку. — Они... милые, —наконец сказала она, всё ещё глядя на медвежонка. — Спасибо. Она протянула руку и взяла крошечную чашку. Та была тёплой — медвежонок, видимо, только что заварил чай. Акира сделала маленький глоток. Зелёный, с жасмином, чуть сладковатый — идеально. — Вкусно, — искренне заверила она. Медвежонок радостно кивнул, развернулся и зацокал обратно под стол, явно довольный собой. Оттуда донёсся звон посуды — он, кажется, начал мыть чашки. — Садись, — Яга указал на стул напротив. Акира села, и стул оказался неожиданно удобным — с мягким сиденьем и высокой спинкой. Она всё ещё держала чашку в руках — маленькую, почти игрушечную, но чай в ней был настоящим. Солнце светило в окно, пылинки танцевали в воздухе, где-то на полке чихнул плюшевый заяц, и другой заяц вежливо сказал ему: «Будь здоров». Яга тем временем продолжал работать. Акира смотрела на его руки. Они двигались неспешно, но каждое движение было точным. Он взял сову, вдел нитку в иголку — с первой попытки, даже не глядя на ушко, — и начал пришивать второй глаз. — Я позвал тебя, чтобы сказать спасибо, и чтобы рассказать, что я сделал с последствиями. С памятью Юкитеру и его матери. — Он отложил, не отрывая взгляда от работы. — Всё улажено. Мисато дала подписку о неразглашении. Она не будет говорить о том, что произошло. Юкитеру... я нашёл хорошего психолога. Немага, но такого, кто работает с детьми, пережившими травму. Он сделал паузу, воткнул иголку в помидор-игольницу, затем взял другую нитку — серую, под цвет совиных перьев. — А полиция?— спросила Акира, ставя чашку на стол. — Улажено, —Яга снова взялся за иголку. — Смерть Сакакибары останется в документах как несчастный случай. Камень — как артефакт, не подлежащий идентификации. Никто не узнает правду. — А проклятие? Аманодзяку? — В ближайшее время не вернётся. — Яга поднял голову и посмотрел на неё поверх совы. — Ты уничтожила его ядро. Акира выдохнула. Не облегчено, скорее — устало. Она опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Синяки всё ещё были видны. — Ты хорошо поработала, — добавил Яга. — Колледж в неоплатном долгу перед тобой. Запомни: ты всегда можешь обратиться сюда за помощью или за укрытием. Что бы ни случилось. Акира подняла голову. Яга смотрел на неё серьёзно — без тени привычной полуулыбки. В его глазах было что-то тёплое, но твёрдое, это было обещание. — Спасибо, — сказала она. Они помолчали. Яга снова опустил взгляд на сову. Игла заскользила по ткани. — Как давно вы знаете моего дядю? — спросила Акира. — Десять лет. — Яга усмехнулся, не поднимая головы. — Дело в Миядзу, храм Тион-дзи, ты слышала об этом? — Да, он рассказывал. — Я тогда был молод и не понимал половины того, что он говорил. Он переводил, но так же криво, как и говорил. — Яга покачал головой. В его руках сова обретала лицо — пуговицы смотрели теперь в разные стороны, и в этом было что-то забавное. — Мы могли спорили часами. Проклятие стояло за спиной, а мы не могли договориться, с какой стороны к нему подойти. — И что вы сделали? — Сделали то, что должны были. Изгнали. — Яга отложил иголку. — Твой дядя получил ожог на полруки, а я — огромное желание выучить английский. Акира улыбнулась, пытаясь представить их двоих— молодого Ягу и молодого дядю, стоящих посреди храма и спорящих о тактике, пока проклятие копится у них за спиной. — И выучили? — спросила она. — До сих пор учу, — Яга взял клубок ниток и начал аккуратно его разматывать. — Но теперь хотя бы понимаю, когда он называет меня «упрямым ослом». Акира рассмеялась, очень искренне.