чародейские завлечения

Утро воскресенья началось до нелепого смешно: украли волшебный котёл. Небольшой такой, среднестатистического размера, изготовленный из меди — мягкого и податливого металла. Этот котёл порядка нескольких лет преспокойно хранился в классе зельеварения, стоял на шаткой деревянной полке, которую можно было легко снести одним неловким разворотом, и верно служил студентам не то кастрюлей для отваров, не то скороваркой будущей отравы. Нет, ну а что? Магия — штука труднодостижимая и не всем по зубам. Не с первого раза уж точно. А то и не с первого года. В общем, по мере крутых — и не очень — возможностей. Сварганить в нём можно было всё что угодно. Джисон вон, на первом курсе смешал одну жидкую магическую субстанцию: перетёр твёрдое в мягкое, вмешал пару ядовитых грибов из Запретного леса, раскрошил панцирь дождевой улитки и разбавил всё это холодной водой. Миссис Памп — профессор по зельеварению, двоякая, но удивительного ума и харизмы женщина — тогда поставила ему первую и, что уж греха таить, последнюю на ближайшее полугодие отметку ‘Отлично’. Джисон страх, как был горд собой. На вопросы Феликса о том, как он это сделал, ответил донельзя спокойно и будто бы отмахиваясь: вычитал в какой-то старой книжке, зацепившись за одно лишь название. — Я думал, это рецепт морфия, — пояснил Джисон, жуя спелое яблока во время обеда. — Обидно, конечно, что это никакой не морфий, ну и ладно. Зато я лучший в классе! Ситуация сюр, но на середине третьего курса это обернулось Джисону большим, жирным плюсом: пока все третьекурсники, включая Феликса, ломали головы над приготовлением одного несчастного зелья для зачёта, Джисон конкретно так пинал хер. Возвращаясь к котлу... Был он медным, пузатым и с металлической ручкой. Феликс кашеварил в таких котлах много и часто. Замешивал туда лечебные травы, учился варить амортенцию и магический клей, а потому его — несчастный, ни в чём неповинный котёл, — было действительно жаль. Но вопреки всему этому, и даже своим многочисленным зачётам по зельеварению, благосклонности этой почти-чудо-женщине, которая в определённые моменты была способна разглядеть в юных студентах начинающих волшебников, а не многовековых магов — было одно небольшое, но очень ярко выраженное ‘но’. Этот котёл преспокойно хранился в классе зельеварения, стоял на шаткой полке, которую можно было легко снести взмахом мантии или чужим вписавшимся затылком, и служил ученикам Хогвартса — юным волшебникам, чародеям и заклинателям — кастрюлей для отваров. А потом Джисон решил его спиздить, чтобы приготовить в нём кимчи. Ну придурок, что сказать. — Это возмутительно! — миссис Памп тоже было жаль — она стояла посреди гостиной, в одной руке держа грязный от кулинарных шедевров котёл, а другой утирая выступающие на глаза слёзы. — Пробраться в школьную лабораторию и украсть!.. Как вам только в голову эта идея пришла? Профессор! Я требую немедленно принять меры в сторону этих двух! Феликс стоял, сложив руки на груди, и смотрел на Джисона с Минхо очень и очень обвиняюще. Минхо и Джисон, понурые и пристыженные — Феликс был уверен, что они только делают вид, что им совестно, потому что такое качество как ‘совесть’ им было и вовсе не знакомо; Минхо то и дело зевал, а у Джисона каждые полминуты слеплялись глаза, — сидели на диване, изредка уклоняясь от чужих размахиваний. Их собрали в общей гостиной в восемь утра чёртового воскресенья. Обычно это время Феликс проводил нежась в своей кровати, досматривая фантастические сны с молчаливыми мандрагорами и отдыхая от загруженной учебной недели. И сейчас ему хотелось больше плакать, нежели призывать кого-то к совести. Потому что он стоял в морозное утро своего единственного выходного дня, толком не успев продрать глаза, и слушал выговоры. Ведь Феликс жертвовал своим сном целых шесть дней, по расписанию восполняя его именно в законный выходной