чародейские завлечения

— Принеси мне, пожалуйста, мой чай с чабрецом. Я оставил его на тумбе. И сахар — две ложки. Спасибо. Послать кричалку в раннее студёное утро с такой просьбой было одним из самых омерзительных поступков Джисона, а совершал он много чего омерзительного. Он мог просто прислать письмо, которое Феликс не факт, что даже прочитал бы. Но нет. Прислать грёбанную кричалку в семь грёбанных, мать его, утра… — И ещё захвати шарф — подойдёт любой. Мне немного холодно. Иногда Феликс ненавидел весь волшебный мир сразу. В одночасье — от проклятой травологии до уродского колпака Сынмина. Колпак, на самом-то деле, не то чтобы уродский, но временами Феликса перемыкало так, что раздражало всё и вся. Даже несчастный колпак. Бесил нарушенный температурный режим — почти во всех помещениях замка в зимнее время года сквозило холодом, исключая общажные комнаты. Камины там были наилучшие, за что спасибо. Но всё равно, это так раздражало! Моментами Феликс не мог сосредоточиться на учёбе только потому, что его больше волновала застывшая кровь в пальцах, из-за которой он банально не мог писать конспекты. А потом ещё и прилетало от преподавателей. Но самым отвратительным, наверное, было то, что Феликс — хороший друг. Временами это неудобно — отдавать себя другим, соглашаться на то, что внутренне откликается протестом, и почти не получать с этого никакую выгоду. Ну а что прикажете ему делать? Сердце у Феликса такое — не прям большое, но чувствительное. Трескучее, донельзя странное, такое, что порой даже сам Феликс не мог разобраться в его механизме. Оно легко могло затрещать по швам от любой мелочи, было способно перемолоть другие его органы, запираться семью замками и обрастать непробиваемой коркой льда, но никогда не могло отказать в помощи. Тем более друзьям. Даже таким, как Минхо и Джисон — критически проблемным и порой страшно невыносимым. А потому сейчас, когда разумные люди спали, Феликс шагал на стадион, одной рукой прикрывая горловину своей дутой куртки, а в другой держа злосчастный термос с чаем для Джисона. — Я могу поинтересоваться, какого чёрта ты здесь забыл в такую рань? — спрашивает Феликс сразу, грубо, стоит взбалмошному потному Джисону подбежать к нему. На квиддичном стадионе в десять утра было холодно и разил влажный туман. Людей немного: передавая тёплый термос в чужие руки, Феликс обнимает себя и в общей сложности насчитывает около двадцати студентов, летающих над овальным полем на мётлах. — Фу-ух, спасибо, бро. Аж полегчало! — Джисон выпивает половину литрового чая за раз и утирает капли с подбородка рукавом. Феликс возвращает на него своё внимание и всем своим видом показывает, что ждёт ответа. — А это... я не говорил? Я записался в нашу сборную Гриффиндора! Крутяк, скажи же? А ты шарф принёс? Я перед выходом не посмотрел погоду, но парни сказали, что сейчас минус один. Джисон был одет в спортивные штаны и один колкий, шерстяной свитер в красно-жётлую полоску. Минута, что Феликс молчит и глупо пялит на него, нарушается тем, что растерявшийся от чужой реакции Джисон хмурится и машет рукой, облачённой в — садовую? — перчатку перед его лицом. Феликс промаргивается: — Ты что сделал? — Феликс пытается сопоставить рядом факты того, что Джисон теперь есть в сборной квиддича и того, что в сборной квиддича, как бы, теперь есть Джисон! Уму непостижимо, серьёзно! Последний раз Феликс видел его, занимающегося каким-никаким спортом, кажется, на третьем курсе. И то, после этого он три дня пролежал в кровати, помазывая мышцы разогревающими мазями, потому что ноги Джисона были натренированы лишь на то, чтобы кое-как ходить на занятия и если и бегать, то только в главный зал за едой. — Подожди... то есть, как это, в сборной Гриффиндора? Кто тебя вообще взял? — Это сейчас что, ущемление моих возможностей на квиддич? — хохлится Джисон и, подбоченившись, с прищуром смотрит на друга. Феликс закатывает глаза. — Вчера ты жаловался, что у тебя болят колени. — Ну так это было вчера! А сегодня я живчик! Во-о, смотри, какой я спортсмен. На одном поле с нашими крутыми парнями! — А где твоя