— Он вас так называл? — Называл. И до сих пор называет, когда мы говорим по телефону. Яга отложил сову. Она уже была почти готова — оставалось только зашить брюшко. Но мастер, видимо, решил сделать перерыв. Он потянулся к полке, стоящей справа от него, провёл пальцами по ряду игрушек — зайцев, котиков, лисичек — и выбрал одну. Маленькую рыжую лисичку, с белой грудкой. Глаза-бусинки смотрели хитро, чуть прищуренно. Пушистый хвост был сделан из искусственного меха, а внутри — Акира заметила, когда лисичка чуть прогнулась в руке Яги — была вшита проволока, чтобы хвост можно было изгибать. — Держи. — Он протянул лисичку Акире. — Я подумал, что тебе понадобятся положительные эмоции после всего, что случилось. Акира взяла лисичку. Плюш был мягким, тёплым — будто игрушка только что сошла с рук мастера, впитала его тепло. Она сжала лисичку в ладонях. Та чуть прогнулась — ровно настолько, чтобы было приятно держать, — но тут же вернула форму. Акира провела большим пальцем по меховой грудке, по ушку, по хитрым глазам-бусинкам. — Спасибо, — сказала она наконец. Она не ожидала, что её голос прозвучит так тихо. — Не за что. — Яга помолчал. Потом заговорил снова — медленнее, будто подбирая слова. — Ты не должна была через это проходить. Я всё ещё думал, что ты поможешь нам косвенно, но я очень благодарен тебе. Акира подняла голову. Яга смотрел на неё спокойно, без тени снисхождения. — Она выглядит очень мило, — сказала Акира, глядя на лисичку. — Спасибо. Она поднялась со стула. Лисичку прижала к груди, чашку поставила на край стола — Сё-тян, наверное, заберет за ней позже. — Ещё чаю? — донёсся из-под стола голос медвежонка. — Нет, спасибо, — ответила Акира. — Жалко, — вздохнул медвежонок, совсем по-человечески. Акира посмотрела на стол, под которым он скрылся. Увидела краешек синего жилета и лапку, которая что-то намыливала в крошечной раковине. Яга покачал головой, но не сказал ни слова. Только взял обратно сову и снова начал зашивать ей брюшко. Игла входила в ткань — выходила, входила — выходила. Акира вышла в коридор. *** Следующие несколько дней Акира почти не появлялась в колледже. Она уехала в Камакуру рано утром, когда город ещё только просыпался. На вокзале Токио купила билет в автомате, пришлось потратить пять минут, чтобы вспомнить, как читаются названия станций на японском. В последний момент она перепутала кнопки и чуть не взяла билет до Иокогамы, но вовремя заметила ошибку. В поезде она села у окна, прижалась лбом к стеклу и смотрела, как бетонные джунгли медленно сменяются зелёными холмами. В наушниках играла музыка её любимая, чтобы отключиться под неё и не думать. На станции Камакура она вышла и сразу почувствовала запах моря — солёный, свежий, совсем не похожий на тяжёлый токийский воздух. Рядом с выходом стоял маленький киоск, и живот Акиры издал предательский звук. Она купила пирожок с красной фасолью — тёплый, в хрустящей корочке, посыпанный сахарной пудрой. Откусила половину прямо на ходу, обожглась, но не пожалела. Сладкая начинка растеклась по языку, и на несколько секунд она забыла обо всём. От станции до храма Инари Сасукэ она шла пешком — через тихие улочки, мимо маленьких домиков с садами, где цвели камелии. Дорога заняла минут двадцать, и всё это время она жевала пирожок и думала о том, почему лисиц в Японии считают посланниками богов. Храм оказался меньше, чем она помнила, ведь в этом городе она жила со своей семьей, когда была маленькая. Туристов почти не было — только пара пожилых японцев молча кланялись перед главным зданием. Акира сняла обувь у входа, подошла к алтарю, бросила монетку в ящик для подношений — пять иен, на счастье — и хлопнула в ладоши два раза. Рядом с алтарём сидел монах. Лысый, в серых одеждах, с длинными седыми бровями, которые свисали почти до плеч. Он посмотрел на Акиру, улыбнулся беззубой улыбкой и заговорил — быстро, гортанно, с таким акцентом, который не встречался ни в одном учебнике. Акира слушала, открыв рот, и не поняла ни слова. Она уловила только «Инари» и «кицунэ», и что-то про омамори, вероятно, не