день. В воскресенье. Сегодня. Но, видимо, не в этот раз. Вообще, школа магии это не просто что-то с каменными и кирпичными стенами со свечением в каждом втором углу, это, как уже говорилось — штука трудная и весьма опасная. Тем более, если она попадает в неправильные или неподготовленные руки. Но что говорить о тех руках, которые в волшебном артефакте — жертвенном натерпевшемся котле! — решили сварить капусту? Профессор, заведующая факультета Гриффиндор, стояла с максимально возмутительным выражениям лица: подбоченившись, она кидала прожигающие взгляды на Джисона и Минхо и изредка кивала на слова преподавателя. — Конечно, они понесут наказание, — строгим голосом сказала профессор и поправила свои круглые очки за дужку. — Минус десять очков Гриффиндору! Внутренне Феликс завыл: эти десять очков можно было считать за те, что он заработал на уроке травологии за самые уникальные травы, которые нашёл за день до сдачи домашней работы на лесной опушке около Запретного леса, куда порядочным студентам по своду школьных правил нельзя было соваться. Феликс-то рисковал! — Пф-ф, подумаешь... — прошептал, закатив глаза, Джисон. Минхо ощутимо толкнул его локтем в бок, а Феликс был готов убить. — Извините. Всё правильно, нам очень жаль. — Десять очков? — нахохлилась миссис Памп, повернувшись на профессора. — Да эти десять очков ничего не стоят! Давайте двадцать! — Хорошо, — сдержанно кивнула профессор. — минус двадцать очков Гриффиндору! Феликс прикрыл глаза и прерывисто вдохнул — получилось нервно, да ещё как. Ладно, насрать, он ещё заработает. Или кто-то другой, всё же, не зря их и других ребят шляпа распределила именно на этот факультет? Гриффиндорцы умные, они всегда блистали и прещали своими знаниями, и в этот раз выделятся. Наверно. Феликс на это очень надеется. — Это была идея Минхо! В этот раз я ни при чём, клянусь! — начал сразу оправдываться Джисон, стоило женщинам покинуть гостиную, а Феликс сердито потопал в комнату. — Я просто рядом стоял! — Ага, конечно, — фыркнул Феликс, зло расправляя своё одеяло. В планах у него было завалиться обратно в кровать и проспать как минимум до следующего дня. — Впрочем, мне не важно, чья это была идея, это сделали вы оба! — метнул грозный взгляд на застывшего рядом Джисона и, забравшись на кровать, закутался в одеяло. Из окна продувало. — И в твои россказни я не поверю, даже не пытайся — ты всегда умудряешься что-нибудь вытворить. Но, господи, почему именно на воскресенье? Нельзя было подождать до понедельника или вторника? — Изначально так и планировалось, — задумавшись, смотрит в сторону Джисон. — Господи блять, — Феликс от бессилия бьёт рукой себе по лбу. — Короче, я всё сказал. А теперь, будь любезен, не стой над моей душой, я ложусь спать. И только посмейте меня разбудить! Поставил жирную — чернильную и, на самом деле потёкшую — точку в их разговоре Феликс и отвернулся от друга на другую сторону, с головой зарывшись в одеяло. Джисон постоял ещё с минуту, переминаясь с ноги на ногу, и отошёл к своей кровати. Жирная точка протекла ещё больше и поползла вниз, превращаясь в запятую в тот момент, когда дверь в их комнату со скрипом открылась и на пороге появилась безмятежная фигура Сынмина. Тот скептическим взглядом окинул комнату, выгнул бровь на жест сидевшего ниже травы тише воды Джисона, приложившего палец к губам, и остановился на горке одеяла. — Он что, до сих пор спит? — спрашивает Сынмин. Джисон, застопорившись, кивает. Сынмин, совсем не проявляя принципы тишины перед спящим человеком, — тем более, когда это даже не твоя комната, — громкими шагами подходит к Феликсу и, встав прямо за его затылком, ощутимо так пихает в бок. — Эй, хён, ты обещал съездить со мной в косой переулок. — О, я с вами! — воодушевляется Джисон. Феликс медленно разлепляет уже успевшие стать тяжёлыми веки и сжимает челюсть. Господи, ну вот за что ему всё это?

***

— Пиздец. Устрашающие, вопиющие ожившим внутри организма — между органов, склизко скользящим по дышащим стенкам — кошмаром злющие глаза устремляются прямо на парней посреди пыльной комнаты, застывших в безмолвном оцепенении. Феликс бы сказал — в лютом страхе, да ещё таком, что позорно поджимаются пальцы ног. Настолько, что слышится хруст трескающихся косточек. Невольно в мигом опустевшей голове проскакивают неуместные картинки с последнего провождения Хэллоуина в компании Минхо и Джисона, — действительно последнего, потому что больше втягивать себя в такого рода ситуации, как следующая, Феликс не планирует — когда первый выдвинул решение нарядиться лечебной свечой, а второй — зажигалкой. Быть зажигалкой воочию, а не понарошку, была самой идиотской и смехотворной идеей, которая когда-либо могла прийти Минхо в его пустую — а там ведь и правда шаром покати — голову. Но что ещё можно было ожидать от такого неструктурированного человека, как Минхо? Правильно, ничего хорошего и ничего дельного. То, что Минхо путает верх и низ, узналось нелепо и сумбурно и узнал об этом весь Хогвартс: в начале четвёртого часа, когда разморённые и запыхавшиеся страхом и танцами студенты выдохлись, а эти двое подокрали момент для своей долбанутой операции по поджиганию свечи, а если быть точнее, угольчатого остроконечного колпака на голове Джисона и на днях выученным ‘Инсендио’ от Минхо, огонь, направленный на белые подолы накинутой на Джисона простыни, моментально и молниеносно перепрыгнул — какого-то чёрта! — на длиннющие и, как назло, нейлоновые легковоспламеняющиеся шторы. Были они высотой почти в десять метров, какими были потолки главного зала, и были это, конечно, запоминающиеся зрелище и чувства, когда пожар то и дело норовил охватить пламенными языками школу, полную студентов, но нихера не смешно. Так что да. Воспоминания, ворвавшиеся Феликсу, были совсем неуместными, но пальцы на ногах в тот вечер поджимались точно так же, как поджимаются и сейчас. Только перед собой Феликс видит не острый огонь, который можно устранить несколькими взмахами взрослых палочек, а жуткие, леденящие душу глаза трёхголового зверя, заклинания против которого из них четверых не знает никто. — Мы все умрём, — судорожно выдыхает Минхо, медленными шагами пятясь назад и врезаясь в едва ли не потерявшего сознание Джисона. Феликс медленно следит за тем, как мерзкая, густая прозрачная слюна падает из чужой пасти на лакированный пыльный паркет — на него в аккурат смотрят шесть огромных шаров, гипнотизирующее — Феликс чувствует, как ноги обрастают мягкими, пружинистыми усиками виноградных лоз, намертво приклеивающие к полу без возможности двинуться в сторону. А двинуться очень хотелось. Убежать, закрыв за собой тяжёлую двустворчатую дверь с семью замками и больше никогда, никогда не подниматься на этот чёртов третий этаж. Зверь — самое настоящее чудище с тремя головами, огромной челюстью, из которой прорезаются четыре смертоносных клыка, острыми когтями на обросших шерстью лапах и грудой массивных мышц под слоем гладкошёрстного меха — смотрит очень и очень нехорошо. Воскресенье должно было быть совершенно другим. К чёрту! Бряцают цепи, что-то тяжёлое громко грохается об дверь за их спиной — Феликс в состоянии предположить, что это всё же потерявший сознание Джисон, — путаются ноги, уши закладывает от рёва страшного пса и визгов парней и Феликс уже принимает капитуляцию; смиряется с тем, что он умрёт молодым, не окончив и пятый год обучения; волшебником, который так и не узнал, как варить ебучий Полиморф. Но, что самое херовое, он умрёт девственником! И всё из-за грёбанных, мать его, друзей! Свою смерть Феликс представлял редко, но даже когда и делал это, она никогда не была чем-то сверхъестественным, а была вполне обыденной и более чем возможной: от убивающего вопля мандрагоры на уроке травологии, потому что не успел надеть наушники, от магических заболеваний, таких как золотушный грипп или драконья оспа; от расщепления — когда тело разорвётся из-за неудачной телепортации из общего зала Гриффиндора прямиком в столовую, потому что лень — страшная и губительная штука; от торговцев тёмными артефактами, которые заколят его палочками в Лютном переулке, если не успеет вовремя вернуться в школу, да на худой конец от того же проклятия крови, поражающего потомков из проклятой семьи.  