Не связывайся с ним

«Не связывайся с ним» — первое, что я услышал, когда взглянул на этого парня. И, о Боже, лучше бы я последовал этому совету, но уже было слишком поздно. Хван Хёнджин — тот ещё говнюк. А на говнюков у меня разъезжаются трясущиеся коленки, бешено колотится сердце, набивая новые синяки на рёбрах, а ещё мокнут трусы. Ну и пиздец, ну и вляпался.

***

Металлический шарик долбит по эмали, перекатываясь во рту, а я как кошка за лазером — глаза не свожу да поиграть хочу. Хотя бы разочек поиграть, мне большего и не надо, честно. Глаза стреляют треугольником на моем лице, в книжках подглядел или на пассиях натренировался, хрен разберешь, но работает безотказно: уже щёки горят, а зрачки выжигают дыру на этом металлическом украшении. Засунь в рот либо его, либо меня, хватит издеваться. Смотрит искоса. Глаза и так щёлки, а он намеренно ими стреляет. Снайпер хренов, но попадает в цель. Судорожно опускаю свои и зачесываю прядку за ухо. Ну ебать, кокетка! Белла из «Сумерек» со мной и рядом не стояла, она молится у моих ног. А он смеётся как последний гаденыш. Бархатно так, мягко, словно натренированно. Чёртов искуситель. Смешно ему, а улыбаюсь я как малолетка влюбленная. Вот же хрен. Потягиваю коктейль, смешанный лучшим барменом комнаты. «Въебёт не по-детски», — обещал он, добавляя к водке пиво. Верю. Ёрш ещё никогда не подводил. Не подвожу и я, смотря исподлобья на этого ловеласа. А он сидит, как написанный маслом: вразвалочку, одна рука чешет ёжик на башке, вторая покоится на спинке дивана. Приглашает нырнуть туда, что ли? Я тебе не русалка и не русал, но поговорку про рыбку знаю. Компания шумит, Джисон опять грызётся с Минхо. Ну так, играются больше, чем спорят. Старший, если начнет орать, — пизда всем. Матери полетят только так, поэтому Сони не перегибает. Что-то за песни ему втирает западные, а тот про баллады свои корейские, мол: «Вот это музыка, а не этот электропердёж». А Джинни смеётся заливисто так, аж голову запрокинул. Шею оголил, да клыками блестит. По бедру себя хлопает, словно псинку подзывает. Стоп, Джинни? Мда, быстро ёрш по голодному желудку бахнул, уже повышения выдает без моего ведома. Пока глядел за остальными, меня чёрными зенками жгли. Теми самыми, которыми в начале стреляли. Сидит весь из себя важный, лыбу давит да шариком маячит передо мной. Красуется, играется, целое шоу разыгрывает. То по стакану влажному пальцами длинными скользнет медленно, то кромку стекла прикусит звонко, пока пьет, то языком остатки напитка с губ подберёт. А глаза всё не отводит, в душу смотрит не иначе. Да красуйся, ради Бога, кому ты нужен. Он — воплощение самого грехопадобного порока. Того самого, одного из семи. Движения — пластика, внешность — слетающие трусы. Негоже такому мороку сидеть и сверлить меня взглядом. От того момента, чтоб пасть на колени перед ним (и нихера не ради молитвы), меня останавливает всё ещё держащий себя в руках разум и блядская фраза, выбитая на обратной стороне век: «Не лезь — убьет!». Обновить коктейль мне нужно, а не вот это всё. В недотрогу ещё играть не разучился, даже если и Джинни он уже в мыслях. «Бармен» к Бинни привалился, тоже про музыку шуршит. У него там проекты, аранжировки, демки — полный набор разбитого сердца и души. «Сиди, Чани, отдыхай», — мотаю головой и сам мешаю две бутылки в стакан. Пропорций не знаю, лью, пока льётся. А этот гад ржёт надо мной. Чего смешного? — Может, помочь? — мурлычет и наклоняется к бутылкам через низенький стол. И смотрит, как зверь на добычу. — Себе помоги, — хмыкаю я и ставлю водку на пол. Закончилась, пустое на стол нельзя. Хотя во мне кроме пойла нихера и не осталось, но на пол сам пока не лезу. — Как знаешь, — поднимает ладони вверх, якобы сдаётся. Ага, знаю я таких. Я не я, да хата не моя. — Моё дело предложить, — тянет он на выдохе, а руку в карман джинсовки тянет. Солнечные очки достал. Дуракам всегда солнце светит? — Будешь? — светит мне зиплоком меж пальцев несколько секунд. Пытается найти брешь во мне. — Не увлекаюсь, — улыбаюсь. Получите — распишитесь. Не сработает, не со мной. Губы пухлые дует. Обиделся что ли? На обиженных воду возят, а ещё хуй кладут. Снимает джинсовку, а там майка чёрная. Сука, запрещённый приём. Плечи крепкие, как у статуи, ключицы острые, хоть вены режь. На шее цепь болтается, чуть ли не до пупка, а внизу кольцо. Притянуть бы за него, чтоб не рыпался. Эх, мечты, мечты… Ноги ещё шире расставляет и стекает по дивану вниз. В телефон взглядом уткнулся. Всё, наигрался? — Хён, где трава? — раздается слева, а я дёргаюсь. Засмотрелся, с кем не бывает. Сони спрашивает, а Минхо коленку его жмёт. Злится маленький. Ну ничего, позлись сейчас, посмейся потом, когда Джисон волосы твои опять жевать начнет, потому что они «мягкие, как сахарная вата». Джинни телефон откладывает да скалится. Нашёл себе нарко-компашку. Я всё ещё за бортом, шлюпки спасательной не наблюдаю только. — Ты же завязал, — шипит Минхо ему на ухо, а тот щебечет что-то вроде: «Ну я же с тобой, я немножко, не ругайся». Звонко чмокает в щёку и порхает на противоположный диван к «диллеру». Тот уже бумажки разложил и косяк крутит. Один на двоих — крепкая значит. Шоу-программе быть, устраиваюсь поудобнее, занимая освободившееся место. Колёсико чиркает, по комнате запах поплыл терпкий такой: полутравяной, полухуй-пойми-какой. Доплыл и до старших. — Ну ёб вашу мамашу, не в комнате же. Пиздуйте на балкон, — ругается Бинни, пока Чан на телефоне что-то клацает. «Ну