Две души

Часть 2. Две души (Главы 1-5) Глава 1. Свет в окне храма Юра всегда боялся высоты. Это был не тот рациональный страх, который предупреждает об опасности, а липкий, животный ужас, подкатывающий к горлу, когда он смотрел вниз даже с балкона второго этажа. В детстве он не лазил по деревьям, в школе его дразнили трусом, когда он отказывался прыгать с вышки в бассейне. Он не обижался. Он знал, что у каждого есть свой крест. Его крестом была высота. Зато Господь щедро одарил его другими дарами. Светлой головой, отличной памятью, умением складно говорить и какой-то нездешней, лучистой добротой, которая светилась в его голубых глазах и делала копну кудрявых светлых волос похожей на нимб. В школе он был круглым отличником, но не зубрилой, которого ненавидят. Его любили все: учителя за ум, одноклассники за то, что он никогда не задавался и всегда давал списывать, не унижая при этом. Он словно светился изнутри спокойным, ровным светом. С Артёмом они дружили с детства. Жили в одном дворе, сидели за одной партой. Артём был полной его противоположностью. Всегда мрачный, молчаливый, одетый в серое, словно пытался слиться с городским смогом. У него была странная, нездоровая привязанность к Юре. Он ревновал его ко всем: к одноклассникам, с которыми Юра смеялся на перемене, к учительнице, которая хвалила его у доски, к девушкам, на которых Юра просто смотрел. Юра чувствовал эту ревность, эту тяжесть чужой любви, но не знал, что с этим делать. Он жалел Артёма. Жалел его одинокую мать, которая тянула сына одна. Жалел его самого, вечно хмурого и колючего. Когда Юра объявил, что поступает в духовную семинарию, Артём воспринял это как личное предательство. — Ты что, серьезно? — спросил он тогда, и его серые глаза потемнели. — В попы пойдешь? Это же… Юра, это конец. Ты же умный! Ты мог бы в МГУ поступить! — А я так хочу, — мягко улыбнулся Юра. — Я чувствую, что мое место там. Понимаешь, Артём? Это мой путь. — Твой путь — это быть со мной, — глухо сказал Артём и отвернулся. — Мы же всегда вместе. Юра поступил. Стал послушником, потом принял сан. Артём ходил за ним как привязанный. Он не верил в Бога, но ходил в храм каждую службу, садился в самый темный угол и смотрел на Юру. Смотрел неотрывно, тяжело, словно хотел просверлить в нем дыру. Другие прихожане косились на странного парня в сером свитере и черной сумке, который стоял на коленях дольше всех, но не молился, а просто смотрел на алтарь. Юре было девятнадцать. Он был самым молодым священником в епархии. Жизнь его была проста и ясна: службы, требы, беседы с прихожанами, молитва. Он был счастлив. И только тяжелый взгляд Артёма из темного угла храма омрачал это счастье, напоминая о мире, который никак не хотел его отпускать. Андрей появился в храме промозглым октябрьским вечером. Юра как раз заканчивал вечернюю службу, когда увидел в полумраке высокую фигуру в черном пальто. Мужчина стоял у иконы Божией Матери и не крестился. Просто стоял и смотрел. В нем чувствовалась какая-то неприкаянность, потерянность. Юра, движимый своим пастырским долгом (и простым человеческим любопытством), подошел. — Вы что-то хотели? — спросил он тихо. Мужчина обернулся. У него было странное лицо. Молодое, но с морщинками у глаз, словно он много щурился от солнца или от боли. Аккуратное каре черных волос, четко очерченные скулы. И глаза. Огромные, черные, бездонные. В них читалась такая усталость, что Юре стало не по себе. — Не знаю, — честно ответил мужчина. Голос у него был низкий, спокойный, но с едва уловимой мягкой картавостью, от которой звук «р» становился похож на мурлыканье. — Просто тепло тут. — Это благодать, — улыбнулся Юра. — Меня Юра зовут. Я тут служу. — Андрей, — представился мужчина. — Я фотограф. Работаю неподалеку. Они