хочет ли она купить оберег. Всё остальное было набором звуков, которые её мозг отказывался складывать в предложения. Монах продолжал говорить, а она кивала и улыбалась, надеясь, что это выглядит вежливо. Потом он замолчал, посмотрел на неё с ожиданием, и Акира выдавила из себя единственную фразу, которая смогла сформулировать от шока. «Сумимасэн, вакаримасэн» — извините, я не понимаю. Монах понимающе кивнул, ещё раз улыбнулся и отвернулся к алтарю. Акира выдохнула с облегчением. Она купила в храмовой лавке маленькую деревянную табличку эма и написала на ней пожелание. Иероглифы получались кривыми, корявыми, но разборчивыми. Она повесила на специальную стену среди сотен других — белых, деревянных, пожелтевших от времени. Её эма закачалась на ветру и затерялась среди соседей. Она постояла ещё немного, глядя на рыжие ворота тории, которые вели в никуда — просто стояли одни за другими, создавая бесконечный коридор. Солнце пробивалось сквозь деревянные перекладины, и земля под ногами была покрыта золотыми полосами. Вдалеке, в тени деревьев, она заметила пару настоящих лис: они сидели неподвижно, наблюдая за ней жёлтыми глазами, и Акире показалось, что они усмехаются. Она усмехнулась в ответ. В Токио она вернулась к вечеру. Поезд был полупустым, и она сидела одна в углу вагона, смотрела на огни города за окном и чувствовала странную пустоту внутри — не плохую, а скорее очищающую. Она вышла в Роппонги. Широкие улицы, неоновые вывески, дорогие машины у обочин. Здесь было шумно, людно и совсем не похоже на утреннюю Камакуру. Акира бродила по магазинам, заходила в одни, выходила из других, ничего не покупая. Её взгляд скользил по витринам, пока не упал на косметический бутик — чёрный мрамор, золотые буквы, идеальный свет. Она зашла внутрь. Продавщицы ,две японки в идеальных костюмах и с идеальным макияжем, поклонились так низко, будто она была настоящей императрицей. Акира кивнула, сделала вид, что так и надо, и направилась к стеллажам. Тушь в матовом флаконе с надписью «Не течёт 24 часа, водостойкая» отправилась в корзину. Помада цвета «умирающий закат», глубокий оранжево-красный с золотистым отливом, как небо перед тем, как окончательно стемнеть, — тоже. Акира открыла колпачок, покрутила помаду, понюхала — пахло ванилью и с каким-то холодком. В кассу она выложила карточку для дяди, и продавщица упаковала покупки в чёрную брендовый пакет. На улице Акира достала помаду, накрасила губы прямо перед витриной, глядя на своё отражение. Умирающий закат лёг ровно, ярко. Отражение выглядело почти счастливым. И почему-то Акире стало немного легче. На следующий день они всё-таки сходили с Годжо за моти. Он настоял, пришёл в её комнату без стука, заявил, что она слишком бледная и что сладкое лечит душу, и потащил её в старую кондитерскую в Асакусе, о которой, как выяснилось, знал весь Токио, потому что очередь стояла на полквартала. Они ждали сорок минут. Годжо всё это время болтал о погоде, о новом фильме, о том, что Мегуми опять его игнорирует, как выяснилось это его подопечный. Акира слушала вполуха, но не просила замолчать. Наконец, они получили свои моти — мягкие, припудренные мукой, с начинкой из красной фасоли и клубники. Годжо съел три штуки за неё, потому что она, по его словам, «ест как птичка» и растает на солнце, пока будет жевать. Акира хотела обидеться, но не успела — Годжо споткнулся о бордюр, чай вылетел у него из рук, описал дугу и приземлился на мостовую вместе с ним, рухнувшим на одно колено. Каким-то чудом он удержал пакет с моти над головой. Замер, посмотрел на лужу чая, потом на Акиру, и на его лице застыло выражение, которое должно было означать «так и задумано». Акира фыркнула, но не сказала ни слова. Он встал, отряхнул колено, и они пошли дальше, только чай остался лежать на