Нет, ну а вдруг, Феликс и есть тот самый потомок? Жизнь много раз подсовывала ему интересные, не всегда утешительные сюрпризы-открытия, о которых он даже не догадывался. Его смерть могла быть абсолютно любой, вызванная хер пойми чем и хер пойми из-за чего. Иногда Феликс задумывался о том, что было бы неплохо умереть героем, — величайшим волшебником, — о подвигах которого следующие поколения будут слагать легенды и гордиться тем, что нынешняя кровать Феликса, в которой он кутается с головой, прячась от всяких профессоров и кражи волшебных котелков по утрам воскресенья, досталась — если конечно её не выкинут к концу года, потому что то, как она скрипит по ночам от его неспокойного сна, пугает даже самого Феликса, — именно им.  Так вот, смерть.  Её он представлял совершенно глупой, обыденной и недостойной чьего-либо внимания, но он никогда бы не подумал, что она будет настолько бестолковой и нелепой, как быть сожранным трёхголовым псом.  Мда-а, а ведь и не скинешь вину ни на кого — в том, что они оказались здесь, виноваты лишь они сами и их ебучая задница, которой не сидится на месте.  Но если так подумать, то виной всему грёбанные волшебные лестницы, которые из раза в раз меняют направление. — Сука! Я её только сегодня купил! — Феликс не понял, в какой момент оказался у дальней стены, а глазам предстала немыслимого ужаса картина: Сынмин, взяв ситуацию в свои руки и, видимо, захотев побыть тем самым героем, который если и умрёт, то только от подвига — подвиг был бы самый безрассудный, потому что Феликс бы никогда не пошёл на такой риск жизни и смерти, чтобы спасти этих никудышных раздолбаев, по чьей вине они здесь и оказались, — сделал смелые два и один покосившийся шаги вперёд и, выставив свою палочку перед массивной мордой пса, уже почти произнёс заклинание вслух, как чужая пасть открылась, капая слюнями — откусила ткань шляпы — её острый узорчатый уголок. — Ах ты!.. Неблагодарное животное! У меня больше нет денег на новую шляпу! — Сынмин, бля! — Минхо резко дёргает того в сторону за длинные рукава форменной мантии. — Сматываемся!  Феликс, опять же, прибывая в лёгком — колоссальном, сука — шоке от всего происходящего, пропустил тот момент, когда двустворчатая деревянная дверь, высотой в полсотки, — которая, вроде как, была увешана двумя замками, — отворилась под натиском буйного тела Минхо, когда тот навалился на неё, хватая и выталкивая в тихий коридор спящей школы неподвижного Феликса, чертыхающегося Сынмина и валяющегося в обмороке Джисона.  — То есть, вы хотите сказать, что всё это время она была открыта? — отряхиваясь от пыли, спрашивает Сынмин развалившихся уже по ту сторону кошмарной комнаты парней, пытавшихся отдышаться.  — Чтобы я ещё раз куда-то с вами пошёл, — цедит сквозь зубы Минхо и стукается затылком о дверь. — Я уже своих предков увидел, пока на это чудовище смотрел, земля им пухом.  — Мы живы, — раздаётся слабый голос отошедшего Джисона. — Мы пережили эту ночь! Чёрт, это было бравое сражение.  — Какое, к чёрту, сражение? — шипит на него Минхо и злобно пихает пяткой в бедро. — Ты откинулся, даже головы не подняв.  — В этом и есть мой героизм — вводить соперника в заблуждения с первой встречи с глазу на лапы, ну или что-то в этом роде. Прикольная тактика, да? — У меня для тебя плохие новости, Джисон.  — Ничего ты не понимаешь.  Минуты, что Феликс приходит в себя, распластавшись на холодном кафеле безлюдного коридора, в окна которого пробивается лишь лунный свет, кажутся вечностью. Но он всё же встаёт, опираясь ватными руками об пол, поднимается на не менее слабые ноги и принимается отряхиваться, когда вдалеке слышатся чьи-то тяжёлые, быстрые шаги.  Феликс успевает словить встревоженный, панический и напуганный взгляды друзей, и, когда он разворачивается в ту сторону, откуда были слышны звуки, во что-то врезается.  В кого-то.  Хёнджин стоит, скрестив руки на груди, и смотрит своим самым суровым взглядом. Он одет в свою чёрно-зелёную слизериновскую мантию, волосы слегка растрёпанные, глаза заспанные — но держатся, бегая от Минхо к Джисону, от Джисона к Сынмину, и останавливаются на застывшем — в какой раз! — Феликсе. Хёнджин смотрит прожигающе, выпытывающе, пытливо и очень, очень недовольно.  — Привет, — здоровается с ним Джисон. Феликс делает робкий шаг назад. — А ты чего это тут? По правде глаза Хёнджина обладали удивительной силой — бездонно драконьи, они умели перелавливать на себя всё то внимание, чтобы не смогли разглядеть — разгадать — его другие эмоции. Хёнджин мог делать это специально, шифруясь за маской хладнокровия в определённые моменты, и со стороны действительно могло показаться, что он холоден и чёрств. Но на деле Хёнджин был совсем другим. Феликс знал его, как и другие студенты Хогвартса, которые как-либо были с ними знакомы.  Он хмурит брови, опуская их ниже — к чёрным глазам, и, переведя их с молчаливого Феликса на Джисона, спрашивает:  — Что вы здесь делаете? — голос строгий, но одновременно мягкий.  Самообладанию Хёнджина можно только позавидовать.  — Гуляем, — отвечает Джисон, как вдруг Минхо пинает его в колено. Подавляя стон и стараясь не согнуться, вымученно улыбается. — Что же нам ещё делать ночью в коридоре третьего этажа, кроме как не исследовать коридор третьего этажа? Вот ты, например, знал, что находится за этой дверью? — и тычет на дверь, за створками которой сидит самое настоящее чудище. — А мы вот только что… Очередная его реплика прерывается теперь более громким болезненным стоном, который он уже не в силах сдержать, потому что Минхо бьёт локтем в бок.  — Джисону плохо стало, облевал всю комнату, вот мы и повели его в медицинское крыло. — сочиняет новую, более правдоподобную легенду Минхо.  Вид Хёнджин максимально намекает им на то, что он нихрена не верит. — Все вчетвером?  — Моральная поддержка, всё такое… Минхо бы один не справился, — спешит на помощь Сынмин, на которого Хёнджин тут же переносит своё внимание.  — Классная шляпа, Сынмин, — невзначай подмечает он. — Ладно, допустим, Джисон начал блевать, и вы повели его в больничное крыло. Вчетвером — потому что кто-то один бы его не дотащил, и он заблевал бы ещё углы школы. Так?  — Всё именно так.  Суровое, в какой-то степени каменное лицо Хёнджина прорезает лукавая ухмылка и тихий, отскакивающий от молчаливых стен смешок.  — Но вы же в курсе, что больничное крыло на первом этаже в абсолютно другой стороне замка? — между делом интересуется он. А потом уголки его непозволительно пухлых губ опускаются. — Какого чёрта вы оказались здесь? Если вы не знали, сюда запрещено соваться всем ученикам. Это ещё на первом курсе объясняли.  — Как точечно, — закатывает глаза Минхо.  — Вы же не думаете, что я поверю в этот бред? — устало вздыхает Хёнджин.  — Ну почему нет, — мычит сзади Джисон, ощупывая свои рёбра. Хёнджин кидает на него максимально злой взгляд. — А ты не думал, что мы, может быть, дежурные? — решает встрять Феликс, копируя позу Хёнджина. — И что здесь делаешь ты, Хван, в такой-то час? Время позднее, все ученики уже давно легли по кроватям. Приятно будет заведующему факультета Слизерина узнать, что его лучший ученик шастает по ночам в таких местах. Хёнджин смотрит. На Феликса — но будто сквозь него. На первые секунды улыбка исчезает с его лица и он просто пронизывает вставшего перед ним парня.  А затем улыбается ещё шире.  Они никогда не были врагами, и сейчас ими, вообще-то, не являются. Что-то неизвестное — не то знакомые, не то приятели, иногда перекидывающиеся парой язвительных фраз, но никогда не питающие серьёзную обиду или ненависть друг к другу.  Ненависть и Хёнджин? Это что-то несовместимое, но оттого ещё более странное, потому что если посмотреть на их взаимоотношения со стороны, можно смело прозывать врагами. Но нет. Они не враги. Но если быть честным, иногда Феликсу хотелось быть с Хёнджином именно ими, чтобы не иметь привычки сдерживаться и не практиковать свои удары кулаком, когда из чужого рта вырываются раздражающие, нервирующие фразочки, от которых Феликс уже знатно так подзаебался.  Хёнджин улыбается. Расправляет руки, скрещивая их за спиной, и делает уверенные два шага вперёд, становясь к Феликсу вплотную, отчего тот поджимает губы, потому что ему приходится слегка — вообще не слегка, — задрать голову. — Не думал, — усмехается он. — Потому что сегодня дежурный один. И это я. И тогда весь настрой падает.  — Да иди к чёрту, — чертыхается Феликс и отходит от него как можно дальше. — Ты ведь не расскажешь, — Минхо смотрит на того с прищуром.  — С чего бы вдруг? — Потому что ты не крыса, Хёнджин. Всего лишь заноза в заднице, — бурчит под конец.  — Смело, Минхо.  — А то, — самодовольно ухмыляется и понижает голос на тон ниже, спрашивая: — Ну так, не расскажешь?.. Хёнджин молчит с минуту, и это молчание зычно трещит по натянутым после встречи с чудищем швам. Наконец он расправляет плечи, ещё раз обводит их внимательным взглядом и гадко улыбается.  — Не расскажу, — все четверо тихо выдыхают, заметно расслабляясь. Но ненадолго. — Если Феликс сходит со мной на свидание.  — Идёт, — заключает с ним договор Минхо.  — Чего, блять?!

***

Ебучие мандрагоры. Феликс, конечно, понимает, что без знаний о произрастании корней, ухаживании за волшебными грибами, свойств дьявольских силков, нейтрализации бубонтюбера и травологии в целом — никуда, ведь что, если тебя решат отравить? Это же основа всех волшебников — непременно нужно знать, из какой дисциплины вит хвост. Но это уже конкретно так заебало. Ну серьёзно! Кровь из ушей едва не льётся, и Феликс с каждым уроком, на котором безизменно за их спиной стоят как минимум три горшка уродских сорняков мандрагоры, никак не затыкающих свой рот, всерьёз задумывается о своих перепонках. Он вообще доживёт до конца учебного года?  — Не пойду я с ним никуда! — с порога заявляет Феликс и громко хлопает дверью в комнату. Сегодня ему знатно вынесли мозг. Сначала Сынмин всё утро скорбил о своей новокупленной шляпе, видите ли, ночью он был в раздрае и не понял, что его колпак испортили и этого колпака, собственно, у него теперь нет. Потом на протяжении всего учебного дня Феликс умудрился дважды встретиться нос к носу с Хёнджином, безмолвно напоминающим ему о том, что он, как бы, должен отдуваться за всех четверых. Опять, мать вашу. И напоследок вишенкой на торте стали грёбанные мандрагоры со своим визгом, от которого выданные им наушники не спасали уже очень давно. Кажется, этот визг пробрался до самых артерий и кипячёным потоком долбил прямо в голову. Об ушах уже и речи быть не могло.  — Поздно, — спокойно отвечает ему Минхо и ловко ловит полетевшую в него тетрадку. — Я уже согласился. За тебя, естественно — сам бы ты этого не сделал. Ну, ты слышал вчера. Так что это будет очень неэтично с твоей стороны, если ты не придёшь.  — Какого хера вообще? — бесится Феликс, садясь на свою кровать. Принимается с остервенением доставать школьные принадлежности из сумки. — Это я должен решать, идти мне или нет, в конце концов! — Потому что сам бы ты не согласился, повторяю, — спокойно расхаживает по комнате Минхо, уделяя какое-то чрезмерное внимание их шторам.  — Ну конечно! Почему я вообще должен соглашаться? — Потому что тебя позвали на свидание. Нужно проявлять ответное уважение, мой мальчик.  — Какое, к чёрту, уважение? — пялится на него во все глаза Феликс, застыв с полупустой сумкой в руках. — Я имею право отказаться! И я воспользуюсь им.  — Это неблагородно, опять таки, повторюсь, — хмыкает Минхо — он точно издевается — и вдруг хмурится. — Сколько можно повторяться? — Я никуда не пойду, — заключает Феликс и, отворачиваясь от Минхо, закутывается в одеяло.  — Пойдёшь! — Минхо в два шага оказывается возле него и тянет за край толстой ткани. Феликс держится за неё крепко, стискивает пальцы сильно, но Минхо — падаль такая — сильнее. — Нет!  — Чёрт, Феликс!  — Тебе надо, ты и иди.  — Ему нужен ты!  — А он мне — нет! Следовательно, никуда я не пойду!  — Тогда он расскажет всё преподавателям, и гнить нам на отработках в Запретном лесу до конца жизни, — нервно тормошит волосы на затылке, всё ещё потягивая за несчастное одеяло. — Ну Феликс! Ну будь другом, сходи ты с ним на это чёртово свидание! Всего один раз, и он отстанет. Не отстанет. Потому что это Хёнджин: заносчивый, хитрый, горделивый и самомнящий слизеринец, один из лучших на своём факультете. Феликс таких ненавидит. Он прекращает попытки спрятаться в своём недо-домике в тот момент, когда Минхо полностью сдёргивает с него толстое одеяло и присаживается на кровать, сверля друга тяжёлым взглядом. Со стороны выглядит смешно: разозлённый, красный и с очень недовольным лицом, так ещё и с растрёпанными волосами. Но Минхо надо отдать должное — его вид друга совсем не смущает и ни капли не веселит; он отбрасывает ткань в другой конец комнаты и упирает руки в бока, устало сдувая со лба вылезшую чёлку.  — Не понимаю, чего ты упрямишься. Хёнджин же секси, — выдаёт он.  Феликс вымученно стонет и прикрывает лицо руками, откидываясь на жёсткую деревянную спинку. И сразу же матерится, стоит затылку затрещать.  — Не всё в этом мире можно оценить, ссылаясь только на внешность, — закатывает глаза Феликс, потирая ушибленный затылок. — У него просто отвратительный характер, чёрт возьми! Я лучше проведу две ночи в лесу или запертым в теплице, чем с ним пару часов! Хотя, про теплицу я загнул… — Чего тебе это стоит? — непонимающе выдыхает Минхо.  — Нервных клеток, мать твою! — Феликс чуть ли не подпрыгивает на кровати. — Если ты не знал, нервная система координирует работу всех органов, и что я буду делать, если у меня она вдруг откажет?  — Это всего лишь свидание.  — Ты сейчас обесцениваешь важность моего здоровья? Мою жизнь? — Нет. — Тогда какого чёрта?  — Господи, — Минхо отшатывается; делает один круг по комнате и возвращается к кровати. — Хочешь, я за тебя одежду буду в прачечную таскать?  — До этого тебя что-то не волновало отчисление. — Вот настолько сильно я хочу, чтобы ты сходил с Хёнджином на свидание и наконец-то был счастлив. Скажи, я хороший друг? — пакостно по-доброму улыбается Минхо.  — Отвратительный, — ворчит Феликс.  А затем громко и глубоко вздыхает. Это всё — своего рода ультиматумы, из которых Феликсу не выбраться целым.  Чтобы быть счастливым в отношениях — которые априори даже не рассматриваются, — с Хёнджином, нужно быть какой-нибудь влюблённой румяной девчонкой с другого факультета. Таких в Хогвартсе полно — не пруд пруди, но если хорошо прошерстить, можно услышать как минимум десяток тоненьких девчачьих голосов, обсуждающих только одно имя. Феликс никакая не девчонка и тем более не влюблённая, Хёнджин за все три — или четыре? — года, что они знакомы, успел надоесть ему сполна. А потому он повторяется: никаких отношений Хёнджин может не ждать. Феликс не будет с ним встречаться. Даже если ради этого Хёнджин заставит каким-то чудесным образом мандрагору наконец-то замолчать.  — Я не буду с ним встречаться, — после затяжного молчания заявляет Феликс, пялясь в исписанную золотистым орнаментом стену, тем самым озвучивая свои мысли. Минхо, что в это время ходил по комнате и собирал грязные разбросанные носки, бурча себе под нос, замирает. Вместе с носком в правой руке; два раза хлопает глазами, зыркает в пыльный угол потолка и хмурит брови, смотря на Феликса прямо.  — Я ничего такого не говорил, — пожимает плечами он. И смеётся, засранец, — Ты сам это озвучил. Хотя знаешь что, Ликс? Если тебе нравится человек, то не обязательно скрывать эти чувства и носить в себе. Для этого есть друзья. Ты просто обязан поделиться этим с нами! Так уж и быть, можно только со мной, — а затем ноет: — Ну сходи ты с ним на это чёртово свидание! Феликс часто думал о том, чтобы переехать в другую комнату и завести себе новых друзей. Временами — когда и без того беспощадный, беспринципный язык Минхо молол несусветную чушь, а Джисон изо дня в день продолжал разбрасывать своё бельё по всем приметным и неприметным углам их берлоги. Или когда из-за них Феликс оказывался в различного рода катастрофических ситуациях — были они чаще всего тупиковыми, и никто, даже Феликс, понятия не имели, что им делать дальше, но упорно старались придумать выход.  В их ситуации именно придумать, — Феликс часто сомневался, — когда, стоя посреди директорского кабинета, в кругу профессоров и преподавателей, слушал про бестолковые содеяния его друзей, — что из всего этого есть выход. Слушать про застрявшее болото, в которое Джисон превратил коридор пятого этажа замка, практикуясь в новом, недавно выученном заклятии, и никому не объяснил, как от него избавиться; про катавасию со сливочными помадками — Минхо ‘забыл’, что превратил их в канареечные на общем столе, и один из учеников младших курсов превратился в кенара, — было откровенно уморительно и местами утомительно, но Феликс держался ровно. А потому выход, как правило, приходилось генерировать самим. Благо, у Джисона на это какой-то врождённый бесценный дар — обращающиеся в незыблемые аргументы фантазии были словно внедрены в его голову задолго до происшествия, а потому им часто удавалось свинтить с отчисления. Но, к сожалению, никак не с наказания. Ну и ладно. Спасибо и на этом.  Нет, ну а чего они ожидали, когда зачисляли неугомонных, запытчивых, пронырливых и любопытных детей в место, сплошь набитое такой интересной и интригующей штукой, как магия?  — Прошу тебя, Феликс.  Не счесть, какое количество раз Феликс вытягивал их из всякого сорта дерьма. Но Минхо смотрит просительно, смиренно — так, что у Феликса песок под глаза забивается. Но Минхо тоже можно понять — Хогвартс, кажется, действительно является его домом. Не тем, где родители обнимут после годовалого странствия по миру волшебства, а тем, где у тебя есть своё место и предназначение. Предназначением Минхо весьма простое — он всегда находится там, где должен быть. На деле это кажется крутым: никаких лишних забот, мыслей, забивающих и так перегруженную голову — Феликс бы очень хотел уметь так же. Быть там, где ему место и не соваться туда, где может быть плохо. За все пять с лишним лет, сколько они знакомы, Феликс ни разу не слышал от Минхо о желании вернуться домой. И в этом, наверное, есть своя суть; своя покрытая остроконечными шипами тайна, которую Минхо пока не готов раскрывать.  Тяжело вздохнув, Феликса почти придавливает под чужим взглядом. Он подбирает под себя колени и на выдохе отвечает, приписывая себе приговор:  — Ладно, — устало вздыхает Феликс. — я схожу с Хёнджином на свидание.  Но сам он об этом ещё не знает.