чародейские завлечения

— Пророчество говорит, что в переходном возрасте твоему сыну будет очень тяжело, — с непоколебимым спокойствием сказал Минхо, болтая гущу на дне чашки круговыми движениями. — Возможно, это будет подростковый эпатаж: захочет отрастить волосы, покрасить их, проколоть пупок, надеть чокер и погрузиться в виртуальный мир.  Джисон с открытым ртом так и застыл.  Толстостенная керамическая чашка, в дужку которой еле как протискивался один лишь мизинец Минхо, выглядела как игрушечная вещица из девичьего набора для чаепития и не являлась чем-то, к чему надо было относится со всей серьёзностью. Но на деле она выдерживала ежедневное использование магии от студентов — искусное гадание по чаинкам, перед которым обязательно надо было выпить омерзительно горький чай.  — Как я и думал, — кивнул сам себе Минхо, заглянув в чашку ещё раз. — Он совершит каминг-аут.  — Какой ужас! — завыл Джисон и бесцеремонно выхватил чашку из чужих рук, заглядывая в неё тоже. — И что мне надо будет делать?  — Ни в коем случае не препятствовать и не подавать виду, что ты разочарован, — сдержанно ответил нахмурившийся Минхо и сложил руки на колени, откидываясь на спинку стула.  — А я буду? — поднял на него взгляд Джисон.  — Возможно.  — Кошмар, — понурно опустил голову он. — Какой же из меня тогда отец, если любовь собственного ребёнка к членам может меня разочаровать?  — Плохой, Джисон, — констатировал факт Феликс. — Ничто не должно отталкивать тебя от твоего же ребёнка. Ты должен принимать его любым. Даже если миру волшебства он предпочтёт тупую виртуальную реальность.  — Звучит отстойно.  — Ага, — согласился с ним Минхо. — Но Феликс прав. Ты должен будешь всячески его поддерживать, в ином случае он украдёт твою машину и перепишет всё твоё имущество на своих друзей-панков, а затем свалит с ними же в какую-нибудь Мексику.  — Это тоже в пророчестве сказано?  — Нет, это если мыслить психологически.  — Логически, — поправляет Феликс.  — Ладно, — поджимает губы Джисон, пальцем обводя узоры на стенках чашки. — Я обязательно приму его любым.  — А если у тебя не будет машины? Или каких-либо других ценностей?  — Тогда подумаю. — Ну понятно, — фыркает Феликс. — Ты точно будешь плохим отцом.  Аудитория была заполнена студентами — сегодня на уроке прорицания их соединили со Слизерином. Около сорока студентов в одном помещении — душно, шумно и тесно. Феликс то и дело обмахивался тетрадкой и скучающе следил за попытками Минхо гадать по чашке, лишь бы отвлечься от того, кто сидел позади на два ряда выше. Хёнджина Феликс заприметил сразу почти в самом углу аудитории, стоило ему в неё зайти вместе с потоком других учеников. Последнюю неделю он знатно мозолил Феликсу глаза. После того, как Минхо предательски объявил переполошенную разноречивую новость о том, что Феликс пойдёт с Хёнджином на свидание, тот стал подозрительно часто маячить где-то рядом: коридоры, библиотека, соседний стол в общем зале, астрономическая башня — Феликс видел его везде. И порядком это настораживало.  Сегодня их запихнули в одну аудиторию. Хёнджин сидел выше — на два ряда и через десятерых студентов, но даже так Феликс чувствовал на себе его взгляд — немой, прожигающий, впитывающийся и заставляющий съёжиться от незримого чувства чего-то. Чувство скользило по стенкам, подбиралось к затылку и неощутимо долбило, напоминая о долге.  …долге?  Нет, это с какой такой стати, Феликс должен чувствовать себя должным? Он что-то не помнит, что бы это он ставил эти мерзкие, несогласованные условия в пользу кого угодно, но не его. За всю неделю Хёнджин не удосужился даже подойти к нему, как-либо проявить инициативу или, на крайняк, — именно на крайняк, ведь Феликс уже неимоверно хотел со всем этим покончить, хотя оно еще даже не начиналось — сболтнуть глупость. Поставить перед фактом, чтобы у Феликса точно не оставалось выбора, ведь если он будет, то Феликс непременно даст дёру. И насрать, что в тот же момент их всех попрут с отчислением. Точно сбежит.  — Привет, — Феликс едва не вписывается лбом в дверной косяк на выходе из аудитории; погружённый в свои мысли, не заметивший хер пойми когда и откуда появившегося с правой стороны Хёнджина. — Как дела?  Феликс спешно извиняется перед злобно зыркнувшей на него слизеринкой, на туфли которой он наступил и, полноценно выйдя в коридор, идёт к широкому винтажному окну, вид из которого обозревает внутренний двор школы. Хёнджин следует за ним, спрятав руки в карманах чёрных брюк, идёт медленно, пафосно. Феликс смотрит на него мельком, со звуком опуская учебник и тетради по прорицанию на подоконник, и сводит брови. Хёнджин облокачивается о выступ и глядит довольно.  — Как дела? — раздражённо переспрашивает Феликс и опускается за выпавшими из учебника терминами, в спешке записанных на листе.  — Ну да, — улыбается, зараза. — Что-то мне не кажется, что ты подошёл спросить, как у меня дела, исходя из своей аутентичности, — Феликс складывает руки на груди и поясницей прислоняется к подоконнику, подпирая книги. Мельком следит за вываливающимися из кабинетов студентами, треплющимися, лопочущими; выискивает Минхо и Джисона, но не находит — наверняка уже укатили в столовую.  — Ну почему нет? — притворно дует губы Хёнджин. — Мне правда интересно, как у тебя прошёл день. Было что-то неординарное, может быть, захватывающее, магическое? Освоил какие-нибудь новые навыки? А заклинания?  — Ну если лекция по разведению болтрушайки и дромарогов считается захватывающем, то да. Определённо, — Феликс поджимает губы, пронизывая Хёнджина недовольным взглядом. — А, ну ещё только что учили гадать по осевшим чаинкам. Мерзко, к слову. И чай, который я выхлестал, тоже был мерзким.  — Ужас, — морщится Хёнджин, рукой опираясь на подоконник — в опасной близости с чужим бедром. — Вы серьёзно проходите эту скукатищу?  — Хотя бы не ломаем себе кости на стадионе, пытаясь поймать какой-то тупой крылатый шар, — фыркает Феликс. — И ты только что тоже проходил эту ‘скукатищу’. Но это я так, к слову. Если ты не заметил, у нас только что был совмещённый урок. — Это называется ‘Снитч’, — апломбом поясняет ему Хёнджин, игнорируя колкость, — и поймать его — означает молниеносную победу. Это круто, так-то.  — Ты что-то хотел? — устало выдыхает Феликс, исполобья следя за перебирающимися эмоциями на чужом лице. — Мне надо идти к друзьям.  — Хотел, — отвечает Хёнджин после небольшой заминки и двигается ближе — почти неощутимо. Феликс чувствует слабый, вкрадчивый аромат духов, исходящий от него.  Хёнджин стоит близко. Действительно близко — захочешь, протяни руку и коснёшься сильного плеча, шеи или смуглой щеки, но Феликс всё равно не отодвигается. Почему-то. Заставляет себя стоять на месте; ровно, непоколебимо, непреклонно, даже чутка задирает подбородок. Хёнджин одет в простую белую рубашку с короткими рукавами и криво повязанным на галстуком, верхние две пуговицы расстёгнуты, из под которых виднеются острые ключицы, и внезапно хочется с раздражением их застегнуть — грубо, с силой, и оттолкнуть слизеринца от себя на безопасное расстояние. Потому что Феликсу не нравится, как его глаза то и дело скатываются к оголённому участку кожи.  — Ну?  Феликс смотрит прямо в глаза. Напротив — насмешливые, самодовольные, уверенные. Феликсу никогда не нравилось то, как Хёнджин на него смотрит. Почему-то всегда он улавливал только то ехидство, которое можно было сравнивать только с диким голодом и желанием позабавиться.  Быть игрушкой в чьих-либо руках Феликс не хотел от слова совсем. А то, что у Хёнджина были на него взгляды спесивого, может, закадычного характера, он знал. Невозможно было не знать, не видеть этого. За четыре года таких взглядов было полно, слухов, перешёптываний за спинами, вызванных чужим настойчивым вниманием — ещё больше. А Феликс мальчик не глупый. Смышлённый.  — Пошли на свидание, — говорит он просто, без колебаний, и Феликсу хочется стукнуть себе рукой по лбу.  Но вместо этого он невозмутимо выдаёт: — Пошли. Лицо Хёнджина в этот момент сделалось донельзя глупым и смешным, но Феликсу отчего-то смешно не было.