асфальте. Моти она съела, а чай пришлось взяла себе новый. Вечерами она тренировалась с Годжо на площадке за колледжом, когда солнце уже садилось и тени становились длинными. Сначала медленно — он учил её чувствовать Бесконечность, не пробивать, а ощущать, где она начинается и где заканчивается. Сравнивал её то со стеной, то с водой, в которую можно войти, только если знаешь как. Акира слушала, злилась на его загадки, но пыталась понять. Потом быстрее. Она била снова и снова — кулаками, локтями, коленями. Каждый раз её рука останавливалась в миллиметре от его плеча. Бесконечность не пускала. Акира злилась, сжимала зубы, ускоряла время — на долю секунды, на две. Но Бесконечность подстраивалась. Годжо просто стоял, засунув руки в карманы, и усмехался. Иногда что-то говорил — что злость это топливо, что надо быть быстрой. Акира не отвечала. Она пробовала снова, и так снова. И снова. Ничего не менялось. Но что-то внутри неё — тихое, маленькое — начало верить, что когда-нибудь изменится, что она найдёт способ, что он не всегда будет стоять с этой своей дурацкой усмешкой. Она не знала, что будет делать, когда этот момент настанет. Может быть, просто улыбнётся. Акира спустилась на тренировочную площадку. День клонился к вечеру, но народу было больше чем обычно — кроме Годжо, ещё двое человек. Студенты, догадалась она. Годжо стоял в центре, и раздавал указания с видом директора цирка. — Акира! — он заметил её и помахал рукой, привлекая всеобщее внимание. — Иди сюда, не стесняйся. Она прошла к скамейке, но он остановил её жестом. — Нет, ближе. Вот сюда. Акира подошла. Годжо обвёл рукой площадку, привлекая всё общее внимание. — Сегодня у нас особый гость. Акира Токугава. Американский специалист. Техника времени. — Он понизил голос, но так, чтобы все слышали: — Я предупреждаю: она злая, поэтому лучше не злите её. — Я не злая, — сказала Акира. — Злая, — шепнул Годжо её на ухо. — Отвали. Кто-то из студентов засмеялся. Годжо хлопнул в ладоши. — Ладно, хватит разговоров. Начнём. Он указал на двух человек, показывая, чтоб им стоит выйти в центр. — Это Кинджи Хакари и Кирара Хоши, — сообщил ей Годжо. Кинджи Хакари оказался высоким парнем, ростом под два метра, со светлыми, почти белыми волосами, гладко зачесанными назад, и дерзкой улыбкой, которая не сходила с его губ. Массивные плечи и крепкие руки выдавали в нём бойца, привыкшего полагаться на грубую силу. Обычная чёрная футболка обтягивала широкую грудь, а спортивные штаны с выцветшими полосками выглядели так, будто он в них спал, тренировался и, возможно, даже ходил в душ. В ухе у него блестела маленькая серебряная серьга-гвоздик. Кирара Хоши казался его полной противоположностью — невысокий, гибкий, с черными волосами до подбородка, и чокером с шипами на тонкой шее. Ресницы у него были такими длинными, что Акира сначала подумала: «Нарощенные?» — а потом присмотрелась и поняла: нет, просто от природы. Двигался он плавно, почти вальсируя, будто каждый шаг был частью танца, а не боя. На пальцах поблёскивали тонкие серебряные кольца, а на нижней губе блестел маленький пирсинг. — Они уже умеют работать вместе? — тихо спросила у Годжо Акира. — У них разный стиль, — ответил Годжо. — Кинджи — грубая сила. Кирара — мягкость и хитрость. Если они научатся работать вместе, будут непобедимы. — А если нет? — Тогда будут просто двумя сильными магами, которые не умеют договариваться. Годжо подошёл к центру площадки. — Начали. Кинджи ударил первым. Коротко, резко — прямая в корпус, которую Кирара угадал за мгновение до касания. Он скользнул в сторону, как вода, и кулак Кинджи пролетел в сантиметре от его рёбер. — Слишком прямо, — лениво заметил Годжо, наблюдая с лавочки. — Ты мебель что ли собрался крушить? Кинджи оскалился.