метла? — Метла? — приподнимает бровь Джисон. — А... так, ну... это, её ещё не выдали. — В смысле? — Джисо-о-он! — кричат откуда-то сверху. Феликс задирает голову на Лиама — тот сильный, спортивный, состоит в команде, кажется, со второго курса и занимает почётное место охотника. — Принеси Квоффл! Он за башенные трибуны улетел! — складывает ладони на манер трубочек у рта, чтобы было лучше слышно. — А?.. Да-да, сейчас!.. — Феликс не успевает и рта открыть, чтобы спросить, как Джисон, впихнув в его руки открытый термос, уносится за мячом. Феликс так и стоит посреди поля, с чаем в руках и шарфом, стянутым с собственной шеи, который уже собирался отдать другу, и пытается осмыслить происходящие. Чего это Джисон бегает за мячами туда-сюда, пока все игроки рассекают воздух? И что значит, что метлу ему ещё не выдали? Перекручивая мысли и варианты в голове той самой мясорубкой, которая бывает только в восемь утра, когда резко поднимают с постели, Феликс вскидывает голову. И когда делает это, то осознаёт, что что-то произошло. Студенты ссорятся. Летают в разы быстрее, вдогонку что-то кричат друг другу, перекрикивают, ругаются и толкаются прямо в воздухе. Лиам, — тот самый охотник, до этого мирно просящий Джисона сбегать за мячом, — оскалив зубы рычит на другого игрока в зелёной мантии и, с силой запульнув в того запасной мяч — Феликс от этого расширяет глаза, стоит в небольшом — ахуе — шоке, ведь, вроде как, по правилам спортивной школы, бросаться мечами в учеников нельзя?.. — и параллельно кричит что-то Джисону. Феликс фокусируется на друге: зрение у него хорошее, а потому он с лёгкостью замечает мельтешащего между рядами трибун друга на другой стороне, в растерянности ищущего мяч. А после невольно возвращается к тому, что видел, но не обратил должного внимания в начале, и понимает. Игрок в зелёной мантии. В мантии Слизерина. Получается, Гриффиндор сейчас тренируется со слизеринцами? Получается, Хёнджин... — Осторожно! — Феликс не успевает понять, с какой стороны ему кричат — ему ли вообще? — как чувствует резкий, оглушающий удар в плечо, а после его и вовсе сносят с ног, заставляя катиться по влажной траве в объятиях с тем, кто только что слетел с метлы. Прямо на него. Сука. Когда после трёх с половиной — потому что, блин, слететь с десятиметровой высоты на бешеной скорости метлы! — прокрутов по земле они останавливаются, Феликс снова оказывается под чьим-то грузным телом. А когда смотрит в чужое лицо, первым делом узнаёт знакомую плотоядную ухмылку и полные губы. В районе груди чувствуется разливающееся по коже тепло — чай, блять, пролил. — Привет, — говорит Хёнджин сипло, расставляя трясущиеся руки по сторонам от Феликсовой головы. Господи, ну какого чёрта именно на него и именно Хёнджин? Что, не на кого больше падать было, что ли? — Знаешь, у меня дежавю. — Слезь с меня, — Феликс смотрит строго, поджимает губы — никак не комментирует чужую выходку. — Вау, точно дежавю. Феликс тяжело и громко вздыхает, а затем стонет. Так, что Хёнджин над ним на мгновение замирает. Думает наверное, что тот плачет. Феликсу, честно сказать, очень сильно хотелось заплакать. День толком-то и не начался, а его уже чуть не прибили. Поняв, что от Хёнджина ждать толку нет и никуда он не сдвинется, Феликс берёт ситуацию в свои руки: а именно напрягает их и что есть силы отталкивает наглого слизеринца за плечи. Хёнджин валится от него в сторону, зачёсывает длинные волосы и поднимается с травы. Протягивает Феликсу руку, которую тот принципиально игнорирует и встаёт сам. Разглядывает жёлтое пятно на белом свитере из-под куртки. — Ты испачкался, — констатирует факт Хван. — Из-за тебя, — шипит Феликс и усиленно трёт рукавом куртки расползающееся пятно. Недавно купленный Джисоном термос валяется где-то под ногами. — Не три, — одёргивает его руки Хёнджин и Феликс уже хочет возмутиться, как Хёнджин делает следующее: ловко сдёргивает с себя свою серую толстовку, под которой оказывается спортивный рашгард с тонким жилетом и, подойдя к застывшему Феликсу, снимает с него куртку. — Подними руки. ...