разговорились. Андрей не был похож на типичного прихожанина. Он задавал странные вопросы. Не про обряды и догматы, а про свет. «Почему в храмах такой свет? — спросил он. — Он какой-то живой. Не как в студии». Юра, который привык к шаблонным вопросам про грехи и посты, оживился. Он стал рассказывать про символизм света в христианстве, про Фаворский свет, про то, что Бог есть Свет. Андрей слушал молча, кивая. Потом сказал: «Я это сниму когда-нибудь. Если разрешите». Юра разрешил. Ему понравился этот странный фотограф. От него не исходило угрозы, он не лез в душу. Просто приходил, ставил где-нибудь в углу штатив и тихо щелкал затвором. Иногда после службы они пили чай в сторожке. Андрей почти ничего не рассказывал о себе, но Юра чувствовал, что за этим молчанием стоит огромная, тяжелая жизнь. Артём заметил Андрея сразу. И возненавидел его лютой, животной ненавистью. Он видел, как загораются глаза Юры, когда тот разговаривает с этим фотографом. Он слышал их тихие беседы за чаем. Он видел, что Юре интересно с Андреем. Интереснее, чем с ним, Артёмом, который был рядом всю жизнь. Однажды вечером Андрей выходил из храма. Артём ждал его у ограды. В свете уличного фонаря его лицо казалось землисто-серым. В руке он сжимал черную сумку. — Эй, фотограф, — окликнул он. Голос был сиплый. Андрей остановился. — Слушаю. — Ты к Юре больше не ходи. Понял? Андрей спокойно посмотрел на него. — Почему? — Потому что я сказал. — Артём шагнул вперед и вдруг выхватил из сумки нож. Лезвие тускло блеснуло в свете фонаря. — Еще раз увижу тебя рядом с ним — убью. Понял, тварь? Андрей не шелохнулся. Он смотрел на нож, на трясущуюся руку Артёма, на его перекошенное лицо. Страха не было. Было какое-то брезгливое сожаление. — Понял, — тихо сказал он. — Убери нож. Порежешься. Он развернулся и пошел прочь. Артём остался стоять, тяжело дыша. Он хотел, чтобы Андрей испугался, закричал, побежал. Тогда бы он бросился за ним. А этот… даже не дернулся. От этого стало еще хуже. Бессильная злоба душила его. Юра ничего не знал об этом разговоре. Андрей не пришел на следующий день. И через день. И через неделю. Юра волновался, но не знал, как его найти. А через две недели случилось то, что разорвало жизнь Юры на «до» и «после». Глава 2. Веревка и шепот Это была суббота. Юра возвращался с требы и решил зайти к Артёму домой. В последнее время Артём был особенно мрачен, не отвечал на звонки. Юра чувствовал вину за то, что отдалился, и хотел помириться. Дверь в квартиру была приоткрыта. Внутри было темно и тихо. Слишком тихо. Юра вошел в прихожую. Пахло пылью и чем-то сладковатым. Он прошел в комнату Артёма и застыл на пороге. В свете уличного фонаря, льющемся из окна, он увидел тело, висящее на веревке, привязанной к крюку от люстры. Серый свитер, черные штаны. Голова неестественно склонена набок. Юра не закричал. Он просто осел на пол, чувствуя, как весь мир вокруг превращается в вязкое желе. Он смотрел на тело Артёма и не мог отвести взгляд. На столе лежал листок бумаги. Записка. Всего несколько строк, написанных неровным, прыгающим почерком: «Юра. Я так больше не могу. Ты меня предал. Ты выбрал его. Я не отдам тебя никому. Когда умру, раскопай мое тело и съешь мое сердце. Тогда мы всегда будем вместе. В тебе будут жить две души. Твоя и моя. Не отказывай мне. Это моя последняя просьба. Артём». Юра читал эти строки, и ему казалось, что он сходит с ума. Съесть сердце? Раскопать тело? Это бред сумасшедшего. Страшный, жуткий бред. Но это была последняя воля его единственного друга, человека, который любил его так, что не смог вынести этой любви. Воли человека, которого он, Юра, не смог спасти. Похороны были тихими. Мать Артёма, убитая горем, ничего не замечала. Юра стоял у края могилы, сжимая в руке крест, и не мог