— Сейчас будет больно, Кирара. — Обещаешь? — тихо ответил тот, чуть улыбнувшись. Кинджи рванул вперёд снова — уже быстрее. Удары посыпались градом: джеб, апперкот, хук слева, снова прямой. Кирара уходил, почти не касаясь пола, — тело двигалось плавно, мягко, будто у него не было костей. Он не блокировал, а он перенаправлял. Ладонь Кинджи со всей силы встречалась с его ладонью и съезжала в пустоту, тратя импульс в воздух. — Топчешься, — заметил Кирара, делая выпад. Кинджи едва увернулся. — Я просто разогреваюсь. Годжо хлопнул в ладоши один раз — коротко, сухо. — Хватит болтовни. Кирара, покажи ему. Кирара вместо того, чтобы отступить, шагнул вперёд. Ладонь с уже горящим иероглифом мелькнула перед лицом Кинджи — и мир перевернулся. Кинджи понял это, только когда лопатки встретились с небом. — Да чтоб тебя! Он спружинил, приземлился на четвереньки, вскочил. — Опять твои фокусы. — Есть такое, — спокойно согласился Кирара, не двигаясь с места. Кинджи бросился вперёд широкой дугой, стараясь не смотреть на ладони партнёра. Кирара отступал, выставляя метки одну за другой. Земля под ногами Кинджи меняла гравитацию трижды за две секунды: дёрнула влево, вверх, снова влево. Кинджи устоял — навалился корпусом, поймал равновесие на чистом упрямстве. — О, — сказал Годжо. — Не упал — это уже прогресс. — Я везучий, — буркнул Кинджи. — Поменяйтесь. Кинджи выдохнул и широко улыбнулся. — Ну, наконец-то. Он хлопнул в ладоши — громко, звонко. Воздух загустел, запахло озоном и сладкой ватой игровых автоматов. Кирара сразу пошёл вперёд. Пальцы замелькали, ставя метки уже в воздухе. Кинджи дёрнулся, гравитация потянула его в сторону, но он использовал это движение как ускорение — сократил дистанцию, ударил. Кирара едва увернулся. Кулак прошёл в сантиметре от виска. — Быстро. — Это удача, — усмехнулся Кинджи. — Удача кончится. — А ты кончишься раньше. Они продолжили, а Годжо в это время встал со скамейки и пошёл к Акире, которая сидела на траве в стороне, подобрав колени к груди. — Не понимаешь? — спросил он, плюхаясь рядом на землю. — Не всё, — призналась Акира. — Хочешь, объясню? — Будь добр. Годжо кивнул на площадку. — Кирара владеет техникой «Любовное рандеву». Он присваивает целям метки — звёзды созвездия Южного Креста. Для того чтобы приблизиться к одной цели, нужно сначала приблизиться к другой, если нарушишь порядок — техника отбросит тебя прочь. — А Кинджи? — «Частный поезд чистой любви» — техника на удаче, пока без расширения территории, поэтому пока просто ему везёт чуть больше, чем обычному человеку. Удары проходят там, где не должны. Он уворачивается от того, от чего не увернулся бы другой. — То есть он просто везучий? — Не «просто». Его везение — это проклятая энергия, и она работает на него. Акира посмотрела на Кинджи. Тот только что пропустил удар, отлетел к дереву, вскочил — и засмеялся. Годжо поднялся, отряхнул штаны. — Ладно, хватит лекций. Он вернулся к центру площадки. — Лучше, — кивнул Годжо. — Ещё. Удары замелькали чаще. Кинджи перестал думать — просто бил, полагаясь на удачу. Кирара ставил метки, ломал ритм, сбивал дыхание. Годжо сел на скамейку, откинулся. — Молодцы, — сказал он почти ласково. — Может, из вас что-то и выйдет. Кинджи тяжело дышал, уперев руки в колени. Акира наблюдала с травы. — А теперь, — Годжо повернулся к ней, — твоя очередь. — Моя? — удивилась Акира. — Ты думаешь, я тебя просто так позвал? Она поднялась, отряхнулась и вышла на площадку. Кинджи и Кирара отошли в сторону, но не ушли — сели на траву у скамейки, приготовившись смотреть. Акира встала напротив Годжо. — Всё как всегда? — Да, попробуй дотронуться до меня. — Двадцать иен на то, что она пролетит, — шепнул Кинджи. — Я не спорю на деньги, — ответила Кирара. — Но если бы спорил, поставил бы на неё. Годжо стоял напротив Акиры, руки в карманах, плечи расслаблены. Бесконечность