***

План был надёжным. Крутым, можно сказать. Заключался он в том, чтобы сделать из Хёнджина подручника, технически — неформализованного ассистента. Ничего сложного: просто помочь Феликсу насобирать ингредиентов для зельев, которые он принесёт на урок зельеварения и попробует из них что-нибудь, да скашеварить, а заодно и сходит на это долбанное — как раз, взаимовыгодное — свидание. И от него наконец-то отстанут. Не одному же Хвану оставаться в плюсе?  Но о том, что с Хёнджином никогда не бывает просто, Феликс, конечно, забыл. — Сука, — шипит сквозь зубы Феликс, когда корявая, тонко торчащая ветка царапает оголившийся рукав, а подошву ботинка поглощает вязкая осклизлая грязь. — Прекрасно, блять!  — Не ори ты, — тихо бросает ему Хёнджин и резко останавливается, вслушиваясь в пугающую тишину гремучего леса. Поворачивается к Феликсу. — А мы, собственно, где? И вот тогда Феликс осматривается. Густые, тенистые деревья, впору великанам, закрывают небо. По толстым корням — кажется, дубовые, — скользит ветер. Смутный туман подгоняет холод, который пробирается под хилую ткань толстовки и студит кожу. У Феликса по затылку бегут мурашки, когда осознание внезапно бьёт в голову. Он смотрит на Хёнджина — точнее, на его спину, облаченную в тёмно-синий свитшот, и следит за тем, как он осторожно забирается на большую корягу, чтобы осмотреться.  — Есть один вариант, — Феликс игнорирует протянутую ему руку и взбирается на корягу сам. — Но что-то он мне нихрена не нравится. И тебе тоже вряд ли понравится.  — Мы в Запретном лесу?  — Бинго, блять.  — Не сквернословь, тебе не идёт.  — Пошёл нахуй.  Даже если Феликса заставить, принудить, может, вывернуть руку или пригрозить незачётом по травологии, — он не сможет объяснить, как они здесь оказались. Это вышло случайно: разговоры за разговорами, шаги за шагами, мысли за мыслями, рогатый слизень за слизнем и вот, собственно, Феликс обнаружил себя под мясистой, пышной кроной высоченных деревьев и запутанных тропинках. Обнаружил себя в Запретном лесу, на пару с Хёнджином.  — Я должен был спасти нас от отчисления, а не поставить под удар ещё больше, — выдыхает Феликс обречённо.  — Ты не супермэн, а всего лишь студент, — поддерживает его Хёнджин и, отодвигая торчащие сучки, спрыгивает с корня.  — Это всё из-за тебя. — А вот это враньё, — качает головой Хёнджин и улыбается. — Я хотел сводить тебя на родники. Там очень красиво. Это ты повёл нас сюда.  — Я не вёл нас именно сюда!  — Но как-то мы же оказались здесь. Я просто шёл за тобой.  — А вот не надо было идти за мной!  — Ну как я могу?  Откуда-то издалека разносится вой, и Феликса пробивают мурашки. Туман, что ещё минуту назад был не более, чем сквозной дымкой, становится плотнее, а вероятность того, что они уходят вглубь с каждым шагом, а не на выход, растёт по экспоненте. Херово. Они должны были просто пройтись по опушке, насобирать рогатых слизней, сушёной крапивы, иглы дикобраза и слизь флоббер-червей, а не забрести в Запретный лес, из которого бывает сложно выбраться живым даже самым опытным, долгоживущим магам.  Феликс грузно опускается на землю и облокачивается спиной о грубую кору дерева. Хёнджин маячит перед глазами: расхаживает туда-сюда, кружит голову, пинает какие-то камушки и всё смотрит вверх. Невольно Феликс тоже поднимает голову и смотрит вверх, но там — пустота, сплошная листва облегает друг друга так плотно, что не видно и кусочка чистого, ночного неба, усыпанного миллионами ярко мерцающих звёзд. Интересно, а что сейчас делают парни? Наверняка они не смотрят в окно, не наблюдают за бескрайним небом и этими звёздами, — нет конечно, им что, делать нехер? — и зря — Феликс бы очень хотел полюбоваться, находясь в своей комнате, за безопасным кирпичом башни и в тёплой, родной постели, а не сидеть тут.  Но он сидит. В глубокую ночь, на пару с Хёнджином, который о Запретном лесу слышал только то, что это что-то опасное и сюда ни в коем случае нельзя соваться. А Феликс, иронично или нет, знает об опасности этого места вовсе не понаслышке.  — Может, поищем кого-нибудь? — спрашивает Хёнджин после пяти минут застойного молчания.  — Кого? — Есть тут кто-то? Я имею в виду живых существ. Феи, гиппогрифы?  — Есть, — тупо смеётся Феликс — на деле отчаянно.  — Кто?  — Акромантулы. — Ты серьёзно? — хмурясь, косится на него Хёнджин и запускает руку в волосы после чужого кивка. — Пиздец. — Ага. На деле это страшно — оказаться вот так, в глубокую ночь, в месте, которое кишит магическими тварями несколько сотен лет, и не иметь под рукой никакого средства самообороны. Палочка вряд ли будет считаться, учитывая, что никто из них ещё не проходил искусства защиты от тёмных сил, если они вдруг наткнуться на какую-то такую тварь. Но почему-то Феликс не боится. Так сильно, как предполагалось бы, — как надо было бы, нет. Опасения, навязчивые мысли, небольшой холод и понимание того, что они, как бы, могут умереть. Но почему-то именно того страха, который представляет собой леденящее душу оцепенение, животворный ужас и панику — нет. Может, это связанно с тем, что Феликс уже был — не по своей воле, — в этом лесу или тем, что никогда не встречался с такими волшебными существами лицом к лицу.  Или же чем-то другим. Но чем, Феликс понять не может. — Ладно, пошли.  — Тебе не кажется, что надо идти в ту сторону, откуда мы пришли? — спрашивает Феликс Хёнджина, когда тот разворачивается и идёт дальше вглубь, вдалеке которой нет ни малейшего просвета или намёка на выход. Они петляют по лесу ещё долго, среди высоченных толстостволых деревьев, по тропинкам из голой земли — иногда чтобы пройти по ним дальше, нужно перебраться через длиннющий, такой же высокий и громадный корень, что Феликс из раза в раз делает в одиночку, усиленно игнорируя добровольно протянутую ему руку, хозяин который взбирается на выступающий кусок дерева слишком ловко и умело — спортсмен сраный. Но Феликс не злится. Не может — они здесь одни, и последнее, что следовало бы сейчас делать — это сраться с единственным рядом с тобой человеком. Тропинка сменяется тропинкой, чей-то вой с каждым пройденным метром становится всё приглушённее, а стволы всё никак не прекращаются.  Как-то Феликс слышал, что в Запретном лесу ночь стоит всегда. Всегда мрак — здесь никогда не было и одного лучика солнца, потому что могучие кроны не позволяли отросткам газового шара пробиться на их территорию.  Какова вероятность того, что уже день? Что уже начались занятия или, самое худшее — пропажу двух учеников заметили и уже начали искать? Худшее — это с какой стороны посмотреть, конечно. Если их всё же найдут, отчасти будет здорово: они не умрут от восьми лап чудовищных акромантулов и не будут съедены голодными пещерными троллями, которые, вроде как, включают человечину в свой разнообразный — богатый, в него входит всё, что можно прокусить острыми зубами, — рацион.  Но с другой стороны им, скорее всего, сразу же придётся плестись в башню и собирать вещи. А это плохо — Феликс глубоко погрязает в своих мыслях, когда пытается взвесить отчисление с возможностью стать чьим-то ужином на своих невидимых, туповатых весах — и пропускает тот момент, когда изворотливая, странная тень проносится мимо них, и поднимает голову только после вскрика со стороны.  — Это, твою мать, кто?! И впереди себя, на толстом, изогнутом корне Феликс видит возвышающегося кентавра. Величественного и полуобнаженного, с точным прицелом направляющего на них острую стрелу. Вообще, Феликсу часто говорили о том, что физкультуру пропускать нельзя. Тренировать тело, мышцы, органы, выносливость, просто быть здоровым; кипятить кровь, которая после часовых сидений на занятиях стынет в сосудах, а главное — ноги. Они у Феликс были не то чтобы дохлые, но недостаточно сильные и крепкие для того, чтобы бежать через чёртов Запретный лес, полный громадными корягами, вязкими лужами, и такими гибкими, крепкими и мускулистыми существами, как кентавры. У которых этих натренированных, сильных ног аж четыре, сука, штуки. — Бля-я-я!.. — Феликс едва не летит на землю, перепрыгнув через толстый корень, но запнувшись о мелкую лазейку, как бегущий сбоку Хёнджин ловко хватает его под локоть. — Сука!.. — Держу! — Хёнджин толкает его вперёд несильно, бежит вровень и держит крепкой хваткой. — Себя подержи! — выдёргивает свою руку из чужого захвата