и ему ничего не остаётся, кроме как покорно поднять руки. Хёнджин тянет его толстовку вверх резко — задевает уши и нос, от чего Феликс морщится, а затем как ни в чём не бывало натягивает на него свою. — Ну вот, — делает два шага назад и осматривает полученный результат. — Так намного лучше. Слушай, а тебе идут мои вещи. Феликс в ступоре. — Ты что сейчас сделал? — хмурит брови он. — Дал тебе свою кофту. — Зачем? — Что? — не понимает Хёнджин. — Ну, твоя испачкалась. Не будешь же ты в мокрой и грязной ходить? На улице холодно. — Спасибо?.. — запоздало говорит Феликс, не найдя больше слов. Вообще да, ходить в мокрой и грязной — а идти придётся до своей комнаты, через длинные, нескончаемые коридоры — толстовке не очень хотелось. Потому и спасибо. Даже если и Хёнджину. — Пожалуйста, — хмыкает Хёнджин, засматриваясь на Феликса. Тот нагибается, чтобы поднять термос, и в то же время натягивает на себя куртку. Хёнджин всё это время неотрывно следит за ним. Спрашивает: — Ты подумал? — Что? — непонимающе смотрит на него. — Ты подумал над моим предложением? — тише говорит Хёнджин. Феликс бы подумал, что он смущается, но Хёнджину это почти несвойственно. Да и выглядит он вполне себе уверенно. — Каким предложением? — прекрасно понимает, о чём он говорит, Феликс, но решает немного поиздеваться. Ни один мускул на лице не дёргается. — Фели-икс, — вздыхает Хёнджин и качает головой. Внезапно Ликс забавляется. — Я про предложение сходить на второе свидание. Ты подумал? — Пока нет, — пожимает плечами он. — Так и... когда подумаешь? — Не знаю, — для вида задумывается Феликс и даже пальцы к подбородку прикладывает, — а что, у меня время как-то ограничено? — Нет. — Ну так… — Хёнджин! — зовёт Хвана подлетевший к ним слизеринец на скоростной метле. — Ты чего тут встрял? Игра закончилась, что ли? А ну, давай на поле! — бросает он быстро и так же быстро улетает. — Сейчас! — кричит ему вдогонку и возвращается к Феликсу. — Что ты говорил? — Ладно, забей, — кивает головой на летающих над ними студентов. — Тебя, кажется, уже ждут. Хёнджин, пару секунд помешкав, спешно прощается и убегает к команде. Феликс смотрит ему в след с глупой улыбкой, а потом, когда осознаёт, что он, собственно, делает, — по-идиотски лыбится, провожая спину Хвана, — то тут же машет головой и разворачивается к выходу со стадиона. До занятий ещё пара часов, так что можно и вздремнуть. Но перед этим обязательно переодеться в свою одежду! А то вдруг забудет — с Феликсом в последнее время такое происходило довольно часто, а потому он лучше подстрахуется сразу. Не будет же он сидеть на уроках в именитой чёрной кофте со знаком зелёной змеи? Правильно же? Феликс идёт по наполненным учениками — у которых сегодня уроки с самого утра — коридорам замка опустив голову и старательно прикрывая кофту курткой. Застегнуть не может — был бы довольно глупый вид, учитывая, что в этой части стены топят довольно хорошо, и, несмотря на конец ноября за окном, подростки одеты едва ли не в одни рубашки. Грёбанный символ змеи всё равно видно. Чёрт бы его побрал. В свою комнату в крыле Гриффиндора Феликс залетает, громко хлопнув дверью; делает шумных, грузных три шага и стягивает куртку с излишней резкостью. Нервно тормошит волосы и не замечает пристально наблюдающего за ним Минхо, который сидит за общим столом в волохе тетрадок с конспектами. — Что, настолько быстро? — Феликс в ужасе хватается за сердце, когда слышит неожиданный звук в форме глумливого голоса друга. — Ну, поздравляю? Феликс застывает посреди комнаты в своём самом ступорном и недоумённом виде, пока тот, как ни в чём не бывало, возвращается к конспектам. — Ты о чём? — глупо хлопает глазами Феликс, отмерев только через двадцать две секунды. — В смысле... с чем поздравляешь? — С отношениями, видимо?.. — Какими ещё отношениями? — А, так вы не в отношениях? — выгибает бровь Минхо и принимается грызть кончик карандаша. — У вас типа это... ‘секс без обязательств’? Ну, в таком случае всё равно поздравляю. Не скажу, что это верный и удачный исход событий, но так тоже ничего. С чего-то же нужно начинать, да? Тем более такому, как