пульсировала вокруг — невидимая, но осязаемая. Акира чувствовала её кожей, каждой клеткой, как только настроилась отслеживать её, то теперь всегда её ощущала. — Будешь то бить? — спросил он лениво. — Буду, — Акира сжала кулаки и прищурилась. — Тогда начинай. Она рванула с места, ускорив себя, но Годжо не замер, его Бесконечность работала, поэтому все также не доставала его. Годжо шагнул в сторону — плавно, почти небрежно, — и её кулак прошёл мимо, рассекая воздух со свистом. — Ой, — сказал он, даже бровью не поведя. — А я думал, будет больно. — А как же разминка? — Акира размяла шею, хрустнув позвонками. — Разогревайся быстрее, иначе я постарею. Она снова бросилась вперёд. На этот раз Годжо не стал просто уклоняться — в следующее мгновение он метнулся навстречу, нырнул под её руку, и Акира почувствовала, как его пальцы сомкнулись на её запястье — крепко, но не больно. Подсечка вышла простой, даже ленивой, но идеальной. Мир перевернулся, небо и земля поменялись местами, и Акира приземлилась на лопатки, выбив из лёгких воздух. — Да ладно, — сказал Годжо, нависая над ней, упирая руки в бока. — А я думал, ты увернёшься. Акира резко села, посмотрела на него. Он пружинил с ноги на ногу, руки держал наготове, а в глазах, за повязкой, она чувствовала — горел радостный азарт. Как у ребёнка, который нашёл новую игрушку. — Ты специально меня провоцируешь? — спросила она, стирая пыль с локтя. — Я тебя учу. — Падать? Это твой метод? — Думать быстрее, ведь ты дерешься как…— начал он и поддел её носком кроссовка, приглашая встать. — Если скажешь «как девчонка», то ты точно получишь, — пригрозила она, вскакивая на ноги. — Я хотел сказать «как первокурсница». — Это лучше? — Нет, но значительно честнее. Акира зарычала и ускорила время. Кулаки замелькали быстрее, удары сыпались градом, один за другим, но Годжо двигался с той же лёгкостью, как будто она билась с тенью или играла в кошки-мышки сама с собой. — Слишком прямо, — заметил он, уходя от удара влево и даже не запыхавшись. — Слишком много слов, — парировала она, пытаясь достать его справа, вкладывая в удар всё раздражение. — Это моя работа. — Смени работу. — Не могу. Колледж держится на мне. Кто же тогда будет вас всех учить? Она попыталась обойти его слева. Он исчез и появился за её спиной, бесшумно, как призрак. — Медленно, — сказал он ей в ухо, почти касаясь губами. Акира резко обернулась. Кулак по инерции описал дугу — мимо. Он стоял в трёх шагах, улыбаясь, как кот, который наелся сметаны. — Ты… — начала она. — Невыносим? — подсказал он. — Знаю. Она отступила на шаг. Сжала кулаки. Потом разжала. Так не пойдёт. Бесконечность не пробить силой. Не пробить скоростью. Я пробовала. Не работает.Что делала в морге? Я же тогда вообще не думала о нем, просто шла, как это вышло? Что показал мне Аманодзяку тогда? Бесконечность — это не стена. Это ловушка для дураков, которые лезут напролом. — Ты чего застыла? — спросил Годжо, скрестив руки на груди. — Решила отдохнуть? — Решила подумать. — Опасно. У тебя от этого голова не распухнет? Акира не ответила. Она смотрела на его плечо — туда, где уже касалась когда-то. А что если попробовать заморозить время в одной точке, Бесконечность должна там остановиться мгновение. Этого хватит? — Эй, падающая звезда, — окликнул Годжо. — Ты меня слышишь? — Слышу, — ответила она рассеянно, но в глазах уже загорелся огонёк. — И что ты задумала? И сделай лицо попроще! Акира шагнула вперёд, медленно, почти плавно, как перед прыжком, и время застыло, не всё, конечно, только в том месте, куда она собралась бить, она оставила частицы бесконечности, и при этом ускорила свой кулак. Она ощутила, как вибрация Бесконечности вокруг её кулака замерла, остановилась, как заводная игрушка без ключа. Для нее в этот момент мир сузился до одной точки, до той в которой её кулак с глухим стуком врезался в его плечо. Довольно ощутимо, но Годжо не покачнулся. — Считается? — спросила Акира, тяжело дыша, всё ещё не веря, что сделала это. — Считается, — ответил он, и на секунду его улыбка стала почти искренней . Она убрала руку, сделала шаг назад, и широко улыбнулась, искренне, по-детски радостно, сверкая глазами. — Ты поняла, — сказал Годжо, легко потирая плечо — там, где пришёлся удар. — Да! — выпалила Акира, и глаза её горели живым огнём понимания. — Я поняла! Слушай, я поняла, как это работает! — Расскажи. — Бесконечность — это не стена. Это ловушка для тех, кто лезет напролом. Чем быстрее я двигаюсь, тем быстрее она меня останавливает. Если я пытаюсь пробить — я проигрываю. Но если я замораживаю точку в твоей Бесконечности? Если я ускоряю не всё тело, а только то, что должно ударить? Тогда твоя техника не успевает среагировать. Она ждёт приближения, а я уже там! — Она говорила быстро, сбивчиво, жестикулируя, словно боялась, что мысль исчезнет, если не выложит её всю сразу. — Я не приближаюсь! Понимаешь?— Акира шагнула ближе, почти вплотную, не скрывая улыбки, и он сделал невольный шаг назад — непривычно. — В этом весь трюк. Твоя техника реагирует на приближение. Она замедляет то, что движется к тебе. Но что, если я не приближаюсь? Что, если я замораживаю точку контакта и ускоряю только кулак? Внутри этого замороженного куска времени? Твоя Бесконечность просто не успевает понять, что её обманули, потому что в той точке, где встречаются наши техники, время стоит. А раз нет времени — нет и реакции. Годжо слушал, и в уголках его губ пряталась улыбка. — Ты догадывался, да? — спросила Акира, нахмурив брови, с легкой долей обиды. — Ты знал, что это сработает? — Догадывался, — признал он, чуть пожав плечами. — И не сказал?! — Ты должна была понять сама. — Путь так, но это не отменяет тот факт, что ударила тебя, сильнейшего мага современности, — она почти ткнула в него пальцем как указкой и вздернула подбородок. — Да, — он поправил, чуть съехавшую повязку. — Для первого раза — неплохо. — В следующий раз буду бить в челюсть. — Не дождёшься, — усмехнулся он. Кинджи присвистнул и хлопнул себя по колену. Кирара захлопал в ладоши, так, словно был на концерте. — А она молодец, — сказал Кинджи, кивая с видом знатока. — Ты проиграл бы двадцать иен, — заметил Кирара. — Я ничего не ставил. — А надо было — фиолетовые глаза Кирары блеснули. — Лучшее вложение в истории колледжа. Годжо оглядел площадку. Солнце уже почти село, тени вытянулись, стало прохладно, и у Акиры по коже побежали мурашки. — Всем спасибо, все свободны, — сказал он громко, хлопнув в ладоши. — Завтра в то же время. Кто опоздает — будет отжиматься до утра, а потом ещё полчаса бегать по кругу с криками «Я черепаха». Прокатились смешки и студенты зашевелились, засобирались. — Акира, — окликнул Годжо, когда она уже взяла бутылку с водой и сделала большой глоток воды. — Что? — Она обернулась, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Провожу. — Я знаю дорогу. Уже большая девочка, между прочим. — Конечно, но я всё равно провожу, — он сделал шаг к ней, не оставляя пространства для спора. Она не стала спорить, только поджала губы и пошла вперёд. Они пошли рядом — молча, но тишина не тяготила. — Ты сегодня была хороша, — сказал он, когда они подошли к двери её комнаты, прислонившись плечом к косяку. — Я знаю, — Акира копнулась в кармане в поисках ключа. — Скромность — не твой конёк. — А у тебя — такт. — Мы друг друга стоим, — без тени смущения ответил он. Акира наконец достала ключ, вставила в замок, но поворачивать не спешила. Годжо остановился, засунув руки в карманы. — Спокойной ночи, — сказала Акира. — Спокойной ночи, — кивнул оню Она ждала, ведь он не уходил. Воздух между ними стал