Феликс и прибавляет скорости. Господи, Феликс клянётся: так быстро он ещё не бегал никогда. Ноги несли его сами — на автомате, когда ветки бьют прямо в лицо, кроссовки вот-вот слетят, справа его то и дело ловит грёбанный Хван Хёнджин, а сзади слышится топот копыт таких же грёбанных кентавров. Ну ладно, наверно, в этой ситуации Хёнджин не такой уж и грёбанный, учитывая, что он так или никак ловит Феликс на заворотах, а человекоподобные лошади со стрелами за их спинами будут чутка пострашнее. — Сюда! — кричит Хёнджин и прежде, чем Феликс успевает опомниться, хватает за капюшон толстовки и тянет в сторону. Прямо, мать его, в кусты. За которыми — Феликс даже не успевает осмыслить, что происходит, — обрыв. Феликс хватается за Хёнджина в тот момент, когда уже порядком онемевшие и болящие ноги подкашиваются от резкого склона и тянут вниз. Ветки, палки и камни, что впиваются в спину, трава и грязь, что пачкают одежду и лицо, пока они — Феликс держится за Хёнджина рефлекторно, стискивает чужие плечи через тонкий свитшот, пока тот до боли стискивает его в своих руках — кубарем катятся вниз, ощущаются мнимым спасением. Немного неприятно, конечно, даже больно: пусть он в толстовке и ткань смягчает удар, всё равно всё чувствуется. За шесть лет обучения в школе магии Феликс бывал в разного рода ситуациях. Но в таких пиздецовых, где он летит с холма в объятиях Хёнджина — никогда. И не очень-то хотел побывать, только вот жизнь штука дерьмовая и падкая на насмешки над простыми смертными. — Твою мать!.. — шипит Феликс после соприкосновения затылка с землёй. — Чёрт, моя голова!.. — Не кричи, — Феликс едва разлепляет веки; сознание заволокло мутной дымкой, но даже так он различает хвалёную, опять ухмыляющуюся рожу Хвана, нависшую над ним. — Да как я могу не кричать? — бесится он. — Обычно! — восклицает Хёнджин и наклоняется; почти придавливает Феликса своим телом. Тот дёргает руками, но безрезультатно. К великому ужасу осознаёт: он, как бы, в ловушке. И вот — Хёнджин снова близко. Настолько, что Феликс легко может пересчитать чужие трепещущиеся ресницы. Хёнджин тяжело дышит, его тёмная чёлка ниспадает на ровный лоб, руки расставлены по сторонам от головы Феликса. Феликсу тоже, между прочим, дышать даётся с трудом. Полной грудью — так, чтобы чистый кислород этого зловещего места долбил в лёгкие, и хоть на секунду, на чуточку стало легче, — совсем никак, потому приходится лишь урывками, с хрипотцой и рвано. Может, это из-за того, что они только что пролетели десяток метров вниз по жёсткой, бугристой земле. Может, из-за того, что чужое колено мягко упирается в напряжённое бедро. Но Феликс — хочет он того или нет, — всё таки склоняется к одному единственном — по большей части верному — варианту и с горечью, непреклонным отторжением признаёт. Тяжело ему дышится не из-за какой-то там неровной твёрдой земли или выбросившегося адреналина. Дышать он не может от того, что фарфоровое, идеальное, словно вылепленное из остаточной глины лицо грёбанного Хван Хёнджина сейчас не больше, чем в трёх сантиметрах от его. Феликсу определённо точно не нравится, как его сердце тупо ёкает от такой близости. — Слезь с меня, — говорит Феликс будто не своим голосом, внезапно смущаясь. — Хёнджин. — Не хочу, — рассматривает — нагло бегает своими пронырливыми, ведьминскими глазами! — его лицо и тянет уголки губ вверх. — Слезь с меня, я сказал! — Феликс предпринимает попытку дёргать ногами, но её тут же пресекают: Хёнджин нарочно давит коленом. — Эй! Отпусти! Не дави так!.. — Не хочу, — снова повторяет тот и, растягивая губы в улыбке ещё больше, приближается; существенно сокращает расстояние. — Я тебе щас врежу! — Это ты всегда успеешь. Хёнджин не капитулирует даже после мощного — на самом деле слабого, ибо сил у Феликса практически не осталось — толчка в бедро. Наоборот — он всё больше забавляется, блокирует вертлявые конечности — руки руками, ноги ногами — Феликса и нагибается в край. Кончик носа соприкасается с чужим. Дыхание спирает полностью, наотмашь, когда Феликс вдруг осознаёт, что Хёнджин собирается сделать. — Не смей, — сипит Феликс от страха, чувствуя горячее дыхание на своих