послушай», — канючит. Походу хит новый. Наши двое как по команде поднимаются и на балкон плетутся, у одного в руке папироса тлеет, у другого моя рука трясётся. — Пошли с нами, — тянет и буквы, и руку. Поднимаюсь, смотрю то на одного, то на другого. У Сони глаза круглые-круглые, умоляющие буквально. Чёрные, как бусинки на игрушке, блестят. Второй взгляд не отводит, щурится до полумесяцев да втягивает в себя дым медленно, с кайфом. Вот гавнюк, опять красуется. — Он не увлекается, — выдыхает сквозь зубы и улыбается. Как же ты, чёрт, улыбаешься. Сам чёрт и лыбится через это грешное тело, не иначе. Губы тянутся, оголяя клыки и оттягивая ямки. Как будто пальцами в глину ткнули два раза. Вот бы тоже свои отметины оставить. — Пойду, — бурчу я, крепче сжимая ладонь Сони, а гадёныш усмехается. Весело ему уже после первой затяжки. Да смейся вдоволь, мне-то что, только уши ласкаешь своим гоготом. На балконе прохладно, а за окном закат. Романтика, хули. То розовые, то персиковые блики лица ласкают, пока вечерний ветерок щёки лижет. Запрыгиваю на подоконник, ногами болтаю, пока эти два дружбана за травку перетирают. Что-то про сорта, про цветки какие-то, хрен разберёшь. У меня программа поинтереснее. Стоит экземпляр передо мной, косяк к губам прикладывает и на меня через плечо взгляд кидает. То ли оценивающий, то ли раздевающий — хуй поймешь. Глаза шальные уже, радужки всё меньше. Колёса по веснушкам катятся, да к губам всё лезут. Что, нравится, да? — Я отлить, — кидает Джисон и покидает нашу богадельню. Помогает мне или ему? Улыбаюсь мыслям, да в толстовку прячусь. Прохладно всё-таки. — Замёрз? — тут же спрашивает, словно ждал. Веду плечом, разглядывая пол. Какой интересный рисунок на ковре-то, ты только посмотри! — Подержи, — вкладывает косяк мне в пальцы и выходит. Держу, сижу на подоконнике и держу. Дым сизой полосочкой вверх улетает, незатейливые рисунки в воздухе вырисовывает. Засматриваюсь. Красиво всё-таки, хоть и вредно. Джинсовка на плечи мне падает, а от неё так шманит. Голову ведёт то ли от запаха дыма, то ли от духов, но ведёт. Если два в одном, то вообще шикарно. Кидаю: «Спасибо» и кутаюсь в джинсе. Запах буквально облаком обнимает. А он стоит напротив и втягивает в себя медленно, размеренно; видно, что не новичок. Глазами веснушки лижет, ведёт ими ниже, на губах останавливается. Я громко сглатываю. — Попробовать не хочешь? «Тебя или косяк?» — дебильные мысли в голове. — Вредно же, да и нельзя, — выдыхаю, отвечая на два вопроса сразу. Усмехается. Мысли, жук, читаешь? Голову клонит, играется, как кошка с мышкой. Глазами душу режет без ножа. Родинка под одним как метка. Словно кто-то в прошлой жизни глаз выбить пытался, да промахнулся. Снизу ещё небольшая горстка россыпью на щеке. Так, отметины уже, не метка. Руки подле меня расставляет на подоконнике, как капкан, и тянется ближе. — Если потихоньку, то всё можно, — выдыхает в сантиметрах от моих губ. А свои лижет и прикусывает нижнюю, немного оттягивая. — Чего боишься, Ликси? Ликси-пикси. Не люблю такое. Мне привычнее Ббоки. Ёрзаю на пластике, пытаюсь хоть немного отдалиться от чёрта этого. А он всё тянется, глаза щурит, нависает. Мышка в мышеловке уже, жри, кот поганый. Облизываю губы свои, нахожу на них корочку. Ответа там не нахожу. — Меня бояться не надо, — шепчет сладко, а у самого глаза тёмные-тёмные. Лыбится, как кот Чешир, пропадёт так же, когда жареным запахнет. Страшно до ужаса. И хочется, и колется. Смотрю на дно зрачка, а там черти пляшут на моей могиле. Да знаю я всё, но всё равно лезу. — Раз потихоньку, то давай, — щёлкаю затвором и вижу, как глаза его загораются. На мне тоже метка, но уже чёрная — стреляй, не хочу. Затягивается медленно, не сводя зрачков, тянется ближе губами. Намёк понимаю — не тупой, разлепляю свои. Горячий, терпкий дым мне в глотку проникает, медленно втягиваю его. Тёплые губы мои шпарят по миллиметру, вот-вот бугры от ожогов полезут. Мурашки спину щекочут, хоть я и в джинсе его благовонной. Прикрываю глаза и задерживаю дым. Губы жарит до сих пор, а по телу холодные волны ползут. Немного начинает трясти, поэтому неторопливо выдыхаю через рот тёплый дым. — Медленно, умничка, — мурлычет гад над ухом, обжигая и его. — Умничек у тумбочек, — усмехаюсь тихо, поднимая глаза. Блядство. Какое же ты, Хван Хёнджин, блядство. Глаза шальные улыбаются мне. Ухмылка лицо режет от уха до уха. Прикладывается к косяку заново своими пухлыми. Прижимается ко мне ещё ближе, хотя вроде бы некуда. Есть куда: ноги сами перед ним раздвигаются, он меж них и встает. Обжигает губами заново, но уже плотнее. Вдыхаю ещё и через рот, и через нос. «Тише, не спеши», — шепчет куда-то в висок, и запах мой тянет. Косяк летит в банку, а руки всё ближе ко мне. Через джинсу чувствую, как ладони жгут его. В голове туман: то ли ёрш главенствует, то ли трава уже команды раздает. Глазами влажными по лицу его мажу да улыбаюсь как идиот. А он всё губы свои лижет, бёдра мои ладонями обжигает и дышит. Горячо, влажно, через нос. Вижу это по вздымающейся груди и приоткрытому рту. Ладони выше ползут, цепляясь за шлёвки пальцами. Тянет за них на себя рывком. Жопой прокатываюсь по подоконнику к нему. Меня ведёт и потрясывает. Ещё ближе, ещё горячее. Гаденыш лыбу давит, шалость удалась. «Пить будешь?» — выдыхает мне в губы, упираясь своим лбом в мой. «Мгм», — мычу, сглатывая вязкую слюну. Ответить не получается. Да что ответить, тут дышать через раз получается, когда этот зенками меня