гуще. — Ты что-то забыл? — она прищурилась, чувствуя подвох. — Думаю. — О чём? — О лисах. О женщинах-лисах. Кицуне. — Опять? У тебя фикс-идея? — Слышала притчу? Что, чем старше лиса, тем больше у неё хвостов, самое большое — это девять. Каждый хвост — век мудрости, или хитрости, или даже коварства. И чем они хитрее, тем лучше умеют принимать облик человека. Чаще всего — красивой женщины. Чтобы женить на себе доверчивого дурака, а потом сбежать с его деньгами. — Ты на что намекаешь? — она повернулась к нему лицом, скрестив руки на груди. — Ни на что, — но уголок его губ дёрнулся вверх.— Просто у тебя волосы рыжие, как у лисы. Но хвост только один. Значит, ты ещё молодая. Не успела набедокурить, или хорошо прячешь остальные восемь. — Это завуалированный комплимент? — Типа того, — он чуть склонил голову набок. Акира покачала головой. «Какой же он...» Потом посмотрела на него, решительно протянула руку. — Сатору. Спасибо за всё, было весело. Он посмотрел на её руку, помедлил секунду, не протягивая свою. — Ладно, — он резко выпрямился.— Всё, иди давай, — бросил он, не глядя на неё, отступив на шаг. — Спокойной ночи. Зубы почисти. А то будешь как лиса, которая не может сама почистить зубы, и её никто не захочет поцеловать, даже если она украдёт чужую невинность и кошелёк. Акира убрала руку, повернулась к замку, затем открыла дверь, шагнула внутрь, уже одной ногой в комнате. — Ну, ты и дурак, — сказала она, не оборачиваясь — Да-да это я уже слышал, — ответил он, не оборачиваясь, и пошёл к лестнице, зашагав прочь. — Попробуй что-то новое! — Ага, жди! — крикнула она ему в спину, прежде чем захлопнуть дверь. Годжо ухмыльнулся, сунул руки глубже в карманы и растворился в полумраке коридора. *** Акира стояла у выхода на посадку, беззаботно крутя в руке посадочный талон. В голове уже прокручивала, как завалится в отдел и выпалит: «Бекки, ты не поверишь, где я была. Миллер, отойди от кофе-аппарата, сядь и слушай. Джонс, закрой рот, а то муха залетит». Попрощалась со всеми в колледже: с Кинджи и Кирарой у входа, с мрачным Ягой на лестнице — тот только кивнул и ещё раз её поблагодарил, с Иейри в лазарете — та вручила ей пакетик с какой-то травяной настойкой и строго сказала: «Пей перед сном». Со всеми, кроме Годжо. Его она оббегала везде: учебные залы, коридоры, спортивный зал, но он как сквозь землю провалился. «Ну и ладно, — подумала она, ставя рядом свой чемодан. — Мог бы и попрощаться, но это было бы слишком по-человечески. С него станется исчезнуть, чтобы я прождала его до последнего. Идиот с комплексом бога». — Акира Токугава? Она подняла голову. Прямо перед ней стоял сотрудник службы безопасности аэропорта с каменным лицом. Форма сидела как влитая, бейдж блестел, взгляд был пустой и непроницаемый, как у робота. — Ваш вылет задерживается, — отчеканил он без тени эмоции. — Поступила заявка на дополнительную проверку документов. Вам нужно пройти в комнату для досмотра. — Что? — Акира моргнула, думая, что ослышалась. — Пройдёмте, — он коротко махнул рукой в сторону служебного коридора. — Почему? — в её голосе прорезалось недоумение. — Мои документы в порядке. — Это временная мера, — отрезал он. — Ваше имя попало в список дополнительной проверки. Процедура обязательная. — Кто подал заявку? — Акира прищурилась. — Я не уполномочен отвечать на этот вопрос, — его лицо не дрогнуло. Акира сжала ручку чемодана. Что за... Она посмотрела на стеклянные двери, за которыми виднелся самолёт. Её самолёт! — Пройдёмте, — повторил сотрудник. Акира выдохнула. — Хорошо. Она пошла за ним, чувствуя, как внутри закипает злость. И где-то глубоко, на самом дне — холодное, неприятное подозрение. Кто? Кому это нужно? Сотрудник открыл дверь. — Подождите здесь. Она вошла, села на жесткий стул, и чемодан поставила рядом. Что происходит…