ты, Ликс. Не в обиду, ты прелестный, и я много лет гадал, почему такой красавчик носит статус одиночки, думал уже, что... — Что ты несёшь?.. — промаргивается Феликс и машет головой. — О чём ты вообще, Хо? — Ты в его кофте. И тут Феликс осознаёт: подол кофты изрисован ярким цветочным орнаментом — авторская роспись Хёнджина. Вот же ж... — Хах, — нервно усмехается Феликс, понимая, что всё сворачивает куда-то не туда. — И с чего ты взял, что это его кофта? — Пф-ф, — закатывает он глаза. — Все знают, что это его кофта. — Это ничего не значит! — пытается сохранить свою невинную — а-ля ‘я не ведусь на красивых мальчиков’ — репутацию, что, на самом-то деле, является чистейшей правдой. — И вообще, всё не так! Из-за него я пролил чай на свою кофту, и он дал мне свою. — Ты не отдал Джисону чай? Он не попил его? — Нет, он выпил половину, а остальная половина попала... — Феликс пресекается. — Стой, а откуда ты знаешь, что чай был для Джисона? Минхо поджимает губы и, перестав грызть карандаш, с максимально увлечённым видом разворачивается к тетрадкам и что-то в них черкает. — Он что, просил тебя его отнести? — с прищуром смотрит на него, уже прекрасно зная ответ. — Минхо! — Ну да-а-а... — нехотя мямлит тот, откидываясь на спинку стула. — Мне просто было лень вставать в такую рань и плестись на стадион. Сорян. — И поэтому ты перенаправил кричалку ко мне? — подтверждение даётся чужим молчанием. Феликс разочарованно вздыхает. Обидно так-то. — Ты же знаешь, как я вас всех ненавижу? — Не правда, ты нас любишь. — Но и ненавижу! — Так что с кофтой? Вы с Хёнджином вместе? — ловко меняет тему Минхо и тот на эту уловку поддаётся. Едва ли не топает ногой и громче, чем хотелось бы, отвечает: — Ничего мы не вместе! — Минхо на такой взбудораженный и бесящийся вид друга только качает головой. — А кофту я ему отдам. Вот прям сегодня. — Ну-ну. И действительно — кофту Феликс отдаёт обратно её владельцу: сначала он долго ищет Хёнджина по всему замку и башням, в которых по расписанию у того сегодня поставлены занятия. Проходит около пяти различных классных комнат, поднимается в астрономическую башню, перебарывает страх неловкой — унизительной и устрашающей — встречи с Миссис Памп и тихомолком, донельзя аккуратно заглядывает в класс зельеварения, — высовывается одной макушкой, — а спускаться в подземелье и вовсе не планирует.  Но, ко всему прочему, Феликс даже не злится на Хёнджина за то, что теперь он вынужден наматывать круги по всей школе в попытках его разыскать; за то, что он, как бы, почти не чувствует ног. А всё потому, что у Феликса попросту не остаётся сил на бессмысленные перепалки, когда он наконец-то находит Хёнджина в школьной библиотеке.  Выцепив чёрную макушку взглядом почти сразу, стоит — ужасно! Господи, ну почему именно в свойственных тишине местах всегда такие громкие двери? — скрипучей двери открыться, как Феликс, приблизившись к парню за пять коротких шагов, кидает вещь в чужое лицо. — Ауч, — морщится Хёнджин и стягивает кофту со своей головы. Кажется, металлический язычок пришёлся прямо на переносицу. — Ты попал мне в сердце.  — Не начинай.  — Не начинать что?  — Свои дешёвые подкаты, — Феликс уже собирается уходить, но внезапно разворачивается и скрещивает руки на груди, плечом подпирает высоченный стеллаж с книгами. — Серьёзно, когда ты в последний раз их говорил? На четвёртом курсе?  — Я готов говорить тебе их всю жизнь, ты только попроси, — кокетничает он, поигрывая бровями, и Феликс демонстративно корчит лицо. — Присядешь?  В общей школьной библиотеке безлюдно. Горит тусклый свет: на каждый длинный стол приходится по две лампочки, светят они от силы, а потому людей практически нет. Ученики предпочитают заниматься в комнатах, нежели портить своё зрение. Хёнджин за своим столом сидит один, за спиной — два ученика из Пуффендуя, усердно занимающиеся своими делами.  Не то чтобы Феликс горит желанием оставаться здесь, у него и так полно дел, но какая-то непоколебимая, ничем необоснованная тяга толкает Феликса в спину. И он, не найдя в этом ничего зазорного, бегло осматривается и присаживается на отодвинутый Хёнджином заранее стул. Всматривается в чужие записи.  — Уроки делаешь? — иронично подмечает он.  — Сегодня нам дали задание написать сообщение по Астрагусу, — Хёнджин откидывается на спинку стула и ерошит волосы. — А штука эта, ты знаешь, весьма комплексная и заёбистая. У меня одно цветение выходит на две главы! И это я ещё не доходил до его связи с духами... Господи, преподша по травологии всегда столько всего задаёт, что иногда мне кажется, будто она нас просто ненавидит. Нет, ну мне делать нечего, что ли, кроме как корпеть над этими учебниками? У нас матч на носу, ещё и... И тут Феликс ловит себя на том, что безобразно пялит на чужое лицо. А если быть точнее — на чужой отточенный идеальный профиль.  Вообще, в любовных делах у Феликса не складывалось, примерно, никогда — даже если его спросить об этом, он с сомнением сможет сказать, что знает, что это вообще за штука такая, ваша любовь. Теоретически, это сложное и многогранное явление, которое изучается в разных научных дисципилинах и разных кроватных позах. Ну, Феликс, по крайней мере, видит это так. А на самом деле — без понятия. Потому что пока сверстники зажимали друг друга по углам и мерзопакостно — словно покушались на чужую невинную, детскую психику! — целовались с языком прямо на девственных глазах Феликса, он дотошно, как и сказал Хёнджин, корпел над этими самыми учебниками и всеми силами старался выловить дополнительный балл за счёт своей умственно-мозговой удочки. Но иногда хотелось — не до чёртиков, не до того состояния, когда ломает и когда просто нужно, и даже не в переходном возрасте. Просто хотелось чувствовать. Хотелось своего человека. Но и это в своё время страшило: пока Джисон крутился-ветрелся на кровати и выклянчивал у Феликса диалоги в форме ночных сплетен, в которых непременно надо обсуждать чужие трусы и чужую половую жизнь, Феликс посылал его далеко и надолго и, выключая ночник на прикроватной тумбе, просто ложился спать.  Потому что отношения его не сильно интересовали. А ещё тот факт, что в отношениях, как бы, надо открываться.   Феликс открываться не особо хотел; представлял, как это будет неловко, стыдно и дискомфортно. Ну вот как он сможет рассказать абсолютно незнакомому человеку, что носит носки с мультяшными принтами потому, что они ему нравятся, а не ‘по приколу’?   Да и плюсом Феликс не раз слышал о том, что помимо ‘божественной силы’, ‘доверия’ и ‘смысла жить’ любовь неоднократно приносит боль. И боль эта соразмерна с мертвечиной. С чувством того, что тебя истоптали, подбили, выбросили, и что выпутаться из этого очень и очень нелегко.  И что длиться это может как и одну неделю, так и до самой смерти, и именно поэтому, наверное, когда на четвёртом курсе на горизонте замаячил один заносчивый, катастрофически красивый и вертихвостый слизеринец, Феликс испугался.  — ...а корень мандрагоры похож на маленького человечка, и что если его сварить, можно получить некое противоядие, но она лишь поставила мне тройку и назвала садистом. Садистом! Представляешь? Это было ужасно оскорбительно. — Ненавижу мандрагору, — хихикает Феликс, подпирая кулаком щёку. — В прошлом месяце в теплице у Джисона сполз один наушник, потому что он постоянно поворачивался, и его оглушило так, что он потерял сознание. Профессор тогда просто попросила вытащить его на воздух и оставить там — с тех пор Джисон не ходит на её уроки. По сей день обижен и считает, что это было некомпетентно с её стороны, как преподавателя.  — Ну и жуть, — сморщившись, смеётся Хёнджин. — Так ведь и умереть можно. Чем она только думала? Теперь и мне не хочется ходить на травологию.  — Разве вам не дают свободные темы? — спрашивает Феликс. — Типа... один раздел, но про что писать, выбираете сами. Ты мог бы написать о том растении, с которым знаком.  — Например?  — А я-то откуда знаю? Но вот на опушке Запретного леса много бубутуберов. Мы с тобой их собирали, когда ходили... — Феликс подбирает правильное слово, потому что ему, какого-то чёрта, становится неловко об этом говорить. Но Хёнджин берёт всё в свои руки и с его губ слетает слишком лёгкое:  — Свидание.  — ...да, свидание. То, что такое обыкновенное слово как ‘свидание’, намеченное на них двоих, заставляет Феликса смутиться и почувствовать себя неловко, — уже звоночек. — Но на самом деле там ведь не только бубутуберы, — возвращается к растениям для доклада Хёнджин и Феликс тоже переводит на это своё внимание. — Ещё чёрные цветы, рогатые слизни, водяницы... много чего, в общем. — Ну, в любом случае, ты всегда можешь пойти туда и поискать их, — по-милому улыбаясь, подкалывает Феликс. — Да, точно, — с умным видом кивает Хёнджин. — значит, следующее свидание назначим на поиски растений для моего доклада. Хотя, про Астрагусы всё равно придётся писать. Тема моя, как-никак. — Ну хорошо, — смеётся Феликс, не сильно вникая в чужие слова. А когда вникает, — буквально перемалывает по буквам через ту самую встроенную в себе мясорубку, — становится поздно: Хёнджин уже смотрит на него въедливым взглядом. — Феликс, — зовёт он. — Я, наверное, уже надоел, даже если и спрашиваю всего-то второй раз, да и времени прошло не так много но... ты подумал над моим предложением? Любовь действительно была Феликсу неизвестна. Он никогда не думал о том, чтобы ходить всю жизнь в холостяках: когда-нибудь определённо должен был встретиться тот самый, и он определённо точно должен был быть идеальным. Феликс верил в это, как маленькие дети верят в существование Питера Пэна не зная суровую, неискоренимую правду о нём. Но потом фантазии той слащавой любви разбились о реальность, когда первый понравившейся Феликсу парень объявил о своей железобетонной гетеросексуальности, а потом — через год или больше — в поле зрения стал маячить Хёнджин. Было это совсем не смертельно и не больно, но в тот период всё же романтическим прогулкам Феликс предпочёл гору учебников и высокие отметки по всем — или хотя бы половине — предметам. Он не был уверен в том, что знает, как проявляется любовь. Но то, что Феликс из раза в раз чувствует новое, что-то, что щекочет стенки, находясь рядом с этим парнем; то, что Хёнджин уже не кажется тем высокомерным мерзавцем с максимально неординарными, вгоняющими в раздрай словечками и подкатами и то, что в последнее время он всё чаще появляется в жизни Феликса, а сам он, впрочем, не уходит и соглашается на свидание — как-то раз Джисон назвал влюблённостью. Феликс промаргивается. ‘Господи, ну вот что за глупость? Какая ещё, нахрен, влюблённость?..’ — думает он... а потом всё летит к чёрту. Случается это вечером следующего дня — когда на протяжении восьми часов Феликсу делают мозги высококвалифицированные волшебники, преподаватели и профессора, всё валится из рук, мысли бьют по подкорке, омерзительная жижа вновь сбегает из котла, а Джисон и Минхо доводят его до слёз. Шаг за шагом по переполненным коридорам под пронизывающие — Феликс чувствует себя максимально униженным — взгляды, в целом и общем — восточное крыло, четыре заворота и семь лестничных пролётов — Феликс обнаруживает себя в комнате рыдающим. Он с громким хлопком закрывает дверь и, на секунду прислонившись к дереву лбом, до побеления костяшек стискивая несчастные учебники в руках, разворачивается спиной и скатывается на пол. Учебники с тетрадями летят в сторону, Феликс закрывает лицо руками и позволяет удушливым слезам обжигать щёки. Достало. Феликс держался на честном слове — вот правда, изо дня в день улыбался, терпел идиотские выходки, несправедливые выговоры и даже слова не сказал, когда искры из палочки Джисона прыгнули на воротник его рубашки. Но парадоксально опрокинутый котёл с кипячённым в нём зельем из жабьих икр прямо на новые брюки и курьёзное ‘На удачу, хах’ Минхо — стали точкой невозврата. Под конец триместра у Феликса уже не остаётся сил и единственное, чего он сейчас хочет — это отвлечься от всего сумбурного, что творится в этих несуразных стенах. Но сбегать одному совсем не хочется, а потому воспалённый и вымотанный всем случившимся сегодня мозг подкидывает ему одно единственное имя. Хёнджин. Глубоко — надрывно; в горле отскакивает хрипота — и истерично вздохнув, Феликс наспех вытирает мокрое лицо