чародейские завлечения

— Да как это!.. Блять.  — Не нервничай.  — Я не нервничаю!  — Ага, я вижу, — Минхо обошёл напольное, одолженное у соседей напротив, большое зеркало и, убрав руки Феликса, за пару движений сам завязал ему галстук. — Ну? Красавец же! Что я там говорил? Теперь точно все девчонки твои, Ликси.  — Как ты вообще... — бурчит Феликс несвязно, а потом безнадёжно опускает руки. Последние полчаса он неустанно боролся с этим галстуком. — Ладно, хер с ним. Сколько времени?  — Ещё двадцать минут, — Сынмин смахнул невидимые пылинки со своего пиджака и подошёл к ним. Оттеснил Феликса, всматриваясь в зеркало. — Господи, ты... Феликс, тебя трясёт. Это из-за Хёнджина?  — Да это не!.. — Не переживай, — махнул рукой Сынмин, пресекая. — Уверен, у вас за сегодняшний вечер ещё будет шанс побыть вдвоём. И сегодня он точно предложит тебе встречаться.  — Да бля-я-я... — Феликс глухо выдыхает в закрывшие лицо ладони, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — При чём здесь Хван вообще? Я просто... я танцевать не умею! Вот, и вообще — отстаньте!  Минута, за которую Феликс с психом отходит от зеркала и, подойдя к кровати, начинает судорожно складывать вещи, лишь бы чем-то занять руки, нарушается тупым смешком Минхо.  — Ты? — скептически приподнимает бровь он, тыкая пальцем в друга. — Не умеешь танцевать? Ой, да кому ты врёшь. На всём потоке ты был первым, кому безгласно выделили пару. Прекрасно ты танцуешь, Ликси, не начинай.  Феликс на это ничего не говорит — громоздко опускается на кровать, сжимая в руке ткань запасных брюк, и скрещивает руки на груди. Сверлит парней своим самым что ни на есть хмурым взглядом.  Потому что... ладно, чёрт с ним, он и вправду нервничал.  Последний месяц они с Хёнджином только и делали, что ходили на свидания. Иногда они были спонтанными, инстинктивными, а иногда Хёнджин обрезал все планы Феликса на день на корню и куда-то тащил: кафе ‘Madam Puddifoot’s Teashop’, паб ‘Три метлы’ и две кружки сливочного пива; деревня Хогсмид, просто углы замка, когда друзья шли впереди, а Хёнджин несподручно то и делал, что пытался взять Феликса за руку.  Не сказать, что Феликс был сильно против всего этого — краснеющие щёки, трепет где-то внутри, непривычные чувства, необыкновенное восприятие, постоянное смущение от комплиментов и чужого внимания и желание быть ближе говорили сами за себя.  Так Феликс и узнавал — постепенно, понемногу — Хёнджина: тот любил солёное и сомнительно относился к сладкому, в сборную Слизерина по квиддичу изначально вошёл как вратарь, а уже после ему отдали юркую, выдающуюся роль ловца; он был один в семье, из которой его отец ушёл шесть лет назад, из-за чего всячески оберегал мать, к женщинам относился с уважением и в случае чего всегда был готов защитить. Ему нравилось быть активистом, всем помогать и, как Феликс выяснил позже — Хёнджин был не первым на своём факультете по успеваемости. Учёба вообще давалась ему с трудом, но он старался. И та разгульность Хвана, о которой Хогвартс слагал легенды в период четвёртого курса, была не более, чем вздорный, беспочвенный слух. Не было у него никого. Всё это треклятые языки лживых завистников. Пф-ф. А то, что Хёнджин Феликсу нравился, отрицать уже было бы глупо — и дело не в том, что Феликсу было невтерпёж, а в том, что это был Хёнджин: изворотливый, самомнящий и чертовски красивый слизеринец.  И в том, что ему нравился сам Феликс.  — Ну чего ты так раскис-то? — Минхо, подбоченившись, навис над хмурым Феликсом. — Всё же хорошо, чего ты там себе напридумывал? Подготовка к балу отнимает кучу сил и времени, тебе ли не знать. Вечером увидитесь, не грузись. Нет, ну если он сегодня всё-таки не предложит тебе встречаться, зови меня. Я научу этого студ-мальчика манерам, — Минхо схватил Феликса за запястья и потянул на себя, поднимая с кровати. — Так, ну всё, время уже. Пойдёмте. Профессор сказала, что сдерёт нам кожу с пяток, если мы хоть чуточку опоздаем. — Как мило, — Феликс закатил глаза, лениво поднимаясь. Поправив свой замшевый, приталенный и, честно, сногсшибательно смотревшийся на нём пиджак, огляделся. — А где Джисон?  — Уже в зале, — Минхо спешно выливает полфлакона духов на себя. Сынмин, уже готовый, скучающе подпирает косяк двери в ожидании. — Прячется от Черён под столами. На утренней репетиции он наступил ей на мизинец. Теперь она хочет его убить. — Понятно.  Подготовка к Зимнему балу действительно отнимала много времени и сил, Феликс знал это. Потому что именно по этой причине они с Хёнджином разъединились на целую — шесть дней и половину, — неделю. Хёнджин часами пропадал в главном зале, помогал с декорациями, настройкой музыки, подборкой нарядов и уравновешиванием тематики: развешивал ленточки, гирлянды из омелы и плюща, подвешивал огоньки, с другими парнями убирали факультетские столы и заместо них выкатывали маленькие. Сервировали заколдованные тарелки и выносили оборудование для сцены музыкантов. В целом и общем — Хёнджин по уши был в работе, а это ещё и несмотря на то, что впереди ждала Зимняя сессия, к которой, загружен не загружен, а готовиться надо.  А потому Феликсу оставалось — даже если хотел большего, хотел быть ближе, — только маячить рядом. И то, не всегда: сессия тоже отнимала силы, из-за чего к середине декабря по невольным касаниям, взглядам украдкой, диалогам ни о чём и спонтанным прогулкам Феликс успел соскучиться.  И Минхо говорил те вещи, к которым Феликсу определённо надо было прислушаться. Да и он, в принципе, делал это — трезвый, рассудительный ум, чувство собственного достоинства как никак, но всё ещё оставалось на месте. Но было кое-что, что Феликса волновало больше всего остального. Кое-что, из-за чего он грузился весь последний месяц.  Потому что вопреки всем спонтанным свиданиям, чужим открытым намерениям, начинающим расцветать чувствам и его, Хёнджина, непоколебимого, решительного, открытого и настырного характера, он больше ни разу не предпринял попытки сделать это.  Поцеловать Феликса.  Несмотря на то, что Феликс уже был готов. Более того, Феликс этого хотел. Про то, чтобы вступить в отношения, речи уже не шло. Хёнджин каким-то неведомым образом избегал этого. Ну или отверчивался. По крайней мере, ничего такого Феликс от него не слышал.  И это жуть, как угнетало. — Вау-у, — первое, что они видят при входе в главный зал — это то, что вся эта неделя чужого труда была оправдана. — Красиво. Не, ну парни молодцы, конечно.  Феликс кивает, безмолвно соглашаясь с Минхо. Весь потолок был завешан разновидными — от ярких до пастельных тонов — ленточками, стены в мерцающих серебристых оттенках, пол, как и маленькие столики, устлан белоснежными скатертями, а само помещение действительно было по-волшебному красивым. Идущая с правой стороны Чеён восторженно вздыхала — Феликс сопровождал её под руку как своего вечернего компаньона — она была миловидной, хрупкой и донельзя стеснительной; полная противоположность своей сестры, от которой сейчас по — словно хрустальному — залу носился Хан. — Караул! Спасите, помогите! Кто нибудь! Люди добрые, да что здесь творится-то! — Джисон за считаные секунды оказывается возле вошедшей в зал компании из четырёх человек и прячется за их спинами. — Убивают! Сынмин, Ликси! Твою мать, Хо! Скажите, чтобы она отстала от меня. До конца года ваши носки стирать буду!  — Свои сначала стирать начни, — закатывает глаза Минхо и демонстративно отходит в сторону, расчищая путь для из ниоткуда появившейся Черён. Выглядела она и вправду грозно в своём лиловом атласном платье, с нежным, девичьим макияжем и донельзя злостно стреляющими глазами во всех пятерых. — Кто тебя тут убивает, а? Она, что ли? — некрасиво тычет пальцем в девушку. — Господи, Джисон, уймись. Она же девочка!  — Джисон-и, моя сестра совсем не страшная, — подаёт голос Чеён, забавляясь от этой картины. — Она тебя не обидит. Не бойся.  — Сестричка, лучше помолчи, — широко — наигранно добро — улыбается ей Черён и после, метнув испепеляющий взгляд в притихшего, выглядывающего из-за плеча Сынмина Джисона, тянет к нему свои руки. — Иди сюда, падла ты такая. Что, только и умеем прятаться за другими? А как каблуки мне портить!..  И дальше она хватает его за лацканы отутюженного пиджака — ткань трещит под сильной хваткой, а Джисон, тут же давший дёру, запинается о собственные ноги и валится вниз. Феликс присвистывает, глядя, как одноклассница начинает лупить его своим кружевным платочком.  — Пойду возьму чего-нибудь выпить, — говорит он. — Чеён-а, сходишь со мной? Боюсь, я не смогу угадать предпочтения наших дам. Чеён мило улыбается и соглашается пройти с ним к фуршетным столикам. Буквально через пятнадцать минут зал начинает заполняться: десять-пятнадцать находившихся здесь человек постепенно преобразуются в полсотни. Перед глазами Феликса мелькают бальные — из шёлка, бархата, кашемира — платья девчонок и праздничные костюмы парней. Все абсолютно разные. Все не под копирку. Зал заполняется — вместе с ним и звуки, голоса, топот, рокот, смех, обсуждения и много, много знакомых лиц.  Это далеко не первый и не последний Зимний бал Феликса — шестой, если быть точнее. И не сказать, что каждый последующий бал отличался от предыдущего: они с друзьями только и делали, что ели, пили, смеялись, обсуждали чужие наряды, ворчали на магическую вселенную и снова ели, пили и смеялись. Единственное — в позапрошлое такое мероприятие Феликса запрягли на танцы, а у Джисона такая честь выпала на прошлое. В этот же раз — танцевали они оба. Феликсу, если честно, было почти что безразлично, какого-то жёсткого негодования от танцев с однокурсницей он не испытывал и был даже не против составить девушке компанию, чего не скажешь о Джисоне — Феликс упорно не обращал внимание на всё ещё прячущегося среди декораций, громадных занавесок и столов друга, молча поедая однотипные десерты — но! — с разными начинками у того же стола.  Но этот бал точно отличался от всех предыдущих. Да и ещё как. Как минимум потому, что в прошлые года Феликс пил, ел, смеялся и обсуждал — не всегда в плохом ключе, чаще всего экспертно, — чужие наряды и совершенно точно, железобетонно не выискивал одну чёрную макушку взглядом.  Но вот — он здесь. И он выискивает одну чёрную, исключительную макушку взглядом. А когда находит, то чувствует, как внутри — где-то между стенками средостения — поднимается целое цунами.  Кажется, что Хёнджин стоит близко, захочешь — протяни руку или просто сделай несколько шагов вперёд. Но на деле между ними около десяти метров. Но даже так — всё равно близко. Он стоит на другом конце зала, ближе к сцене и панорамным окнам в компании четырёх человек со своего факультета. На нём чёрный вельветовый пиджак, заправленная в идеально посаженные брюки с серебряным — наверняка тяжёлым — ремнём атласная рубашка и туго завязанный галстук. В руках он держит бокал, волосы зализаны назад, выбившиеся пряди ниспадают на ровный лоб. Подведённые тёмными тенями драконьи глаза видно отсюда, даже с такого расстояния Феликс плавится под его гипнотизирующим взглядом — Хёнджин выглядит обворожительно.  Очень красивый.  