молиться. Слова застревали в горле. Он смотрел на крышку гроба и слышал только шепот в своей голове. Шепот Артёма из записки: «Съешь мое сердце. Тогда мы всегда будем вместе». После похорон он не спал трое суток. Молился, стоя на коленях на холодном полу храма. Просил у Бога прощения за то, что собирается сделать. Или уже сделал? Он не понимал. Граница между реальностью и безумием стерлась. На четвертую ночь он взял лопату и пошел на кладбище. Он не помнил, как копал. Земля была тяжелой, мокрой после дождя. Он рвал ногти, плакал, но копал. Когда лопата ударилась о крышку гроба, он остановился. Дальше был провал в памяти. Следующее, что он помнил — это вкус. Соленый, медный, тошнотворный вкус сырого мяса на губах. И ощущение того, что внутри него стало тесно. Будто кто-то еще поселился в его теле. Он выполнил просьбу. Глава 3. Глазами Артёма Юра проснулся на полу в своей келье. Все тело болело, руки были в земле и запекшейся крови. Он бросился в ванную и долго, до рвоты, чистил зубы, пытаясь избавиться от вкуса. Но вкус не уходил. Он поселился где-то глубоко внутри. Вместе с ним поселился и взгляд. Юра подошел к зеркалу, чтобы умыться, и замер. Из зеркала на него смотрели его собственные голубые глаза. Но взгляд был чужой. Тяжелый, мрачный, ревнивый взгляд Артёма. — Ну здравствуй, Юра, — услышал он голос в своей голове. Голос был тихий, шелестящий, как сухие листья. — Теперь мы вместе. Как я и обещал. Юра в ужасе отшатнулся от зеркала. Этого не может быть. Это галлюцинации от стресса. Он переутомился. Но голос не уходил. Он звучал постоянно. Комментировал каждое его действие. «Ты зачем взял эту просфору? Она черствая. Ты достоин лучшего». «Не смотри на эту прихожанку. Она страшная. Смотри только на меня». «Помнишь, как мы в детстве бегали на речку? Ты боялся высоты, а я нырял с обрыва. Я был сильным. Я и сейчас сильный. Теперь мы — одна сила». Сначала Юра думал, что сойдет с ума. Он молился днями и ночами, прося Бога избавить его от этого наваждения. Но голос становился только громче. А потом он начал влиять на его тело. Юра ловил себя на том, что его рука тянется не к кадилу, а к ножу на кухне. Что он улыбается прихожанам не своей, светлой улыбкой, а хищным, кривоватым оскалом. Что ему хочется не благословлять, а проклинать. Однажды в храм снова пришел Андрей. Он узнал о смерти Артёма от общих знакомых и пришел выразить соболезнования. Он был бледен, под глазами залегли тени. Видимо, тоже мучился чувством вины. Когда он вошел, Юра сидел на скамье у стены и смотрел в пол. Андрей подошел, сел рядом. — Юра, я слышал… прости, что не приходил. Были причины. Мне очень жаль Артёма. Юра медленно поднял голову. Андрей вздрогнул. На него смотрели глаза Юры, но во взгляде плескалась такая черная, концентрированная ненависть, какой он не видел даже в тот вечер у ограды с ножом. — Уходи, — прошептал Юра. Но это был не его голос. Голос был сиплым, чужим. — Юра, что с тобой? Ты болен? — УХОДИ! — закричал Юра, вскакивая. Крик разнесся под сводами храма, и эхо повторило его многократно. — ПОКА Я ЕГО НЕ ВЫПУСТИЛ! Андрей попятился. Он видел, что с его другом происходит что-то страшное, что-то, с чем он не может справиться. Он ушел. А Юра остался стоять в пустом храме, сжимая виски руками, и два голоса в его голове вели отчаянную, безмолвную борьбу. Глава 4. Осквернение С этого дня Юра стал пропадать. На службы он еще приходил, но вел их как сомнамбула, путал слова молитв, смотрел сквозь людей. По городу поползли слухи. Говорили, что молодой священник «странный», что от него веет холодом, что в его глазах поселилась тьма. Кто-то из старух-прихожанок клялась, что видела, как он ночью ходил по кладбищу и разговаривал сам с собой. Артём в его голове крепчал. Он уже не просто шептал, он