уже на подоконнике раскладывает. Глаза не сводит, бутылку подает. Трясущимися пальцами пытаюсь крышку снять. Нихуя не получается, перехватывает её. Движения чуть размашистые и смазанные. Он сам уже вмазанный. Стоит, чуть покачиваясь. Горлышко обхватываю губами, а вода сладкая. Либо галюны, либо с ума схожу наяву. Присасывается сразу же после меня и жадно пьет. По губе вода течёт или слюни уже не сдерживаю на него. Вытирает большим под моей нижней, а я языком подушечку лижу. Смотрю в глаза снизу вверх, играюсь. Давит сильнее на кожицу, а бутылка брякается на пол. Вбираю в себя фалангу, глаз не свожу. Он свои косит уже на то блядство, что вытворяет мой язык. Посасываю, втягивая щёки, а глаза — сама невинность. Они тут не пределах, это всё мой рот поганый. Его кадык дёргается, он подается на меня, возвращая одну руку на бедро. Впивается пальцами в ткань, дыханьем жжёт своим. Палец заменяет языком в моем рту сразу же. Я теряю где-то вдох и жадно отвечаю. Цепляюсь за крепкие плечи, посасывая язык. Кусается, как зверёк какой-то. То верхнюю прихватит, то за нижнюю цапнет. Прижимаюсь ещё ближе, притягивая за шею. Его пальцы зарываются в моих волосах, он притирается. Царапаю, кусаю, зализываю. Не один ты тут решил поиграть. — Вы че там застряли? — орет кто-то из комнаты. Джинни отрывается от меня, кидая громкое: «Ща придем», и за талию хватает. Пролез меж тканями, змей редкостный, впивается пальцами в изгибы. Дышу громко, дышу часто, но недолго. Затыкает поцелуем, опуская ладони на бёдра. Сжимает больно, пока сверху зализывает рот. Металл шарика не холодит, он жжёт, оглаживая меня изнутри. Невольно мычу в поцелуй и жмусь к нему. Не знаю, за что хвататься, хватаюсь за всё и сразу: за плечи, за майку, за короткий ёжик, пока не нахожу цепь. Пальцами бегу резво по звеньям, тяну за кольцо на себя. Он отрывается. Пытается сам надышаться, да слюну мою на шарик металла с губ собрать. Грудь как на ипподроме, не хуже арабских скакунов. Облокачиваюсь на стекло позади, пытаюсь хоть как-то разум свой за хвост ускользающий ухватить. Нихера не выходит, наматываю цепь с колечком на пальцы, притягивая ближе. — Как думаешь, как скоро они вырубятся? — на выдохе обрывисто. Воздух разлепляет лёгкие, пытаясь насытить этот желейный мозг кислородом. Глаза бегают по лицу мерзавца передо мной. Ббоки, ну какой же ты тупой! — Если обороты не сбавят, через пару часов на боковую пойдут, — отвечает со смешком. — Мы тут с самого начала заливаем в себя, это вы с Сони задержались, — бурчит обиженно. Ждал меня что ли? Дуется, что поздно пришёл? Сам локоны на пальцы узловатые накручивает, заигрывает. Ладонью всё бёдра мои оглаживает, прихватывая. Есть что ухватить, нравится ему. Мурчу и притираюсь на ласку, как кот довольный, пока он подушечками в веснушки тычет. За подбородок хватает и вверх мою голову запрокидывает резво. — Сядешь со мной, — шепчет в шею, засасывая тонкую кожицу. — Сони нехило развезло, — оставляет ещё один засос выше, — а я следить за тобой буду, — пластом лижет венку под челюстью, — вдруг что, — и подмигивает. Глаза не то что закатились, они уже карту обратной стороны век запечатлели. Ещё один поцелуй, и никакие Сони, Чани, Бинни волновать меня не будут. Сам возьму, если не дадут, сам заберу себе положенное. Дышать получается через раз, ширинка на честном слове уже держится, хотя я частенько пизжу. Поглаживает меня костяшками пальцев по скуле и смотрит любовно так, мягко. Сам радуется своей победе. Помогает с подоконника спуститься, джентльмен хренов, толстовку пониже тянет, пытается последствия от глаз чужих скрыть. — Пошли, — кидает мне через плечо, и открывает балконную дверь. Молодец, Феликс, ты продал свой зад за пару затяжек и красивые глазки!

***

Шоу в самом разгаре. Джисон уже на Минхо виснет, что-то в шею щебечет, а тот смотрит на него как на дурака. Любимый же, что с него взять. Смеётся с шуток его дурацких, да по бёдрам поглаживает успокаивающе. Они нас даже не заметили. Увидели лишь старшие, которые за ноут перебрались, одни наушники на двоих делят и мышкой по экрану тычут. Головы, как два болванчика, подняли на секунду и опять уткнулись. А ещё молодежь — потерянное поколение, ага, рассказывайте. Нырнул всё-таки под руку его, что приглашающе лежала в начале вечера на спинке дивана. Джинни сразу под кофту ею нырнул. Поглаживает, царапает кожу, а сам с Минхо беседу ведёт, словно не при делах. Ребра костяшками пересчитывает, то и дело сосок подушечкой потирая. Ну какая же ты гадюка! Мне тут не вдохнуть, чтоб не заскулить, не выдохнуть, чтоб не зарыдать. Минхо на меня глаза косит, а я улыбаюсь, мол всё окей, не дрейфь. Это не окей, это очко! Сладкая парочка на кухню ретировалась, Сони на жрачку пробило. Кинули нам подачку в виде мишек мармеладных. У меня у самого желе уже вместо мозгов, а они как будто угорают. Джинни одного себе в рот закидывает, а второго мне к губам тянет: прикармливает, чтобы добрее был, наверное. Слизываю лакомство с рук его, задевая пальцы. Его глаза темнеют. Как скоро мне пизда? — Хватит баловаться, — шепчет сверху и лезет рукой в шуршащую упаковку. — Я не балуюсь, — бурчу, облизывая сладкие губы, и кидаю взгляд на оставшихся в комнате. Те спорят насчет инструментала: добавлять ли грёбаную дудку в бит. Вот кому мало надо для счастья. — Веди себя прилично, — изгибает бровь и тянет мармеладку, зажатую в пальцах, ко мне. — А то что? — поддразниваю его, прикусывая губу. Господь, если ты есть, прости грехи