губах. — Сука, я сказал не смей!.. Падаль ты такая! — Что такого? — в притворной глупости хмурится тот, крепкой хваткой держа дрыгающиеся запястья. — Не бойся, тебе понравится. Я просто мастер в поцелуях, тебе стоит... Ай, блять!.. Не в колено же! — Только попробуй, — тяжело, в ужасе вздыхает Феликс. Но того уже не остановить. — Хёнджин!.. Хёнджин хватает за подбородок осторожно, но сильно. Феликс едва успевает вскрикнуть, когда чувствует как влажные, горячие губы мягко — в некой степени даже нежно, — соприкасаются с пылающей кожей на щеке. Хёнджин задерживается ровно на четыре секунды, у Феликса за этот промежуток времени вся магическая жизнь пролетает перед глазами, — от первой остролистой палочки и письма до грязных носков Джисона под собственной кроватью, — а сам он на мгновенье выпадает из реальности. Чужие губы на коже ощущаются незнакомо, чужеродно и горячо. Хёнджин отстраняется с громким — вообще тихим, просто у Феликса враз закладываются уши от лесной тиши — чмоком и, проронив — нервный, что ли? — смешок, смотрит в помутневшие глаза Феликса. — Ну, вот теперь можешь и врезать, — смеётся. — Сука. Феликс не успевает занести правую руку, тут же освободившуюся из чужого захвата, как слышит гулкий, дробный топот кентаврских копыт откуда-то сверху.

***

Шляпа Сынмина была уродской. Нет, серьёзно: полный отстой, конусообразная, дурацкого коричневого цвета и больше напоминающая идиотский колпак — но сказать ему об этом Феликс не мог. Себе же хуже. Они стояли посреди извилистой дорожки в Косом переулке, неподалёку от Дырявого котла вот уже целых двадцать две минуты и ждали, пока Сынмин выберет себе подходящую, мать его, шляпу. Они же совсем не отличались; ну, по крайней мере Феликс не видел в них никакого различия: все конусообразные, вытянутые, с мнимыми заломами и каким-то едким химическим запахом дешёвой ткани. Только ленточки на полях были разного цвета, под стать факультетам. Ну правда, они же совсем, совсем одинаковые! Но тем не менее, Сынмин торчал у этой лавки — почти — с половину часа и мучал бедного, истрёпанного нервами торговца своими идиотскими вопросами про кройку, фасад и торчащие ниточки. Феликса это открыто так утомляло — потоковые лекции с вечно расторопными и амбициозными пуффендуйцами с самого утра давали о себе знать; он едва не заваливался на дорогу, — когда на секунды прикрывал глаза, — по которой изредка проезжали гудящие сигналками машины. Дорожка-то узкая, как никак. — Давай приготовим летаргию? — Феликс поворачивается на мельтешащего возле соседней лавки с зельями Джисона; и лицо у него до того уставшее, что почти каменное. Обычно на такие выкиды Феликс не реагирует, но бровью всё же ведёт. — Что? Я нашёл листья белладонны. Ещё здесь есть яд змеиного корня.  — Это так ты ищешь способ сбежать от своих долгов по учёбе? — косится на него Феликс. — Пф-ф, не поможет. У тебя долгов выше крыши. И как только тебя ещё не отчислили?  — Я просто вывожу харизмой, — цокает языком Хан. — Тебе такого не понять.  — Хуизмой, блять, — закатывает глаза Феликс. А потом разводит руками: — Конечно, блин, мне не понять! Я-то, в отличие от некоторых, учусь, а не ебланю! — На прошлой недели я получил четверку.  — Первую за год, Джисон. К слову, триместр уже заканчивается.  — Мне пофиг, лол.  — Ну, оно и видно.  Джисон в ответ показывает ему язык, на что Феликс тяжко вздыхает и возвращается к Сынмину — тот стоит с насупленными бровями, трёт указательным и большим пальцами подбородок и безжалостно пытает бедного торговца. Невольно Феликс, — иронично или нет — наблюдая за сосредоточенным другом и его принципиальным настроем выбрать крутецкую, качественную шляпу погрязает в своих мыслях, крутит свои же слова: триместр действительно заканчивается.  Происходит это, как всегда, незаметно и очень быстро: в какой-то момент ветка в термометре падает до единичных отметок, студенты потихоньку выуживают шерстяные форменные шарфы из шкафов, с главного зала потихоньку начинают убирать осенние декорации, а с деревьев и вовсе опадает последняя листва.  Зима близко.  — Что насчёт этой? — у Феликса вот-вот должен задёргаться глаз, но он выбирает никак не реагировать, когда видит на голове друга точно — определённо, господи, совершенно! — такую же шляпу, что были все три до. Джисон картинно-притворно поражается вещице, Феликс сдержанно кивает и говорит, что шляпа замечательная. — Ладно, наверно возьму… — Феликс облегчённо выдыхает; Сынмин — боже, наконец-то,— расплачивается и Феликс, разморённый после тяжёлого дня хватает его за запястье… — подождите, а что это за кройка? Да ну стойте!.. …и утаскивает его прежде, чем вытирающий потный лоб торговец успевает открыть рот. Отпускает Феликса только ближе к вечеру: они всё ещё шастают по косому переулку, но благо заглядывают в Дырявый котёл, в котором Феликс успокаивается под ненавязчивую музыку, тупые диалоги друзей и стакан сливочного пива. Пить пиво на вечер — идея так себе, тем более если на следующее утро плестись на шибкие, нудные занятия, но жизнь — когда Феликс просыпался с отёками от мнимого количества сахара на ночь — его ничему не учит, а потому он просто потягивает напиток, мечтая поскорее оказаться в своей комнате, в тишине, спокойствии и готовясь к долгожданному сну.  А затем они затягивают Феликса в ‘Wizard Wheezes’ и застревают там на добрые сорок минут. Джисон закидывает в себя горсть носопередышей и катится по полу от смеха собственного голоса. Сынмин подозрительно долго стоит у полки с летающими шляпами; Феликс следит за ним пристально, с прищуром и сложив руки на груди — потом машет рукой и уходит к лавке с лечебными травами, думая прикупить парочку на грядущие каникулы.  Кто знает, на какие вертлявые иголки они ещё наткнутся своей неугомонной задницей?  Впрочем, петляют по Косому переулку ещё долго — у Феликса затекают ноги, когда они втроём прогуливаются по главной улице и замечают, что людей с каждым получасом становится всё меньше. Солнце катится к закату, торговцы прикрывают свои магазины, Джисон не перестаёт трындеть с правой стороны. Феликс слушает их вполуха — идёт размеренными шагами, вперившись взглядом себе под ноги. И каким-то образом пропускает тот момент, когда парни, громко взвизгнув — что они вообще обсуждали? — отходят в сторону очередной витрины. Феликс рассеянно смотрит им вслед, в сотый раз вздыхает, видя, что скрываются они за дверьми магазина магических безделушек и, пожав плечами, осматривается.  Они прошли половину главной площади — представляющую собой извилистую мощённую булыжником улицу; может, заглянули вглубь, туда, где пара-тройка поворотов и Лютный переулок. Место это опасное, а потому им лучше пойти в противоположную сторону, ближе к выходу. Феликс лениво петляет глазами: открытых торговых лавок здесь уже нет, вместо них застеклённые витражи, плоские кирпичные стены и игольчатые крыши. Под вечер здесь зажигаются тусклые фонарики, но в период холодной осени, когда людей особо нет, а по пространству гуляет гулкий ветер, место это кажется довольно тёмным. Сейчас же солнце ещё греет — Феликс обращает внимание на выходящих из ‘Madam Malkin's Robes’ студентов Когтеврана, зажимающих в руках новокупленные утеплённые мантии и шапки. Он мелкими, ленивыми шагами проходит дальше, вчитывается в названия лавок — будто не знает их наизусть, — и крепче обнимает себя руками. Ветер начинает ощутимо поддувать.  А затем он натыкается на него.  Дракон, железнобрюхий с серебристо-каменной чешуёй, через раз дышал огнём и охранял Волшебный банк уже много-много лет. Феликс не сводил с него взгляда, стоя посреди переулка, где то и дело туда-сюда сновали волшебники, и не мог понять, когда зверь успел так постареть.  Змеиные, громадные янтарно-жёлтые глаза лениво скакали по прохожим и слеплялись каждые полминуты, голова была уложена на травмированную лапу, а хвост странно подёргивался. Феликс нахмурился. Он помнил, как ещё будучи первокурсником наотрез отказывался посещать это место, а всё потому, что некогда те же громадные, но гораздо более яркие и пронизывающие глаза смотрели на него, внушая вселенский ужас, что мог тогда почувствовать одиннадцатилетний ребёнок, впервые увидев настоящего огнедышащего дракона.  