Как только Феликс раньше не замечал?.. Хёнджин отрывается от диалога с неизвестным Феликсу парнем и поднимает голову. Заметив пристальный взгляд Феликса, — который, к слову, какого-то чёрта резко смущается, — обольстительно улыбается и машет ему рукой.  Феликс машет в ответ.  Ну возьми и подойди. Вот же он! Столько дней нормально не разговаривали! Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как... — Джисона вырвало.  Минхо появляется из ниоткуда — сначала Феликс всерьёз пугается, мельком вздрагивает, а после тупо хлопает глазами, пытаясь уловить смысл сказанного.  — Чего? — говорит он, глядя на всполошённого перед ним Хо. — Он же… он только что здесь… бегал где-то. Подожди, где он? То есть, что с ним?  — Вырвало его, говорю. — повторяет Минхо и тормошит волосы на затылке. По нему видно — ситуация максимально не смешная и очень даже расстраивающая. — Не знаю, как это случилось. Бегал, бегал, потом хлебнул два бокала залпом и опять начал бегать. Ну его и скрутило, наверное, прямо на новые туфли Черён. Её, кстати, сейчас нет в зале. Как и Джисона. Боюсь предположить, что она уже успела с ним сделать.  В следующую минуту Феликс уже оказывается за двустворчатыми дверьми главного зала. Он идёт по наитию, куда глядят глаза и ведут чувства, обусловленные знанием о всех тех местах, где может находиться плохо чувствующий себя человек. Впрочем, Феликс не сильно удивляется, когда находит Джисона не в общественном туалете, не в общей гостиной, не в медпункте или, на крайняк, на свежем воздухе внутреннего дворика, а распластавшимся посередине одного из коридоров, а рядом — элегантно сидящая на корточках Черён. — Господи, Джисон, — Феликсу не приходится строить сочувствующее выражение лица, потому что он реально сочувствует. Вид у друга болезненно-мертвенный. Феликс оказывается рядом за три коротких шага и присаживается около, аккуратно кладёт руку на напряжённое плечо. — Ты как?  — Всё нормально уже с ним, — вместо Хана отвечает девушка и приподнимается с корточек. — Проблевался уже. Только вставать теперь не хочет. Феликс, подними его, нас сейчас кто-нибудь точно увидит!  — Боже, — выходят неопределённые звуки от лежачего пластом тела. — В этот идиотский пунш точно что-то подмешали. Я прочувствовал. Это определенно были слизеринцы! Я видел, как они крутились у того стола! Я под ним как раз сидел…  — Так, давай вставай, — Феликс предпринимает попытку подтолкнуть его за лопатки, но Джисон отмахивается от его помощи и приподнимает корпус сам, тут же закрывая рот ладонью. — Что, опять?  — О шесть.  — Джисон, блять! Не шути. Сильно плохо?  — Я щас сдетонирую, — кажется, у него кружится голова. Феликс подмечает непроизвольно закатывающиеся глаза. — Фу-у, желчная кислота всегда застревала на корне языка?  — Мерзость, — кривит рот Черён, но всё же приседает обратно, чтобы помочь Феликсу поставить эту катастрофу на ноги. — У вас всегда так? Если да, то на твоём месте я бы задумалась о переводе на другой факультет, Феликс. А лучше в другую школу.  — К сожалению, всегда.  — Ёбушки-воробушки, Ликс, у меня какие-то точки перед глазами.  — Блять.  — Феликс? — Феликс как раз перекидывает его руку через своё плечо, пока Черён мёртвой — по-настоящему женской — хваткой вцепляется в Джисоновы бока, пока сам он плавает на периферии сознания, когда их отвлекает внезапно раздавшийся посреди пустого коридора голос. — Вы чего здесь? Господи, что с ним? Ему нехорошо?  Хёнджин появляется так же неожиданно, как и Джисон окончательно теряет сознание. Феликс не успевает ответить первому, потому что грузное тело заваливается назад, и ни Феликсу, ни, тем более, Черён удержать его не по силам. Благо, Хан не падает на мраморный кафель и не разбивает свою голову благодаря тому, что Хёнджин за считанные секунды оказывается рядом и подхватывает отключившееся тело за миллиметры до столкновения, помогая удержать его в три пары рук.  — Джисон! — не на шутку пугается Феликс.  — Что с ним? — в панике округляет глаза Черён. — Он жив?! — Джисон, сука! — бьёт по пухлым щекам Феликс, пока Хёнджин поудобнее перехватывает того под коленками. — Чтоб ещё раз ты у меня что-нибудь выпил!.. Так сказочный вечер заканчивается не фирменными танцами и общим весельем, а тем, что они вчетвером застревают в медицинском крыле на добрую его половину. Хёнджин доносит — почти что добегает — Джисона до соседнего корпуса, даже не жалуясь на его вес; у Феликса за этот отрезок времени перед глазами всплывают самые ужасные картинки, какие только может подкинуть его испуганный за состояние близкого человека мозг, а Черён, в руках сжимая испорченные — но сейчас это совсем не важно, что для парней, что для неё самой, — туфли, еле как поспевает, топая голыми ступнями. За последние десять минут, что медсестра копошится над Ханом, изучая его состояние, Феликс несколько раз успевает подумать о том, что надо было бы предупредить Минхо. Но тут же машет головой, отметая, потому что времени не было — у Джисона оказывается крайняя степень острого отравления этанолом и почти критическая концентрация алкоголя в крови. Что это значит, Феликс не знает, но явно что-то нехорошее. Устоять на ногах ему позволяет обязанность быть рядом и крепкая, тёплая хватка на собственном плече. Хёнджин безмолвно дарует поддержку, стоит за спиной все те минуты, ощущающиеся часами, за которые медсестра — пожилая женщина, следящая за здоровьем учеников уже много лет и имеющая богатый, несравнимый со всеми другими взрослыми опыт, — трижды подносит ватку с чем-то гадким и вонючим к носу Джисона и объясняет, что он придёт в сознание сам, когда желание проблеваться снова возьмёт верх. Из медпункта они выходят спустя сорок минут — в главном зале в это время включается танцевальная музыка, Минхо с Сынмином, наверное, опрокидывают в себя двойки-тройки стопок алкоголя, совсем ничего не подозревая, а Феликс проходит к обширному окну с видом на густой лес и, зарывшись рукой в волосы, чувствует почти прижавшегося к нему Хёнджина.  — Весёлый, конечно, вышел вечер, — безотрадно изрекает Черён, подходя к парням. — Нет, Феликс, я серьёзно, как ты вообще держишься с этими двумя? Один Джисон чего только стоит.  — С Божьей помощью, — поднимает на неё уставшие глаза Феликс. — Если бы вы только знали, как меня это всё задолбало.  Кое-как сросшиеся за этот размеренный месяц нервные клетки вновь трещат по швам, но Феликс лишь вымученно улыбается и копит в себе силы, чтобы всю ночь сидеть у палаточной койки и следить за грудной клеткой Хана.  — Ладно, — Черён поправляет растрепавшиеся во время бега гладкие волосы. — Я пойду. Сестру надо отыскать, она, наверное, волнуется. Вы тут сами справитесь? Феликс, скажешь потом, как Джисон.  — Господи, Чеён... — из горла вырывается не то скрип, не то хрипотца. — Мы не потанцевали. Передай ей от меня искренние извинения, мне очень стыдно... — Да забей, вряд ли она расстроилась, — машет рукой. — Конечно, ты не виноват в том, что у твоего друга случилась интоксикация от обычного пунша.  Ещё минуты через две, когда Черён скрывается за поворотом безлюдного коридора, Феликс наконец-то остаётся наедине с Хёнджином. И это странно — вместо радости на его плечи внезапно оседает вся недосказанность. Но сил у Феликса мало, прям крошечная крошка, а потому он стоит молча, лишь плечом прикасаясь к чужому. Кожа горит сквозь тонкую ткань рубашки и пиджака.  — Джисон сказал, что видел, как парни с твоего факультета подмешивали что-то в пунш, — тихо говорит Феликс, но голос в такой тишине звучит громко. — Или слышал. Не знаю, в общем, он под столом сидел.  Хёнджин молчит ровно сорок три секунды — его отстранённый, слегка перепуганный и всполошённый вид продавливает Феликсу плечи ещё больше. Хочется просто обрасти лианами или своевольно прижаться к телу — Феликс не разберёт.  Хёнджин поворачивает к нему голову:  — Феликс, я тебе нравлюсь?  Феликс будто прирастает к полу, огорошенный таким вопросом.  — Что?  — Я тебе нравлюсь? У Феликса в голове крутятся слова и целые предложения, но смысла того, чтобы как-либо тянуть или отвечать неправду, прикрываясь стеной своей кичливости, он не видит. А потому, кажется, пора сказать то, что он чувствует на самом деле.  — Хёнджин, я... — Можешь не отвечать, я понимаю, — прерывает его тот, и Феликсу хочется стукнуть его по лбу. — Просто... я подумал, все эти наши свидания, прогулки, взгляды... я с каждым разом осознаю, что хочу быть ближе. Пойму, если тебя это напугает и даже если взять то, что может, я не совсем тот человек, который тебе нужен, учитывая, куда меня распределила шляпа, но... я стараюсь, с самого начала я... — Нравишься, — говорит Феликс, пресекая.  — Что? — замирает тот.  — Ты мне нравишься, Хёнджин, — Феликс глубоко вздыхает. — Честно, я не совсем в курсе, что это за штука, но... я тоже хочу быть ближе. Минхо и ребята мне все мозги проели этим. Да и я, в принципе, тоже себе их проел, опираясь на то, как ты меня бесил в самом начале. — Давай встречаться?  Язык прирастает к нёбу.  — Встречаться? В смысле, ты предлагаешь... отношения?  — Ликси, — слабо смеётся Хёнджин и за один короткий шаг оказывается неимоверно близко — Феликс поясницей чувствует впивающийся в него подоконник, а руки Хёнджина находят себе место чуть выше его талии. — Ну чего ты тормозишь, а? Я знаю, ты ждал, что я это скажу.  Никогда не признается — никому, ни Хёнджину, ни Джисону, сейчас дрыхнущему в медпункте и через сон мучающемуся от тошноты, ни Сынмину, ни, тем более, Минхо.  Но себе — беспрекословно. Ждал. Действительно ждал.  — И... что мы будем делать? Я имею в виду, в отношениях, — Хёнджин всё двигается и двигается; грудная клетка касается чужой, и Феликс не знает, куда деть свои руки — холодными ладонями накрывает горячие. — Не знаю, — усмехается ему в лицо Хёнджин и Феликс подвисает на чужой улыбке. — Можем сходить на девятое — или уже десятое? — свидание. Только на этот раз это будет ванная старост. Я выбью нам разрешение, ты уж подготовься.  — Прозвучало очень пошло, — морщит нос Феликс.  — А то, — вскидывает подбородок Хёнджин. — Я, на самом-то деле, и не такое могу выкинуть.  — Я знаю.  — Ну так что, ты согласен встречаться со мной?  Весь магический мир, полный чудотворцев и их волшебства, все их скрупулёзные путешествия и попаданчества, весь замок, все магические артефакты, зелья и оценки перестают иметь свою оболочку, а что-то и вовсе приобретает новую ценность, потому что Феликс, сжатый с двух сторон в объятиях Хёнджина, говорит:  — Согласен. Этот Зимний бал определённо точно отличается ото всех предыдущих.  Ну и хорошо.