мои, я не специально, честно! — Не получишь то, чего хочешь, — мурлычет, складывая губки. Наказывает как маленького ребенка. Какая пошлость, но, сука, работает же. Смотрю снизу вверх, взгляд кристаллически чистый, хоть и всё в пелене яда и похоти. Послушно открываю рот, высовывая язык. Вот, укладывай сладость, не балуюсь. Его губы приоткрываются, шарик опять мелькает перед глазами. Медленно и тягуче вкладывает мишку мне на язык, своих глаз не сводит, сверлит до основания мозга, до мозжечка. Слюна копится, вот-вот уже польется по подбородку. Язык в рот не засовываю, даю право на шалость. Всё понимает, какой же понятливый. Языком слизывает мармелад, проталкивая в мой рот. Хватаюсь за плечи и тяну его на себя, чтобы укрыл нас собой, укрыл спиной своей огромной. Прячусь в его объятьях и царапаю кожу на руках. Шипит в поцелуй, но не останавливается. Мишка, бедный мишка, между нашими языками танцует, меняя свое местоположение в наших ртах. Слюна, сладкая как патока, скользит вместе с ним, всё сглатываю без остатка и кусаю за нижнюю губу. Рычит, точно зверёк, нависая сверху. Рука скользит по мне вниз, накрывая меня через джинсы. Я судорожно выдыхаю. — Получишь, заслужил, — выносит свой вердикт мне в губы и снова припадает к ним. Сжимает меня снизу через ткань, тихонечко скулю в поцелуй. Он уже не дышит, только слушает, как я пытаюсь между языками и слюной воздух вобрать. Сжимает ещё крепче, надавливая и проводя ладонью вниз. Меня выгибает. Сердце бухается в пятки, приходится подогнуть пальцы, чтоб дальше не убежало. Отвечаю на ласку всем телом, засасывая его мокрый язык. Во рту скользко, во рту сладко, во рту он. Облизываю всё, до чего дотянусь, металл его украшения шпарит меня до волдырей на слизистой. Оттягиваю штангу зубами, он резко хватает воздух носом, сдавливая член под головкой. Меня прошибает током и я расцепляю зубы. Перегнул. Извиняюще засматриваюсь в глаза. Нихера не перегнул, там пиздец в его глазах. Там девять кругов ада, а Сатана на троне ручки потирает. Хватает за шею резво, перекрывая кислород. Я взять ничего не успел, ни его, ни себя, подожди! Проталкивает язык между губ, проходясь по зубам, по губам, по мне всему. Вдохнуть не получается, ничего не получается, кроме как рот пошире раскрыть да глаза закатить. Хватаюсь за руку, что ритм сердца на шеи отсчитывает до моей отключки, пытаюсь ответить на поцелуй. Он толкается языком грубо, оглаживая мой. Переходит на губы зубами, я всё ещё без капли кислорода. Кусает до боли и сразу же зализывает. Голову ведёт, тело начинает трясти, царапаю ногтями кожу на руке. Пожалуйста, отпусти. Отпускает. В рот мне дышит своим обжигающе. Глазами бегает по мне, сжигает ими же кожу. Хватаю кислород, набирая полные лёгкие и немного в кармашек про запас. Губы свои облизываю, но пальцы на руке его не разжимаю. Вдруг опять нападёт. — Хватит его жрать! — кидает кто-то нам в его спину. Оборачивается, по щекам вижу — лыбу опять тянет. — Завидуешь? — спрашивает. А я пытаюсь отдышаться, сердце по перепонкам бьет больно, кое-как речь пытаюсь распознать. — Делать мне больше нечего, — усмехается Минхо. — Мы поехали, Феликс, ты с нами? — головёшку тёмную вижу из-за хвановского плеча. Глазами бегаю то по одному лицу, то по второму. Гад смотрит на меня жалостливо так, умоляюще. Ладонью по животу гладит, на ремне останавливается. В глаза смотрит и губы поджимает. Мне жарко, пиздец как. — Я, пожалуй… останусь, — пытаюсь вспомнить буквы и составить слова. Перевожу извиняющийся взгляд на Минхо. Он только хмыкает и салютует двумя пальцами от виска. — Пошли поговорим, — кидает Хвану. Тот закатывает глаза и покидает меня. Я как бесхребетная игрушка, у которой вата внутри да и только. Лежу криво-косо, пытаюсь глазами Джисона найти. Поднимаюсь с проклятого дивана и топаю на кухню. Старшие как сидели за ноутом, так и сидят. Уже переписываются с кем-то, походу на коллабу разводят. — Ты как? — спрашиваю, как только Сони поворачивается ко мне. Стоит у стола не лучше меня: глаза шальные, губы блестят, на голове гнездо из кудряшек. Щёки прячет красные и взгляд стыдливый за кружкой, типо пьёт. Понятно, как тебя развезло, меня так же кроет. — Нормально, — сглатывает, — ты не против, если… — Да ебитесь, ради Христа, — понимаю без намёка его просьбу и наливаю себе стакан воды. — Маякни только, как домой можно будет ехать. — Ббоки, — подходит ближе и в глаза мне заглядывает. То ли извиняться сейчас будет, то ли опять нравоучениями сыпать, — не лезь к нему, прошу тебя. Тебе же хуже будет. — Я знаю, — смотрю в глаза чётко, хоть и плывет картинка. — Не маленький, разберусь. В коридоре началась какая-то перепалка, мы с Сони затихаем. Два шпиона 007 ведут свою слежку. Прижимаемся к стенке спинами и вытягиваем головы, чтобы хоть что-то расслышать. — … отъебись от него, он хороший… — шипит Минхо приглушенно, походу, чтобы мы не разобрали. — … сам, блять, решу, от кого отъебаться, а к кому приебаться… — расслабленно на выдохе от Хвана. Его эта ситуация вообще не колышет. — … какой же ты мудак. Ну потрахаетесь, а дальше что? Нам потом из-за ваших разборок не собираться, пока он не отойдет? — Не будет разборок, не ссы, — усмехается уже громче. — Ликси мальчик умный, сам понимает, что не играю в долгую. — А если не поймёт? — Объясню, блять, — с нажимом, раздражённо. Сглатываю слюну. Всё я, конечно, прекрасно понимаю, но вот за реакцию не ручаюсь. Сам прекрасно понимаю, что лучше не лезть, но как же гадёныш цепляет и манит. Сам на грех склоняет глазами своими раскосыми, движениями своими плавными, обаянием тягучим, манерами сладкими. Воплощение всех желаний и мечтаний в одном лице. Его грубость, его нахальство, его красота. Боже, да похуй, гори всё синим пламенем. Минхо открывает дверь, мы сразу же в рассыпную. Кто-то что-то видел? Ничего не было. Смотрю в окно, обхватив двумя руками стакан, на вид любуюсь (шторы закрыты). Оборачиваюсь через плечо, как будто только заметил его присутствие. — Точно останешься? Может, с нами поедешь? — спрашивает, аккуратно разглаживая кудряшки Сони пальцами. У него любовь во взгляде, теплота. У его ромашки всегда последний лепесток — «любит». — Всё хорошо, — улыбаюсь, засматриваясь на них. Сладко, аж зубы сводит. — Езжайте, не потеряюсь. Джисон отправляет воздушный поцелуй и подмигивает — благодарит и поддерживает. Всю хуйню, что в голове выдумаю, вывозит со мной на равных, всё говно лопатой на двоих разгребаем. Киваю в ответ и отхожу к столешнице гарнитура. Мысли воют волком, мозг чуть прояснился и пытается выполнять свои мало-мальские функции. Опираюсь ладонями в дерево и опускаю голову. Либо рискнуть и будь что будет, либо оставить всё как есть — никак. Хван не марафонец, он спринтер. Каждую неделю новый забег. Дистанции разные, но финал один: крышесносный и сердцеразбивающий. Я в клубе разбитых сердец давно — одним осколком больше, одним меньше, без разницы. — Всё в норме? — слышу шаги позади и ощущаю как длинные руки-лианы окутывают меня сзади. Наваливается на меня со спины, голову на плечо укладывает и втягивает мой запах. Касается нежно шеи губами, так мимолетно и трепетно, аж ноги подкашиваются. — Мгм, — сглатываю вязкую слюну, которая накопилась, пока не дышал. С ним вообще дышать одним воздухом невыносимо. Он заполняет собой всё пространство комнаты, и как бы ты ни бежал, как бы ни уворачивался от него, итог один — ты в капкане лап его и трясёшься как лист по ветру. — Так на чём мы остановились? — шепчет горячо в ухо и губами цепляется за мочку. Руками скользит по рёбрам, оглаживая изгибы. Удерживает за выступающие косточки на бёдрах и тянет на себя. Впечатываюсь в него, невольно прогибаясь под шпарящими ласками. Он хочет, жопой чую, как хочет. Толкает, вжимая в край столешницы, и одной рукой хватает за волосы, запрокидывая мою голову. — Где ты хочешь? — дышит мне в губы жаром. — Тут? На столе? В ванной? — облизывает выступающую косточку скулы. — Или по классике в комнате? — кусает за тонкую кожу на шее. — Где тебе дать награду, которую ты заслужил, м? — ведёт кончиком носа по щеке. Да хоть где-нибудь, пожалуйста! Хватит издеваться. Я — обмякшая глина, лепи — не хочу. Восьмёркой скручусь, на четвереньки встану, язык высуну и проскулю. Что хочешь сделаю, только трахни уже, хватит игр. Закрываю глаза и судорожно выдыхаю. Как он может быть таким мудаком, но при этом таким ахуенным. Словно мысли читает, чего хочу: где схватить понимает, где прижать. Где грубо толкнуться, а где зализать в извинении. Притирается ко мне сзади, устраиваясь меж половинок. За волосы тянет грязно, а дышит тихо-тихо. — В… — пытаюсь сглотнуть, — в комнате, пожалуйста. — Правильный ответ, — ведет поцелуями-бабочками по щеке к губам. — Иди в комнату и жди. Нужно переговорить с хёнами, — обжигает меня снова дыханьем, сжимая мои бёдра.

***

Дверь хлопнула несколько минут назад: наша сладкая парочка умотала в Лапландию любви. Пройти через зал в его комнату, пряча стояк и стыдливые глаза в пол перед старшими, было тяжело. Но оказаться тут, в самом центре персонального ада под названием «Котёл похоти и любви Хван Хенджина», ещё тяжелее. Он везде тут: в валяющихся кепках на полу, в стеллаже пластинок у стены, в сложенном мольберте у шкафа, в сухих букетах в вазах, в грёбаном аромате его парфюма, который пропитал каждую пылинку этой комнаты. Бегаю глазами по всему, пытаюсь наесться досыта, ведь прекрасно понимаю: перекус — единоразовая акция. Я уже с этим смирился, с самого первого на него взгляда смирился. С ним не поешь хэджангук на рассвете, не разделишь хоппан на двоих. С ним — кофе из автомата по пути на работу, рамён в круглосуточном и треугольник онигири. Грустно. Но вкусно. Как же с ним вкусно. Толкай-тяни, помани-догони, убеги-уеби. Сам себя в его ловушку и заманил, нехуй жаловаться. Пробегаюсь подушечками по корешкам манг, книг, журналов. Пытаюсь не вчитываться в буквы, чтобы ещё сильнее не привязаться. Пытаюсь не раствориться в сумраке комнаты его. За дверью бубнёж-галдёж, но я его не слушаю. Пытаюсь слушать своё дыхание и тихое буханье сердца. Шум затих, падаю на кровать, раскидывая руки, как морская звезда. Не кровать, а трахадром, не иначе. Дверь медленно открывается, а я поднимаю голову. Лучше бы не поднимал. Змей-искуситель вьётся у дерева, зрачками-щёлками меня по миллиметру съедает. Крадётся ко мне тихонечко, стягивая по пути с себя чёрную майку. И становится одним коленом на кровать, нависая надо мной. Всё, дальше жизни нет. — Соскучился? — шепчет, расставляя руки около головы моей, и смотрит в самую душу, внутрь меня. — Что старшие сказали? — пытаюсь не поддаваться на провокацию. — Свалят туда-сюда, — нежно оглаживает щёки мои в крапинку. — Хочешь, музыку пока послушаем, м? — мурчит котом мартовским и волосы на виске приглаживает. — Зачем майку снял, жарко? — веду взглядом вниз, пытаюсь сконцентрироваться на чёртовой цепочке с кольцом. Не на ключицах выпирающих, не на тёмной родинке на шеи, не на полутенях пресса медового. — Жарко, очень жарко, Ликси, — всё ближе наклоняется, почти в самые губы шепчет. — Тебе разве нет? Мне теперь да! Но тебе об этом знать не обязательно. Ёрзаю на кровати: то ли отдалиться хочу, то ли его притянуть ещё ближе. Подушку под голову мне подкладывает заботливо. Волосы пальцами распутывает, зачесывает за ухо. Оглаживает костяшками пальцев скулу, а взгляд мягкий, как маршмеллоу. — Сейчас вернусь, — на выдохе и мимолетно касается щёки губами. Что за телячьи нежности, Хван Хёнджин? Тарахтит пластинками рядом с кроватью, настраивает проигрыватель, я взгляда не свожу. Голову кружит от всего этого горячо-холодно. Как можно быть таким сладко-острым? Треск иглы по винилу шуршит на фоне, он укладывается на бок рядом со мной. Рукой щёку подпирает, а глаза влажным дном в темноте блестят. Меня потряхивает от всей этой лжелюбовной атмосферы: мы трахаться пришли или в любовь играть? Тянусь к нему ближе, чтоб оборвать этот круг фальши. Всё понимает, притягивает к себе за талию и сразу же лезет целоваться. Медленно, тягуче, сладко. Сминая нежную потрескавшуюся кожу губами, оглаживая языком кромку зубов. Я судорожно выдыхаю. Гладит, жалеет мою талию длинными пальцами, вырисовывая круги и зигзаги. Сжимаю его плечи, хочу тоже прикоснуться к нему. Он горячий, как адские псы. По нашим телам бегут мурашки. Шарик металла скользит по моему языку, я льну всё ближе к разгоряченному телу. — Сними, — дышит жарко, — толстовку. Слушаюсь, у меня нет права не слушаться. Шмотка летит восвояси, он укладывает меня на кровать, нависая сверху. Глажу его по бокам, животу. Влажные зрачки следят за моими движениями сверху вниз. Целует. Уже горячее, глубже, обхватывая меня двумя руками, заключая в объятья. Не убегу, не бойся так. Меня мажет, он вбирает пухлыми мою губу и посасывает. Дышит прерывисто и рвано — я плавлюсь. Царапаю короткие волосы на голове ноготками, он мурчит. Покачиваюсь. Языки сплелись, зацепившись за шарик и слюну. Впивается пальцами в мою спину, заставляя прогнуться. Ещё ближе, чтоб до миллиметра. Вдыхать получается только со свистом и урывисто. Меня кроет. Сжимает меня ещё крепче ладонями, запуская язык в мой мокрый рот. Толкается снизу, надавливая на меня и впечатывая в кровать. Изгибаюсь как змей теперь я, поспевая за темпом внизу и постанывая в приоткрытый рот. Он рычит и царапает, я скулю и подмахиваю. Отрывается, даёт возможность продышаться мне, но не себе. Жжёт дыханием и поцелуями шею. Короткие волосы колят пальцы, когда пытаюсь ухватиться хоть за что-то. Он зализывает под кадыком, спускаясь всё ниже по телу. Прикусывает плечи вместе с кожей и тканью. Задирает футболку и припадает к соскам. Проводит языком влажно, проводит долго. Я трясусь и пытаюсь ухватиться за него. Прикусывает сосок зубами, тихий стон вырывается сам изо рта. Он усмехается, знает, как играть в эти игры, не сомневаюсь. Запрокидываю голову и громко дышу, зажмурив глаза. Ведёт цепочкой поцелуев по животу, прикусывая кожу. Оглаживает бёдра, пальцами лезет к ширинке. — Футболку, — бренчит ремнем, — подними и зажми во рту, — дёргает пуллер на молнии. — Пока не разрешу: ни звука, ни писка, понял? — поднимает на меня тёмный взгляд и лижет мокрое пятно на ткани белья. Ничего, кроме кивка головы, сделать не получается. Трясущимися пальцами тяну ткань и пихаю между зубов. Господи, там же старшие за стенкой. Прикусываю сильнее и смотрю влажным взглядом на него. Он воплощение греха, он черт, искуситель. Зубами снимает трусы, ухватившись за резинку, оголяя мой истекающий член. Я уже стонать готов, нельзя же так. Лижет от основания до головки, проходясь по каждой венке слюной. У меня закатываются глаза. Хватается за бёдра пальцами, сжимая через джинсы. Облизывает, выводя шариком металла спирали и круги, толкается языком в уретру. Блядь, какая же ты блядь. Царапаю простыни ногтями, рассматривая внутренний мир черепушки под закрытыми веками. Он заглатывает: мокро, горячо, глубоко. Меня подбрасывает. Вылизывает всю длину языком, дразня шариком. Вбирает всё глубже в горло, покачивая головой. Жарко, влажно, узко. Подмахиваю бёдрами, желая получить большего. Руками хватаю то простыню, то подушку, то его, то себя. Гладит, успокаивающе гладит и заглатывает ещё глубже. Трясёт, меня натурально трясёт и кроет. Он стягивает джинсы и трусы с меня, пытаюсь хоть чем-то помочь, поднимая ноги. Хватает за икры и закидывает себе на плечи. Выцеловывает ноги, ляжки, колени. Пока передышка, пытаюсь сделать вдох. — Ты же хороший мальчик, — выдыхает снизу, — не будешь скулить? Ответить не получается, его подушечка давит на круг мышц. А он всё лижет, успокаивает и проникает в меня пальцем. Целует снаружи бёдра, оглаживая меня внутри, и медленно начинает двигаться. — Хороший, такой покладистый мальчик, — шепчет между поцелуями, — такой тихий, такой понимающий, — движет быстрее пальцем во мне, — чуть-чуть потерпи, — закусывает кожу между бёдер, — и сможешь покричать. Я давлюсь слюной, стоном и ахуем. Меня крутит на простынях, пока он, как ни в чем не бывало, добавляет второй. Какие же у него длинные пальцы. Облизывает бёдра, сжимает половинки и двигает уже двумя во мне, хлюпая. Целует всё, что видит, кусает кожу, засасывает. Футболка вся в моих слюнях, глотать их не получается. Стараюсь не выпустить ее меж зубов и не застонать на весь дом. Он толкается пальцами и прижимается щекой к бёдрам. — Тебе хорошо? — мурчит снизу. — Скажи, что тебе хорошо, — и надавливает на бугорок внутри. Меня прошибает током, изгибаюсь над кроватью и пытаюсь не заорать. Зубы скрипят на футболке, вот-вот разорву. Он повторяет и оглаживает бугорок снова. Снова и снова. Я трясусь, слёзы льются по щекам, брыкаюсь и бью ногами по спине. Какой же пиздец, как же ахуенно. Задыхаюсь, весь в слюнях, щёки жгут дорожки слёз, а я пытаюсь не застонать. Он ускоряется и добавляет третий. Тугой узел скручивается внутри меня, я как одержимый бесом. Голова вообще не соображает, дышу кое-как урывками через нос, кусая ткань. Жарко, плохо, мокро, хорошо. В ушах звенит, все органы — через мясорубку, перед глазами слёзы. Сам насаживаюсь уже на пальцы, лишь бы скорее кончить. — Хёнджин, мы ушли, — и хлопок входной двери. — Можно, — говорит он и заглатывает член на всю длину. Я умираю. В ушах звенит. Сердце бьёт по башке колоколом. В глазах темнеет. Я слышу лишь крик. Это мой крик. Я кричу и кончаю. Судорогой сводит всё тело. Меня подбрасывает над кроватью, пока он пытается меня удержать обеими руками. Всё тело трясёт, перед глазами мушки. Он продолжает сосать, выжимая меня досуха. Я только кричу. Реву, кричу и кончаю. Меня убил грёбаный мудак Хван Хёнджин своим блядским ртом и длинными пальцами. Выкрутил, высосал, размолол и выпотрошил. Дыхание сбилось к чертям, я забыл, как дышать. Во рту сухо, всё лицо во влаге слёз. Нихуя не слышу, кроме мерзкого писка в ушах, сердца в глотке и влажного шёпота над ухом: — … хороший мальчик… мой мальчик… такой молодец… так держался… Меня гладят. Влажные тёплые ладони гладят по щекам, по волосам. Прижимаются горячими губами к моим, ко лбу, к глазам. Обнимают и укладывают к себе на горячую грудь. Нежно проводят подушечками по моим ушам. Ненавижу, когда их трогают. Но когда их трогает он — я готов продать душу дьяволу, продать душу ему. Разглаживают спутавшиеся и мокрые волосы пальцами, массируя кожу. Я готов замурчать. Целует в макушку, целует в висок, поглаживая ладонями плечи. Я растекаюсь лужицей и млею. — Всё хорошо? — бархатный голос сверху. — Мгм, — мурчу под ласками его. — Ты другие слова знаешь? — усмехается и прихватывает за волосы у корней. — Знаю, — шиплю на выдохе, — прекрати. — Ещё что сделать? — мурчит уже он, оттягивая волосы, запрокинув мою голову. — Всё, что твоей душе угодно, — улыбаюсь, понимая, что попал в плен ласк его. Сломил, доломал и лежит довольный. Делай что хочешь, вот честно. Сейчас я уже на всё согласен. Улыбается. Сколько грехов в нем живёт — не представляю. Как он ловко жонглирует мягкостью и похотью — не понимаю. Глаза мутнеют, звереют, и он притягивает меня за волосы к себе. Уже не целует, он сжирает меня без остатка. Толкается глубоко языком во рту и сжимает голые ягодицы до боли. Оттягивает — их пальцами, а губу мою — зубами. Я царапаю его шею и притираюсь к нему снизу. Только кончил, но хочется ещё. Хочется его. Снимает одной рукой джинсы с трусами, вылизывая мой рот донельзя. Футболка моя улетает следом. Меняет местами. Я снизу, он сверху. Он целует, я млею. Кусает загривок и шлёпает меня звонко. Прикрикиваю и плавлюсь. Откуда ты, блять, всё знаешь, откуда знаешь как надо? Выгибаюсь, покачивая бёдрами, смотрю из-за плеча. Звереет. Поднимает за выпирающие косточки выше и шлёпает снова. Меня обжигают касания, я начинаю натурально течь. Гладит по спине ласково, проводя по позвонкам. И снова шлепок. Падаю в подушку лицом и скулю. Шлёпни ещё раз, пожалуйста. Щелчок крышки и новый шлепок. Кричу в подушку, разъезжаются ноги. Ягодицы горят от боли, но хочется жестче. Касается нежно, влажно входа и проталкивает смазку двумя пальцами. Предварительные ласки кончились, набирает сразу быстрый темп. Качаюсь в такт, насаживаюсь, сжимаюсь. Прошу ещё, прошу его. Хватает за бёдра ладонями, впиваясь ногтями, и тянет рывком на себя. Я распахиваю глаза. Горячая головка тычется, дразнится, поглаживая вход. Ахуеваю от размера и молюсь дойти до дома на своих двоих. Толкается плавно, медленно, переносит руки на талию и шепчет: — Теперь можешь кричать, — небольшой толчок, — покажи, как тебе нравится, — и входит рывком до конца. Я кричу и рву простынь ногтями, грызу подушку. Он насаживает за бёдра рывками, тихонько постанывая. Я сжимаюсь: как же больно, как же хорошо. Ещё толчок на всю длину и звонкий шлепок тела об тело. Трясусь и истекаю смазкой на простынях. Набирает темп, становится громче. Кричу в унисон с каждым новым шлепком. Наполняет до конца, без остатка, ногтями царапает бёдра. В голове пиздец полный — в ней нихуя. Утыкаюсь в подушку и скулю на каждый толчок. Переносит руки на горло, впечатывая меня ещё жестче в кровать. Ускоряется и присвистывает при каждом движении. Дышать нечем, ноги едут, он ловит за бедра и ставит заново раком, пока душит меня руками в подушку. Слёзы брызжут из глаз, крик срывается на тихий хрип, меня бешено трясёт. Он вколачивается ещё резче, ещё грубее, руками сжимая горло. Воздуха нет, в ушах звон, тело начинает неметь. Шлепки громче, шлепки чаще, звонче. Темп всё быстрее, а воздуха по-прежнему нет. Зрачки улетели изучать мозг изнутри, мурашки бегут по телу колючками, начинается судорога. Он поднимает за горло вверх и перехватывает за грудь ослабевшее тело. Хватаю распахнутым ртом воздух, а он замедляется. — Понравилось? — кусает за шею и усаживается на колени. — Конечно, понравилось, — усмехается и возобновляет толчки, перехватив рукой под ребрами. — Ты так бы не сжимался на мне, если бы не нравилось. Цепляюсь за руки на груди и откидываю голову на его плечо. Воздух режет лёгкие, обжигая изнутри холодом. Мозг потихоньку начинает соображать, что только что произошло. По-моему, я потерял сознание от асфиксии? Не понимаю, но до сих пор дрожу в его горячих объятьях. Он нежно касается подушечками сосков, иногда сжимая и оттягивая их. Горячо дышит на ухо и прикусывает мочку. Покачиваюсь с ним в унисон, улетая от этих сладких, тянущих низ живота движений. Ощущается как тихая гавань после шторма. Гладит ладонями ребра, сжимает бока. Я наконец-то прихожу в себя и начинаю самостоятельно насаживаться. — Пришел в себя? — мурлычет котом и лижет шею. — Да… — судорожно выдыхаю, опускаясь на член до конца. — Такой ты послушный, — усмехается и гладит плечи. — Ложись на спину, хочу видеть твое лицо, когда ты кончаешь. Меня пробирают мурашки. И какой дурак говорил, что американские горки — это что-то плохое? Меня ведёт и трясёт от этих игр. Несколько минут назад он чуть не придушил меня лицом в подушку, драл грубо и как ему нравится, а сейчас оглаживает мою мокрую спину, выцеловывает веснушки на плечах и тихонько дышит в висок. Если это первый и последний раз с ним, я готов сдохнуть от этих прикосновений прямо на этой кровати. Помогает укладываться на спину, улыбается так нежно и трепетно. Все демоны спокойны в его душе и мирно покачиваются в унисон с его дыханием. Он весь мокрый и блестит. Как будто его облили кленовым сиропом. Хочется облизнуть, и я себе в этом не отказываю. Притягиваю его за шею ближе и целую. Ласково, чувственно, сладко. Улыбается в поцелуй и прикусывает за нижнюю. В глаза заглядывает и тянет уголки губ. Опять мурашки. Пробирает всё тело от этой чистой нежности во взгляде и действиях. Закидывает мои ноги себе на плечи. Зацеловывает коленки и стопы, гладит мягко и снова целует. У меня захватывает дыхание. Я настолько разнежился, что сейчас готов на всё. Устраивается между бёдер и, не сводя с меня взгляда, медленно входит. Держит за ноги, чтобы не упали, и снова смотрит прямо в глаза. Мычу на первые толчки — сладкие, тягучие. Он покачивается, дышит ровно и глаз не сводит. Глажу его, глажу себя. Так сладко и чувственно. Он наклоняется и проникает глубже. Ноги съезжают, подхватывает под коленками и звереет. Ласки кончились, началась ёбля. Наращивает темп, мои ноги трясутся, я начинаю скулить от тесноты, от наполненности. Глаз не отрывает, вколачивается до шлепков, попадая по чувствительному бугорку внутри меня. Меня подбрасывает, трясёт, я плачу. Он не останавливается и быстро долбит в бешеном ритме. Я забыл как стонать, я ору от всего, что со мной происходит. Отпускает мои ноги, наваливается на меня всем телом и толкается языком в мой рот. Пытаюсь ухватить хоть что-то, пока он вылизывает меня всего. Лижет язык, кусает за губы, посасывает, стонет мне прямо в рот. Я весь мокрый, мне жарко, мне настолько плохо, что я готов умереть на месте. Цепляюсь за шею и дрожу от поступающей волны. Он ещё сильнее ускоряется до звона в ушах. Опускает руку на мой мокрый член и шепчет мне в рот: — Кончай, Ликси, — сжимает под головкой и ведёт быстро вниз. — Кончи для меня. Глаза брызгают слезами, я скулю ему в рот, пока он посасывает мой язык. Толчки бешеные, катаюсь по кровати туда-сюда, сталкиваясь с ним зубами. Ему похуй. Он берёт так, как ему нравится. Шлепки, липкие от тел, разлетаются по комнате, мои мольбы мешаются с его стонами. Я весь каменею и трясусь в его руках. Вывернул все органы наизнанку, надрачивая мне в быстром темпе. Хлюпает снизу, ещё ускоряясь. Он уже на грани — я уже всё. Запрокидываю голову, и меня лихорадит. Выкручивает всё тело до излома в позвонке. Выкрикиваю какие-то буквы, он слышит: «Джинни». Все бесы вышли наружу вместе с криками и спермой, которой я заливаю наши животы. Нихуя не слышу, опять ебучий звон в ушах. Лёгкие работают на максимум, выхлопа нихуя. Ещё пару толчков, и он рычит мне на ухо и падает всем телом на меня. Мне тяжело. Мне бы выжить ещё после такого оргазма.

***

Сколько прошло времени? Минута? Десять? Час? Ни черта не понимаю, мне тяжело дышать. Хёнджин спит на мне, обнимая двумя руками, как игрушку. Начинаю елозить и пытаюсь выбраться из захвата. — Ты куда? — хрипит сонно и поднимает уставшие глаза. — Мне бы в душ… — придумываю тупорылую отмазку, чтобы слинять по-английски. — Я тебя вытер, спи, — бурчит и перекатывается на бок. Притягивает к себе со спины и укладывает подбородок на плечо. — Ты такой тёплый, когда спишь, — мурчит с хрипотцой. — Останься, я тебя с утра докину до работы, — целует невесомо в шею и ластится ближе. Остаться? У Хван Хёнджина? У бабника и говнюка Хван Хёнджина? Дверь в комнату тихонько открывается, поскрипывая. Мои глаза распахиваются в страхе. Судорожно бегаю ими от себя до двери. Я голый. Натягиваю одеяло повыше, до подбородка. Сосед по кровати что-то сонно бурчит и закидывает на меня ногу, оголяя зад на всеобщее обозрение. — Ты че не ушёл? — шепчет такой же испуганный и взъерошенный Чан. — Я… меня этот не пускает, — шепчу я, боясь разбудить виновника, и киваю головой назад. — Хах, интересно, — тихо ржёт в кулак. — Ладно, похуй, завтра разберемся, — и так же тихо прикрывает дверь. «Не связывайся с ним» — первое, что я услышал, когда взглянул на этого парня. И, о Боже, лучше бы я последовал этому совету, но уже было слишком поздно. Хван Хёнджин — тот ещё говнюк. И этот самый говнюк прижимает меня сейчас так близко, пускает слюни на моё плечо и дует сонные пузыри на ухо, посвистывая. Ну и пиздец, ну и вляпался.