Шесть лет назад он грозно восседал на скошенной крыше банка, и выпускал пламя каждый раз, стоило этому дать повод. Звенел цепями, размахивал массивными крыльями с точёными концами и в первую встречу сжёг Феликсу его первую мантию, только что купленную родителями, лишь бы прогнать любопытное дитя, вот уже как второй десяток минут не сводящее с него взгляда.  Шесть лет назад Феликс смотрел с восхищением, будучи очарованный мифическим зверем. Сейчас же была ненавистная Феликсу жалость. Господи, почему время идёт так неумолимо быстро? Ещё недавно, казалось, Феликс знакомился с щекастым пацаном, вдоволь измазавшимся в шоколаде, а вот уже как шесть лет вытаскивает его носки из-под своей кровати.  — Феликс? — звучит удивлённо откуда-то сбоку, и Феликс отрешенно поворачивает голову. Хёнджин. — Оу, привет. Не ожидал тебя здесь увидеть сегодня.  Феликс глупо хлопает глазами и пытается собраться с мыслями. Хёнджин растерян не меньше: они не виделись всю ту неделю, что прошла с той ночи в Запретном лесу. Феликс не вдавался в подробности, но краем уха услышал от сокурсников, что Хван заболел. Заболел он после их прогулки или от чего-то другого — Феликс не гадал, но смутное чувство какого-то неправильного опустошения и тревоги посетило его на добрые несколько дней.  Не сказать, что Феликс думал о Хёнджине все эти семь — нет конечно, у него и так дел вагон! — дней, но из раза в раз всё же проклёвывалось. Феликс не понял, в какой точно период стал замечать, что не сталкиваться с чужой насмехающейся улыбкой и разрезом драконьих глаз стало как-то… ну… Феликс просто — совершенно случайно, до ужаса внезапно, — осознал, что скучно.  — Привет, — заторможенно отвечает Феликс и поворачивает корпусом. — А ты здесь?..  — Тренер послал, — Хёнджин прячет руки в карманы. Невольно Феликс подмечает его непривычный внешний вид: Хёнджин всегда выглядит прекрасно, не важно, после одной из глобальных вечеринок, под конец дня или с самого раннего утра — он всегда яркий и умопомрачительно красивый засранец. Но сейчас на нём безразмерная толстовка, непримечательные джинсы и закинутый на голову, скрывающий — тёмные, что ли? — глаза капюшон. — надо купить бладжеры для игры, старые уже негодные. Чуть-чуть и точно разобьют кому-нибудь голову, — слабо смеётся.  — А… понятно, — кивает Феликс и поджимает губы.  Он не знает, какого чёрта ему сейчас так неловко. Большую часть мыслей о Хёнджине, которые так или никак приходили к нему за эту неделю, были об этом чёртовом поцелуе. Феликс был готов убить Хёнджина в ту же секунду, если бы не кентавры.  Однако потом злость отчего-то отошла на второй план, а на её место пришло идиотское смущение. — А ты здесь что делаешь?  — Просто гуляем с парнями. Сынмин покупал себе новую шляпу, потому что старую ему сгрызло то чудовищ… — Феликс прикусывает язык. Хёнджин всё ещё не тот, кому можно такое говорить. Тем более он, блин, лучший на своём факультете и ладит со всеми преподавателями! — …порвал. Да, старую шляпу он порвал. Ну, ты видел её.  — Такой колпак тяжело не заметить, — хмыкает он и на долю секунды смотрит в сторону. Феликс — за счёт того, что он ниже Хёнджина почти на голову, — всё-таки замечает чёрные круги под глазами.  — Хёнджин, — Феликс проклинает себя и своё — тысячу и один раз приносящее ему невзгоды — милосердие, когда, заметив чужое несвойственное ему состояние, спрашивает: — у тебя что-то случилось?  Хёнджин замолкает. Секунда, три, десять… непонимающе — вообще, Хёнджин же отличный актёр, Феликс это знает лучше, чем кто-либо другой, — смотрит на него.  — А? Нет, нет, просто… — тушуется он и сдёргивает со своей головы капюшон. Отчётливо различается бледноватый оттенок кожи. Хёнджин какой-то слишком нервный, и это совсем, совсем на него не похоже. — Феликс, я… я хотел спросить у тебя. Может… сходим на ещё одно свидание? — в итоге выдаёт он и, вздохнув, расслабляется. Принимает свой поденный вид: тянет уголки губ вверх. — Обещаю, в этот раз ничего опасного.  Феликс молчит сорок одну секунду. И хрен пойми, что руководит им в тот момент, когда он, проглотив вставший из ниоткуда поперек горла ком, и игнорируя вывалившихся из магазина смеющихся Джисона с Сынмином, смотря только в чёрные глаза напротив, вместо категорического отказа отвечает:  — Я подумаю.