и, пусть глаза всё ещё припухшие и покрасневшие, он наспех раздевается, кидая испорченную — подпаленная в области воротника рубашка и залитые слизью штаны — школьную форму и переодевается в обычные голубые джинсы, безразмерную толстовку и свою дутую куртку поверх. Комната выглядит переломанной и разграбленной: настоящий бардак, Феликс пулей вылетает из неё. Гостиная Слизерина — это тёмные зелёные и чёрный цвета — Феликс удивляется находящемуся здесь уюту за счёт мягкого света от свечей, магических источников, бархатных гардин на окнах и кучи мистических, но красивых картин на стенах, когда, сказав ещё выученный зачем-то пароль привратнику у двери, просит опешивших от внезапного гостя слизеринцев позвать Хёнджина и остаётся стоять у большого чёрного камина. На мягкие, анутражные диванчики садиться пока что не осмеливается. Хёнджин выглядит не менее удивлённым: в домашних широких шортах и простецкой чёрной футболке он выходит в гостиную с чуть нахмуренными бровями, и сначала смотрит на однокурсника, что поднялся за ним в комнату, а потом на мнущегося, обнимающего себя за плечи и смотрящего куда-то себе в ноги Феликса. — Феликс? — спрашивает он и под любопытные взгляды трёх слизеринцев, до этого занятых своими делами, подходит к нему. Феликс вскидывает голову. — Ты... что-то случилось? — говорит на тон тише, замечая красноту чужих глаз. — Ты плакал? — Я согласен, — выпаливает Феликс. — Что? — Твоё предложение, — Хёнджин бегает взглядом по его лицу, Феликс стоит ровно. — Сходить на второе свидание, я согласен. Пошли. И желательно прямо сейчас. Господи, Хёнджин, пожалуйста, давай просто уйдём отсюда! Я больше не выдержу и десяти минут в этом замке. — Хорошо... — глупо хлопает глазами Хёнджин. — Сейчас, оденусь только. Подожди здесь. Присядь пока, я быстро. Феликс глубоко вздыхает и крепче обнимает себя руками. Не обращает внимание на пусть и украдкой, старающихся не спалиться, но бросающих на него взгляды других учеников, которые, даже не смотря на то, что Феликс старался говорить тихо, из-за ломоты в голосе всё равно всё услышали. Вероятно, уже завтра по школе поползут шепотки и слухи, но плевать. Феликс присаживается на край мягкого дивана и утирает оставшуюся на глазах влагу. Хёнджин спускается обратно ровно через четыре минуты и сорок шесть секунд — Феликс действует по инерции: встаёт, ждёт пока тот наспех втиснет ступни в кроссовки и хватает за руку, утаскивая из гостиной. — Куда пойдём? — Хёнджин едва поспевает за тянущим его Феликсом: притормаживает, надевая сползающий кроссовок поудобнее и едва не валится на бетон, но удерживает равновесие. — Не важно, — отмахивается Феликс, идя куда ноги ведут — но по сути дела на улицу. — Просто пошли. Куда ты там предлагал? Ещё тогда, когда мы были в лесу. — На родники. — Значит, идём на родники, — кивает Феликс и, пройдя ещё пару метров, останавливается, понимая, что дорогу он не знает. Дальше его за руку берёт Хёнджин.

***

— Долго ещё? Я устал. — Почти пришли, — ответил Хёнджин, за десять минут пути получивший такой вопрос уже дважды. — Не пойму, у вас в вашем Гриффиндоре совсем не делают акцент на физкультуре? Как не посмотрю, только с одними учебниками таскаетесь. Физические нагрузки способствуют остеогенезу, Ликси. Нужно укреплять мышцы! — Сегодня на мои ноги вылили кипяток под восемьдесят градусов. Думаю, им после такого никакой остеогенез не всрался. Кристаллически похуй, знаешь, — Хёнджин на эти слова Феликса резко затормозил, так, что Феликс, увлечённый перешагиванием уникального Флоринтуса, едва не вписался лбом в чужие лопатки. — Ты, блин!.. Да зачем так тормозить, а?! — Ты обжёгся? — вместо ответа спрашивает Хёнджин, с беспокойством глядя на Феликса. — Нет, но... немного, просто ошпарило. Ничего такого. Всё в порядке, иди дальше уже, блин! — и подталкивает того в спину. На родниках они оказываются спустя пять минут и Феликс, выбежавший из листовой кроны леса, оббегает Хёнджина и подходит совсем вблизь к изумрудной воде. В приятном, животрепещущем ошеломлении открывает рот от волшебной красоты природы. Красота неописуема: вода кристально чистая, омывает каменные стенки старинных источников, но всё равно блестит даже под светом ещё тусклого, лунного диска в потемневшем небе. Предзимний ветер продувает, но Феликс не обращает на него никакого внимания. Застыв, он как привороженный смотрит на расплывающиеся по поверхности воды лепестки цветов, упавшие с деревьев. Деревья тоже красивые — величественные, они изящно склоняются над озером подобно естественному своду. Иногда Феликс действительно ненавидел — в те определённые моменты, когда его подрывали с кровати в раннее утро или, как сегодня, кипяток обжигал не только новокупленную ткань, но и воспламенял подыхающую нервную систему, которую Феликсу надо было укоренять гораздо больше, чем устающие от долгой ходьбы ноги, — весь волшебный мир, но любил он его больше. За чудеса магии и магической природы. И ещё за много, много чего. — Вау-у-у, — тянет Феликс и чувствует дыхание остановившегося за его плечом Хвана. — Это... очень красиво. Давай присядем? — Земля уже холодная, — хмурится Хёнджин, но после сдаётся под пытливым взглядом Феликса. — Ладно, давай присядем... ...и снимает с себя куртку, чтобы положить на промёрзлую траву. Феликс, немного помявшись из-за чужой выходки, всё же присаживается на вещь и подгибает под себя ноги, оставляя грязные подошвы на такой же земле и думает о том, что Хёнджин, вообще-то, реально помог ему отвлечься. Феликс уже не злится на Джисона и Хо за их выходку — может, дело в том, что чистый ночной воздух остудил пыл и притупил эмоции, разгрузил голову, или в том, что присутствие Хёнджина по-странному хорошо влияет на Феликса. Феликс не сможет назвать точный момент, когда именно он встретил Хёнджина, но помнит, что это был четвёртый курс, а если быть точнее, самое его начало: он не знает, как умудрился привлечь внимание напыщенного, самого лучшего и — чего уж греха таить, — привлекательного и горячего ученика факультета Слизерина, но он привлёк. Хёнджин не появился в его жизни одним кадром, не ворвался вихрем и не снёс учебники с рабочего стола подобно урагану. Нет, Хёнджин просачивался постепенно, как первые дождевые капли перед ливнем — раз за разом, встреча за встречей, слово за словом, колкость за колостью; Феликс помнит похабные шуточки, запах резких духов от слишком близко находившегося к нему тела, собственные огрызания, смеющуюся свиту за чужой спиной и первую валентинку, тайком подкинутую в его тетрадку с выверенным почерком и всего одной строчкой, которую Феликс тогда бесчувственно скомкал в руке, потому что в тот период слухи о разгульном образе Хвана ходили по всему Хогвартсу. А сам Феликс на тот момент был не полностью сформированной, оригинальной личностью, верящей во все грехи человеческого.  Казалось бы, вот ещё совсем недавно он впервые огорошил учебником Хёнджинову голову после очередного идиотского, двусмысленного подката, задевшего его самолюбие, как прошло уже почти три года и сейчас он здесь, сидит с Хёнджином на расстеленной им же куртке и любуется красотой родников, прибывая на, фактически, свидании.  Чудно, что сказать.  — Я знал, что тебе понравится.  Но Хёнджин тоже изменился — не то чтобы Феликс обращает внимание на перемены других людей, но тех сумбурных выкидонов уже давно нет, приставания больше не вызывают ту бурю негативных эмоций, кое было до, а сам Феликс стал замечать, что залипает на чужую внешность слишком часто.  Так-то Феликс никогда не отрицал — Хёнджин был чертовски красивым мерзавцем, и определённо его, Феликса, типажом. И не случись бы всё так, как случилось у них, возможно, Феликс бы признался Хёнджину в симпатии на том же четвёртом курсе. Потому что прятать очевидное глупо, а Феликс падок на красивые смазливые лица, только и всего.  Даже если не знает, что такое любовь. Да и при чём здесь она? Феликс тянет осознанно, и отрицать это было бы уже глупо. Но внешность это далеко не предел — Феликс хочет Хёнджина узнавать.  Он ведь… хороший. Приставучий, с какими-то пошлыми методами и донельзя развратными губами и ртом, произносящим очень и очень странные, отстраняющие вещи, но… хороший. