Две души

Часть 1. Не детское дело (Главы 1-3) Глава 1. Запах флоксов и ацетона Конец августа пах в этом году особенно остро. Не просто увядающей листвой и сырой землей, а какой-то химической тревогой, смешанной с приторным ароматом флоксов, которые буйно разрослись под окном их квартиры на первом этаже. Андрей сидел на подоконнике, подобрав под себя босые ноги, и смотрел, как соседский кот, облезлый и наглый, метит куст сирени. Волосы, черные, тяжелые, длиной чуть ниже плеч, щекотали шею. Он машинально заправил прядь за ухо и тут же одернул руку, вспомнив утреннюю реплику отца. — Ты как баба, честное слово, — бросил отец, не глядя на него, за завтраком. — Ходишь, патлы свои расчесываешь. Может, тебе еще бантик завязать? И так в школе засмеют, второй год в одном классе сидишь, дылда. Андрей ничего не ответил. Он давно усвоил: любое слово, сказанное в ответ, — это дрова в печку отцовского раздражения. Печка разгоралась быстро, гудела и плевалась искрами. Маму Андрей не помнил. Совсем. В доме не было ни одной ее фотографии, отец выбросил их все вскоре после ее смерти (или ухода? Андрей так и не понял, что именно произошло). Остался только застарелый запах ацетона в ванной — отец работал на мебельной фабрике маляром и вечно оттирал руки растворителем. Завтра — первое сентября. Андрей ненавидел этот день даже больше, чем свой день рождения, который маячил девятнадцатого сентября. Первое сентября — это публичная порка. Его, двенадцатилетнего парня, который выглядел как высокая, худющая девочка-подросток из-за дурацких волос, оставили на второй год в пятом классе. Сейчас он пойдет в шестой, но с теми, кто на год младше. И все будут на него пялиться. Особенно новенькие. — Смотри, смотри, это тот самый Андрей, который тупой! И он как девчонка, видал? Он уже слышал эти смешки заранее, затылком, лопатками. В школе его дразнили «Русалкой» и «Анджелой». Первое время он дрался, приходя домой с разбитой губой, на что отец цедил сквозь зубы: «Так тебе и надо. Будешь выглядеть как мужик, меньше трогать будут. А ты… тьфу». Потом Андрей придумал новую тактику, которая бесила обидчиков еще больше. Он не оправдывался. Он соглашался. — Эй, Андрюха, ты че, девка что ли? Волосы отрастил? — спросит его завтра кто-нибудь из особо остроумных. Андрей представил эту сцену и губы его тронула легкая, почти неуловимая улыбка. Он картавил совсем чуть-чуть, только если прислушаться, но звук «р» все равно выходил мягким, журчащим. — Ну да, похож, — скажет он завтра, глядя прямо в глаза обидчику своими черными, как маслины, глазами. — И что с того? Завидуешь, что у меня волосы гуще, чем у твоей мамки? Драться он перестал. Внутренне он стал камнем. Или водой. Вода обтекает камень, камень стоит. Андрей выбрал быть водой. Но в этой воде водились свои черти. Огромные, многоногие, шелестящие хитином твари. Сороконожки. От одной мысли о них у Андрея холодел затылок и начинали трястись поджилки. Это был его единственный настоящий, животный страх, который он не мог контролировать. Однажды, когда ему было лет семь, он проснулся в своей кровати (маленькой, продавленной) от того, что по его лицу кто-то полз. Это была здоровенная сороконожка, залетевшая в открытую форточку с сырого подвала. Андрей тогда заорал так, что прибежали соседи. Отец только сплюнул и сказал, что визжит он хуже бабы. За стеной что-то грохнуло. — Андрей! Ты пожрать сварил, как я просил? Или опять целый день в окно пялился, пока я горбачусь? Андрей спрыгнул с подоконника. Холодный линолеум обжег ступни. До дня рождения оставалось чуть больше двух недель. Тринадцать лет. Подумаешь, праздник. Кому он нужен? Феликсу разве что. Феликс был его единственным другом. Странный парень, на два года старше, который переехал в их двор прошлой весной. Рыжий, конопатый, вечно в своем темно-синем свитере, даже в тридцатиградусную жару. Феликс боялся темноты до усрачки, но отчаянно строил из себя циника и всезнайку. Он читал какие-то заумные книжки, которых Андрей не понимал, и говорил нарочито взрослым голосом, который иногда срывался на петушиный фальцет. Познакомились они смешно. Андрей сидел на корточках возле подъезда и палочкой рисовал на песке рожицу. Феликс подошел, долго смотрел, а потом изрек с важным видом: — Это не реалистично. У людей не бывает треугольных голов. И вообще, ты слишком много времени проводишь на солнце, у тебя будет меланома. Знаешь, что это такое? — Рак кожи, — буркнул Андрей, не оборачиваясь. — Иди куда шел, умник. — Не пойду. Я Феликс. А ты та самая девчонка, из-за которой вчера Серега Круглов фингал под глазом заработал? — Я не девчонка, — спокойно ответил Андрей, подняв голову. Солнце светило в спину, и его черные волосы действительно светились ореолом. — Я Андрей. Но если тебе удобнее думать, что девчонка, думай. Мне пофиг. Феликс тогда ошарашенно замолчал. Обычно люди оправдываются, злятся. А этот — странный. Так они и стали друзьями. Феликс защищал его своими заумными словами от местной шпаны, а Андрей иногда разрешал Феликсу ночевать у себя (когда отец уходил в запой и не появлялся дома сутками), потому что Феликс панически боялся темноты. Андрей не боялся темноты. Он боялся только того, что в ней может ползать. Наступило первое сентября. Линейка во дворе школы. Андрей стоял в самом конце строя, на голову выше своих новых «одноклашек». Учительница, молодая и испуганная его мрачным видом, попросила: — Андрюша, ты не мог бы присесть? Ты закрываешь обзор знаменной группе. Он не сел. Он просто отошел в сторону, к забору, и стал смотреть на ворон, которые кружили над тополями. Где-то в толпе мелькнула рыжая макушка. Феликс пришел. Пришел на его линейку, хотя сам учился в другой школе, в старших классах. Это было приятно. Очень приятно. Настолько, что в груди что-то тихо, по-детски, заныло. В классе было душно. Пахло краской от новых парт. Андрей сел за последнюю парту у окна. Рядом плюхнулась какая-то девчонка с белыми бантами, но, взглянув на него, тут же пересела. Слава богу. — Смотрите, это Андрей, ему тринадцать, а он с нами учится! — зашептались на первой парте. — Он второгодник! И у него волосы, как у русалки! — Ты слышишь? Тебя обсуждают! — девчонка с бантами (она пересела недалеко) ткнула его локтем. Ей, видимо, тоже было скучно. — Слышу, — тихо ответил Андрей, глядя в окно. Ворона села на ветку и смотрела прямо на него. — И что ты молчишь? Скажи им, что это не правда! — Правда. Я второгодник. И волосы длинные. Если я скажу, что это неправда, это будет неправдой. Девчонка уставилась на него с таким ужасом, будто он признался в убийстве. На перемене Феликс ждал его у школьной калитки. Он нервно теребил манжет своего неизменного синего свитера. — Ну как? Сильно зверствуют? — спросил он, стараясь придать голосу басовитые нотки, но получилось звонко, почти по-птичьи. — Нормально, — Андрей пожал плечами. — Привычно. Пойдем, тут рядом «Пятерочка», купим по булке хлеба и съедим на лавке. У меня двадцать рублей есть. — Это вредно для желудка. Там глютен и дрожжи, — начал Феликс лекцию, но пошел следом. Так прошел сентябрь. Тягучий, серый, дождливый. Отец пил все чаще. Приходил с работы злой, пропахший ацетоном и перегаром. Андрей научился двигаться по квартире бесшумно, как тень, чтобы не попадаться ему на глаза. Единственной отдушиной были встречи с Феликсом в парке или за гаражами. Феликс рассказывал про какие-то параллельные вселенные, про черные дыры и про то, что времени на