***

Ванная для старост была расположена в уединённом уголке замка, на одном из верхних уровней. С готических, больших окон были видны красивые окрестности школы, — у самого помещения интерьер в тёмных тонах, с каменными стенами, обвитыми плющем. Закатный луч солнца ровно скользнул по Феликсовой лодыжке, когда он с тихим скрипом отворил двустворчатую дверь. — Уже плещешься? — томно говорит Феликс, привлекая внимание находившегося в воде Хёнджина. — Нет, — поворачивает в его сторону голову Хёнджин и прикусывает губу, разглядывая приближающуюся фигуру. — Тебя жду. — Ну-ну, — улыбается Феликс. Он покрепче перевязывает полотенце на бёдрах, размеренными шагами подходя к ванне и останавливается в полуметре от чужой головы. Воздух здесь тёплый — пар от горячей воды поднимается вверх, заполняет пространство, — но несмотря на это, у Феликса по коже бегут мурашки; то ли от пронизывающего взгляда, который Хёнджин всеми силами пытается контролировать и смотреть исключительно на профиль, то ли из-за чего-то другого. Вообще, Хёнджин сдержал свои слова, раздобыв разрешение на эту комнату спустя какие-то сутки. Но попасть они смогли только сегодня — спустя неделю и два дня. Сначала Феликс бегал как ужаленный по всему Хогвартсу, сдавая задолженности — было у него их не так много, но для старательного, дисциплинированного Феликса даже одна задолженность была критичной, — перед январскими экзаменами, а потом сразу бежал к Джисону, потому что тот ‘умирал от скуки’. В медицинском крыле он, кстати, пролежал ровно четыре дня — его отпустили, но валяться без дела, ссылаясь на плохое самочувствие после промывания желудка, он не перестал. Какая разница, где валяться? В медицинском крыле или в комнате на родной кроватке?  С Хёнджином было сложнее: долгов у того оказалось побольше, чем у Феликса, да и плюсом игра, стоящая накануне, отнимала куда больше времени, чем несчастные конспекты. Феликс получал своё лишь украдкой, в обед или между перерывами: лёгкие касания, мимолётные улыбки, скоростное перебрасывание парой слов и пожеланиями хорошего дня, призрачные поцелуи в щёки.  Но этого было мало. Феликсу было мало.  И, наверное, именно поэтому сегодня, когда утром Хёнджин выкрал его пять минут первого урока, сказав о ванне, Феликс долго не размышлял.  За неделю он сильно изголодался.  — Да тёплая она, — усмехается Хван, когда Феликс ногой пробует температуру воды. — Садись давай. Или ты всё-таки хочешь, чтобы я кинул тебя в воду? — водит пальцами по голой лодыжке.  Феликс на это ничего не отвечает и, ещё немного поколебавшись, медленно опускается в воду, которая оказывается не то что тёплой, а почти обжигающей. Как джакузи, ей-богу. Он шумно выдыхает, прикрывая глаза от удовольствия, и скользит ещё ниже — по самый подбородок, пока Хёнджин наблюдает за каждым его действием.  — Знаешь, в какой-то момент я подумал, что ты разведёшь романтику. Ну там свечи, музыку, лепестки роз… а после кинешь меня в воду. И даже не хотел идти, потому что, ну... кринж. — Хёнджин прыскает, внимательно его слушая. — Но ничего такого, за это спасибо. Только прекрати, пожалуйста, смотреть на меня, как какой-то нюхлер на золотой галеон.  — Ну, во-первых, ты гораздо симпатичнее любого галеона, даже золотого, — парирует Хван, закидывая руку на бортик за спиной Феликса; сокращает и так короткую дистанцию. — А во-вторых, какие свечи? Я потратил три часа, убеждая сторожей, что нам нужно проверить трубы в ванной именно в это время. Если бы я ещё и канделябры сюда тащил, они бы точно что-то заподозрили.  — Ты что, раздобыл вход сюда, сказав, что нам нужно проверить трубы? — шокированно смотрит на него Феликс.  — Ну... да? А как ещё?  — И они поверили? В то, что вечером нужно проверять трубы.  — Я был очень убедителен. Сказал, что ты — мой главный эксперт по... водным коммуникациям.  — Господи, — прикрывает пунцовое лицо руками Феликс. — Ты хоть понимаешь, как это звучит?  — Нет?.. Но мне, честно, плевать.  — Ты невыносим, — фыркает он и, не удержавшись, брызгает водой парню в лицо.  Хёнджин зажмуривается, стирая капли с ресниц, и его взгляд становится донельзя глубоким, тягучим. Всё живое на мгновение отступает, оставляя место той нежности, которой им обоим так не хватало всю неделю. И тут Хёнджин делает то, от чего у Феликса спирает дыхание — совсем неожиданно, совсем не предвещающе, он протягивает руку и осторожно касается кончиками пальцев подбородка Феликса. — Я серьёзно, Ликс, — шепчет он, и в его голосе больше нет насмешки. — За эту неделю я чуть не сошел с ума. Видеть тебя в главном зале, в кабинетах, коридоре и не иметь возможности просто коснуться... это было похуже любой отработки. Феликс чувствует, как внутри всё сладко сжимается. Вообще, там сжималось всю неделю, но какого-то чёрта Феликс тянул, ждал и выжидал.  Но терпения уже нет, а потому он действует сейчас — подаётся вперёд, чувствуя кожей исходящий от Хёнджина жар. — Тогда перестань болтать о трубах и каких-то сторожах, — едва слышно произносит он. Хёнджин не заставляет себя ждать — сам сокращает последние сантиметры и наконец-то целует. Зубы едва не стукаются друг об друга, Хёнджин сначала наваливается всем телом, чтобы потом, в неизвестно какое мгновение, Феликс оказался у него на коленях. Собственные губы терзают чужие, долго и томительно, смешивают вкус горячего пара, аромат мыльной пены и всё то ожидание, которое копилось в них последние дни. Целоваться с Хёнджином обалденно, а целоваться с Хёнджином, сидя на его так же завязанных полотенцем бёдрах — крышесносно. Феликс, так-то, никогда не целовался до этого, а потому действует по наитию — повторяет за Хёнджином и, запустив руки во влажные волосы, первый раскрывает губы и думает о том, что, наверное, зря он бегал всё это время.  Все эти дни, недели, месяцы и, возможно, даже годы. Воздух спирается, становится невыносимым — не от пара, а от электричества, искрящегося при каждом движении. Феликс не сдерживает сорвавшийся стон, когда Хёнджин резко приподнимает его и сначала садит на бортик, заставляя рефлекторно обхватить его шею руками, бёдра — ногами, а потом валит на холодный кафель, придавливая. Максимально неудобно, максимально противоестественно, так, что холод плиты иглами вонзается в голую кожу спины, но очень хорошо.  Хёнджин перехватывает инициативу — у Феликса натурально кружится голова, когда его руки, скользкие от мыльной воды, от лопаток спускаются к талии и несильно сжимают. Прижимают ближе. Двадцать секунд, тридцать, минута. Две минуты.  — Хёнджин... — выдыхает Феликс в поцелуй и ладонями упирается в широкие плечи Хвана, пытаясь отстраниться. Дыхание сбито, зрачки скрывают радужку. Но Хёнджин не прекращает — мажет губами по виску, когда Феликс уворачивается. — Стой... хватит, Хёнджин. Блять, если мы сейчас не остановимся, клянусь, сторожи найдут здесь кое-что похлеще, чем ‘проблемы с трубами’, — сам не ведует что говорит разморённый и подбитый новыми чувствами Феликс.  — Плевать на них, пусть хоть рапорт пишут, — хаотично оставляет поцелуи на его лице.  — Остановись, — Феликс мягко, но упорно отстраняется, надавливая посильнее. Хёнджин наконец-то приподнимается, и вид у него максимально тривиальный: распухшие, красные губы и взлохмаченные волосы, мутный расфокусированный взгляд. — Мы даже не в Выручай комнате!  Вместо ответа Хёнджин замирает, глядя на него снизу вверх, и на лице его расцветает та плотоядная, хитрая ухмылка.  — Значит, следующее свидание назначаем на Выручай комнату? — спрашивает он, лукаво прищуриваясь.  Феликс пару секунд просто смотрит, фильтруя сказанное, а после не выдерживает и заливается негромким, искренним смехом, эхом разносящимся под готическими сводами.  — Определённо, — кивает он, заправляя Хёнджину за ухо выбившуюся прядку волос.  И теперь действительно: не надо было бегать. Потому что смысла никакого, если Феликс в конечном итоге всё равно позволил взять себя за руку.