требовал, приказывал. Юра сопротивлялся из последних сил, но силы таяли. Свет в его глазах гас, уступая место тяжелой, свинцовой мути. Он перестал есть обычную еду. Его тошнило от хлеба и воды. Он похудел, осунулся, кожа приобрела землистый оттенок. Развязка наступила в один из дождливых ноябрьских дней. Юра должен был исповедовать старую прихожанку, но вместо этого заперся в алтаре. Он стоял перед престолом и смотрел на крест. В голове гремел голос Артёма: «Он тебе не помог! Он позволил мне умереть! Плюнь на него! Разбей!». Юра пытался читать молитву, но губы не слушались. Рука сама потянулась к напрестольному кресту. Он схватил его и с силой швырнул на пол. Звук удара серебра о камень прозвучал как гром. В этот момент в алтарь заглянул отец благочинный, пришедший проверить, почему нет службы. Он увидел Юру, стоящего над поверженным крестом, с безумным, чужим лицом. Дальше все было как в тумане. Крики, вопросы, ужас в глазах других священников. Юра ничего не отрицал. Он молчал, глядя в одну точку. Потом, когда его спросили, почему он это сделал, он тихо, но внятно сказал: — Во мне живет другая душа. И она голодна. Он сам рассказал про могилу, про сердце. Он хотел, чтобы его остановили. Чтобы его наказали, заперли, убили — что угодно, лишь бы прекратить этот бесконечный кошмар. Следствие было недолгим. Факт осквернения могилы и тела (Артёма) был доказан. Факт надругательства над святыней — тоже. О психическом состоянии Юры говорили много, но экспертиза признала его вменяемым в момент совершения преступления. Его лишили сана и приговорили к шести годам лишения свободы. Глава 5. Две души в одной клетке Тюрьма встретила Юру серыми стенами, вонью хлорки и человеческого пота. Бывшего священника, осквернившего могилу, здесь не любили вдвойне. И администрация, и заключенные. Его определили в камеру к самым отпетым. Первые дни он провел в углу, на нарах, забившись как зверек. Артём в голове ликовал. «Вот видишь, — шептал он, — мы теперь навсегда вместе. И никто нас не разлучит. Ни Бог, ни люди. Только ты и я. Две души в одной клетке». Юра не отвечал. У него больше не было сил бороться. Он просто лежал и смотрел в потолок. Воспоминания о храме, о свете, о тихом голосе Андрея казались сном. Реальностью были холод, голод и тяжелый, всепоглощающий взгляд изнутри. Он перестал молиться. Он не мог. Слова застревали в горле, а перед глазами вставало перекошенное ненавистью лицо Артёма и его последний шепот: «Съешь мое сердце». Андрей пытался передать ему посылку — теплые носки, чай, сгущенку. Юра отказался. Он написал записку, единственную за все время: «Андрей, прости меня. Забудь. Живи свою жизнь. Моя кончена. Юра». Андрей, читая эту записку у себя в мастерской, смотрел на фотографию храма, которую когда-то сделал. На ней свет из окна падал на икону, создавая иллюзию живого, дышащего золота. Он положил записку под стекло, рядом со снимком Сани. Через полтора года Юра умер в тюремной больнице. В медицинском заключении написали: «Острая сердечная недостаточность на фоне истощения и нервного срыва». Он просто перестал хотеть жить. Тело, в котором теснились две души, не выдержало этой тяжести. Сердце, которое когда-то горело любовью к Богу и людям, а потом было отравлено чужой, темной страстью, остановилось. Хоронили его в безымянной могиле за тюремным забором. Ни креста, ни таблички. Только холмик земли и ветер, гоняющий сухие листья. Но те, кто видел его в последние дни, говорили, что перед самой смертью взгляд его голубых глаз вдруг прояснился. На секунду, на одно лишь мгновение, из них ушла тяжесть и тьма. Будто Артём, наконец, отпустил его. Или просто они оба устали от этой страшной, бесконечной борьбы. Две души в одной клетке перестали бороться. И обрели покой. Каждая — по-своему.