самом деле не существует. Андрей слушал вполуха, собирая букетики из мокрых кленовых листьев. Ему нравился их цвет — от ярко-желтого до багрового. Это было красиво. Семнадцатое сентября. До дня рождения два дня. Андрей стоял в ванной и смотрел на свое отражение в мутном зеркале. Черные волосы обрамляли худое лицо, делая его похожим на икону какого-то святого, только глаза были не скорбные, а пустые. Он взял с полки машинку для стрижки — старую, отцовскую, с ржавыми лезвиями. Поднес к виску. Рука дрогнула. Нет. Не потому что отец хочет. Он не будет этого делать. Волосы были единственным, что у него было своего, личного. Единственное, что ему нравилось в себе. Он бросил машинку обратно. Восемнадцатое сентября. Вечер. Отец вернулся рано. Трезвый. Это было плохим знаком. Трезвый отец был злее пьяного. Он сел на кухне и молча смотрел на Андрея, пока тот мыл посуду. — Завтра тебе тринадцать стукнет. Получишь паспорт скоро. Андрей молчал, оттирая пригоревшую кашу со дна кастрюли. — Ты язык проглотил? Я с тобой разговариваю! — кулак отца опустился на стол. Тарелки жалобно звякнули. — Я слышу. — Слышит он. Ты как девка, позор семьи. У всех дети как дети, а это… Недоразумение. И учиться не хочет. И волосы эти... Завтра же идешь в парикмахерскую. Я сказал. Или я сам тебя постригу. Наголо. Чтобы знал, как мать позорить. — Мамы нет, — тихо сказал Андрей. Рука с губкой замерла. — Вот именно! Нет! Потому что… — отец осекся. Он никогда не говорил, почему. — Сдохла она. И ты туда же. В могилу меня загонишь. Ночью Андрей не спал. Он лежал на своем продавленном диване и слушал, как за окном шумит дождь. В углу комнаты что-то зашуршало. Андрей вздрогнул всем телом, сердце ухнуло в пятки. Сороконожка. Он накрылся одеялом с головой, стараясь не дышать. Мысль о том, что эта тварь может заползти на кровать, сводила с ума. Страх был таким сильным, что перебивал даже страх перед отцом. Он понял это внезапно. Ясно и четко. Как вспышка. Он уйдет. Завтра утром. Прямо перед школой. До дня рождения. Он не позволит отцу сделать из его дня рождения очередной день унижений. Он не пойдет в парикмахерскую. Он просто исчезнет. И никогда, никогда больше не увидит этого дома, этого запаха ацетона и этих мерзких, шелестящих лапками тварей. Ну, по крайней мере, постарается их не видеть. Утром девятнадцатого сентября он надел самое чистое, что у него было: черные джинсы, растянутую серую футболку и легкую ветровку. В рюкзак, старый, с оторванной лямкой, он положил пару яблок, бутылку воды и книжку, которую дал почитать Феликс (что-то про строение звезд, он так и не открыл ее). Денег не было. Совсем. В кармане лежала мятая десятирублевая монета. Отец уже ушел на работу. В коридоре пахло ацетоном. Андрей постоял секунду у двери, провел рукой по косяку. Ни записки. Ничего. Просто вышел, закрыл дверь и пошел не в сторону школы, а в сторону шоссе. Дождь кончился. Светило холодное, но яркое сентябрьское солнце. Ветер трепал его длинные черные волосы. Он дошел до гаражей, где они обычно сидели с Феликсом. Тот уже ждал, грея руки в карманах шорт. Увидев Андрея с рюкзаком, Феликс нахмурился. Он хотел казаться умным и строгим, но сейчас в его голубых глазах плескалась откровенная паника. — Ты чего с вещами? В школу же с портфелем ходят, а не с рюкзаком. И мы же договорились после уроков… — Я ухожу, Феликс, — голос Андрея прозвучал неожиданно звонко и твердо. Только легкая, почти незаметная картавость выдавала волнение. — Сегодня. Сейчас. — Куда?! — Феликс даже забыл про свой умный тон. — Ты что, с ума сошел? Куда ты пойдешь? Ночь, холод, опасно! Я в темноте один не смогу! И тебя ведь искать будут! — Не будут, — Андрей пожал плечами. — Отцу я не нужен. Он даже не заметит сразу. А если заметит, обрадуется. — Это глупо! — Феликс вцепился в его рукав. — Это нелогично! Ты пропадешь! У тебя нет денег! Что ты будешь есть? Где спать? — Не знаю, — честно ответил Андрей. — Что-нибудь придумаю. Я не могу там больше. Там… ползают. И пахнет. Феликс понял про «ползают». Знал он про этот страх. — Я с тобой, — вдруг выпалил Феликс, расправив плечи. Выглядело это нелепо: рыжий, конопатый парень в шортах и носках, пытающийся выглядеть героем. — Я взрослый. Мне уже четырнадцать. Я за тобой присмотрю. — Нет, — Андрей мягко, но настойчиво убрал его руку. — Тебе надо учиться. Ты умный. У тебя мама есть, она волноваться будет. А я… мне пора. Ты не бойся темноты. Темнота — она пустая. Там никого нет. Это самое безопасное место. — Но там же неизвестность! — А в свете — отец, — отрезал Андрей. — Прощай, Феликс. Может, еще свидимся. Он развернулся и быстрым шагом пошел прочь, к шоссе, туда, где ревели фуры. Феликс стоял и смотрел вслед, пока высокая черноволосая фигура в серой ветровке не скрылась за поворотом. Феликс чувствовал, как к горлу подступает ком. Ему было страшно за Андрея. Но еще страшнее ему было идти домой и дожидаться вечера, зная, что друга больше нет рядом, и никто не скажет ему: «Да ладно, Феликс, темнота — это просто отсутствие фотонов. Спи давай». Андрей шел не оглядываясь. В лицо дул ветер, пахнущий бензином и свободой. Он не знал, куда идет. Он знал только, что обратной дороги нет. Детство кончилось сегодня, 19 сентября, в его тринадцатый день рождения. Кончилось грохотом отцовского кулака по столу и шелестом сороконожки в углу. Дальше будет что-то другое. Может, хуже. Может, лучше. Но это будет его дело. Не детское. Совсем. Глава 2. Дядя в метро и цена аттестата Первая ночь на воле была самой страшной. Андрей дошел до окраины города и забрался в кузов какой-то брошенной «Газели» на пустыре. Он сидел, обхватив колени руками, и прислушивался к каждому шороху. Вокруг было темно, хоть глаз выколи. «Темнота пустая», — шептал он сам себе, как мантру. Но каждый раз, когда ветка царапала ржавый борт машины, ему казалось, что это полчища сороконожек ползут к нему по металлическому полу. Он почти не спал, вздрагивая от малейшего звука. Под утро пошел дождь, и он продрог до костей. Яблоки кончились к полудню следующего дня. Денег не было. Есть хотелось так, что сводило желудок. Он прожил так неделю. Ночевал в подвалах (каждый раз с ужасом осматривая углы на предмет шевелящихся усиков), питался тем, что находил в мусорных баках у заднего двора кафе. Один раз какая-то сердобольная старушка дала ему пирожок с капустой, приняв за попрошайку. Он не отказывался. К концу первой недели он выглядел так, что прохожие шарахались. Волосы спутались в колтуны, лицо почернело от грязи, а от одежды пахло сыростью и отчаянием. Спас его, как ни странно, вокзал. Там всегда крутился разный люд. Он научился таскать тяжелые сумки за тетками с баулами, за что ему давали мелочь. Мелочь он копил. На вокзале же он познакомился с компанией беспризорников, которые были старше его на несколько лет. Они научили его «работать» в электричках: ходить по вагонам и жалобно просить на хлеб. Андрей не просил. Он просто садился в угол тамбура, доставал книжку Феликса про звезды (которую чудом не потерял) и делал вид, что читает. Люди сами подходили и давали деньги, глядя на тощего, красивого мальчика с огромными черными глазами и длинными волосами, похожего на потерявшегося эльфа. Шли годы. Годы, стертые в памяти в одно сплошное серое пятно выживания. Он перестал расти в четырнадцать, так и оставшись высоким и худым. Голос сломался и стал ниже, но интонации остались звонкими. Школу он забросил сразу. Какая школа, когда надо думать, где переночевать и что съесть. В пятнадцать он впервые попал в отделение полиции за бродяжничество. Его отмыли, накормили, попытались отправить в детдом. Он сбежал через два дня. Снова в электрички, снова в подвалы. Он не хотел в систему. Он хотел просто жить. Тихо, спокойно, без отца и без сороконожек. К семнадцати годам он осел в столице. Жил в подвале заброшенного дома на окраине, вместе с такими же, как он. Однажды, спускаясь в метро, чтобы погреться, он наткнулся на странного мужичка. Тот сидел в переходе, разложив на картонке какие-то корочки, справки, печати. — Эй, парень, слышь, — окликнул его мужик. Глазки у него бегали, пальцы были желтые от табака. — Тебе аттестат нужен? О среднем образовании? — Зачем мне? — вяло спросил Андрей. У него болел зуб, и настроения на разговоры не было. — Как зачем? Жизнь налаживать! С аттестатом тебя хоть в ПТУ возьмут, хоть на работу приличную. А без него ты бомж. Ты же бомж? — Ну, допустим, — буркнул Андрей. — Во-от. Гляди. Настоящий бланк. Фамилию впишем какую скажешь. Школу поставлю с круглой печатью. Год окончания — какой хочешь. Хоть с отличием сделаю! — С отличием мне не потянуть, — невесело усмехнулся Андрей. В его голове вдруг что-то щелкнуло. Аттестат. Документ. Фикция, дающая право на реальность. — Сколько? — Пять штук, — быстро сказал мужик, почуяв запах сделки. У Андрея было скоплено около четырех тысяч. Он откладывал на теплую куртку к зиме. — Две. — Четыре. — Три. И то, если печать будет похожа на настоящую. — Сделаем, красавчик. Фамилию как пишем? Свою? — Свою. Андрей… — он на секунду замялся, вспомнив отца. — Нет. Пиши фамилию мамы. Я ее не помню, но в паспорте она у меня записана. Он отдал деньги. Через день получил на руки хрустящую корочку синего цвета с тройками по всем предметам. Это был его пропуск. Фальшивый, купленный в грязном переходе метро, но это было что-то. Он больше не был совсем никем. Он был Андреем, имеющим среднее образование (пусть и с тройками, как в его реальной, недоученной жизни). С этим аттестатом он устроился подсобным рабочим в фотоателье «Мгновение», которое держал старый еврей по имени Лев Моисеевич. Старик был ворчливый, но добрый. Он сразу заметил, что парень еврей (по фамилии матери), что он слегка картавит, и что у него удивительное чувство кадра, хоть он и таскает штативы. — Ты не просто коробки носи, — говорил Лев Моисеевич, щурясь сквозь толстые линзы очков. — Ты смотри, как свет падает. Видишь, на лицо девушки тень от носа легла некрасиво? Скажи ей голову чуть выше поднять. Андрей смотрел. Сначала просто из вежливости, потом — с жадным интересом. Мир через видоискатель фотоаппарата был другим. Там не было вони подвала и грязи. Там были линии, свет, эмоции. Там можно было остановить мгновение. То, чего он никогда не мог сделать в своей жизни. Он работал как проклятый. Лев Моисеевич стал учить его ремеслу. Андрей оказался способным учеником. Он прочел все книги по фотографии в библиотеке, научился проявлять пленку и печатать снимки. В девятнадцать лет он впервые взял в руки старенький «Зенит» и снял портрет старушки на скамейке. Лев Моисеевич, увидев снимок, крякнул и сказал: «У тебя глаз, парень. Но волосы подстриги. Люди пугаются. Не солидно». И Андрей подстригся. Впервые в жизни. Он пошел в парикмахерскую и попросил сделать каре. Короткое, аккуратное, ровное. Когда длинные черные пряди упали на пол, он не почувствовал ничего. Ни сожаления, ни облегчения. Просто ушла еще одна часть прошлого. Он больше не «Русалка». Он взрослый мужчина. Фотограф. У него есть работа и крыша над головой (старик разрешил ему жить в подсобке ателье). В двадцать лет он принял крещение. Это случилось не вдруг. Он долго ходил мимо маленького храма на соседней улице. Его тянуло внутрь запахом ладана и воска, тишиной, которая была не пустой, как темнота, а наполненной. Он зашел однажды вечером, просто постоять. К нему подошел молодой священник, почти мальчишка, с копной кудрявых светлых волос и ясными голубыми глазами. На груди у него блестел большой серебряный крест. — Вы что-то хотели? — спросил священник. Голос у него был тихий, спокойный. — Не знаю, — честно ответил Андрей. — Просто тепло тут. — Это благодать, — улыбнулся священник. — Меня Юра зовут. Я тут служу. Так Андрей познакомился с Юрой. Юра был младше на несколько лет, но казался старше из-за своей веры и сана. Он никогда не спрашивал Андрея о прошлом, но всегда был рад его видеть. Они подолгу разговаривали о жизни, о смерти, о свете и тени. Андрей смотрел на мир через объектив, Юра — через призму Писания. Им было интересно друг с другом. Андрей не стал набожным, но обряды соблюдал, старался не материться (только «блин» или «ёпт» в сердцах), не курил. Считал это грехом. Искренне считал. Ему нужны были правила, рамки, чтобы не сорваться обратно в хаос, из которого он выбрался. В двадцать три года Лев Моисеевич умер, оставив ателье Андрею. «Держи, сынок, — прошептал он перед смертью. — И волосы больше не отращивай. Не идет тебе». Андрей стал полноправным владельцем «Мгновения». Работа приносила скромный, но стабильный Процесс оформления опеки был долгим и муторным. Комиссии, психологи, справки. Одна тетка из опеки, глядя на фотографию Сани в личном деле, брезгливо поджала губы: — Зачем вам такой? Возьмите обычного, светленького. С этими красными глазами одни проблемы. Он же как бельмо на глазу. Андрей впервые за долгое время почувствовал, как в груди поднимается волна холодной, настоящей ярости. Той самой, из детства, когда хотелось не словами, а кулаками. — Извините, — сказал он своим низким, спокойным голосом, но в нем зазвенел металл. — Я, кажется, не расслышал. Повторите, что вы сказали про моего сына? Женщина осеклась, покраснела и зарылась в бумаги. Слово «сына» прозвучало в кабинете как выстрел. Андрей сам удивился, как легко оно слетело с языка. В день, когда он забирал Саню из детдома насовсем, Женя стояла на крыльце. Она не плакала. Она вообще никогда не плакала. Она просто смотрела на Саню, сжимая в руке какой-то камешек. — Ты приедешь? — спросила она. — Приеду, — пообещал Саня. — Андрей сказал, мы на выходные будем приезжать. Или тебя забирать. — Смотри, — Женя показала ему кулак с синяком. — Если не приедешь, я тебя найду и побью. Я ничего не боюсь. — Я знаю, — Саня впервые за долгое время улыбнулся широко и открыто. — Ты у меня смелая. Они уехали. Саня сидел на заднем сиденье, прижимая к груди рюкзак со своими вещами, главной ценностью среди которых был старый плюшевый заяц без уха и тот самый строгий костюм. Он смотрел в окно на проплывающий мимо город. — Андрей, — позвал он. — М-м? — А почему ты меня выбрал? У тебя своих детей нет. Ты молодой. Мог бы жениться и завести «нормального». А взял меня с красными глазами. И с плохим характером. И… и это. Я же не «как все». Андрей посмотрел в зеркало заднего вида. Встретился взглядом с красными зрачками. — Сань, посмотри на меня. Я в твоем возрасте выглядел как девчонка, учился хуже всех, боялся сороконожек до усрачки и сбежал из дома без копейки денег. Кто из нас «как все»? Нет никаких «нормальных». Есть мы. Ты и я. И это — самое нормальное, что есть на свете. Понял? Саня шмыгнул носом. Кивнул. И уткнулся лицом в плюшевого зайца. Он не видел, как по щеке Андрея скатилась одна-единственная слеза. Первая слеза за долгие-долгие годы. Слеза, которую он не смог сдержать. Слеза человека, который наконец-то перестал убегать и начал жить.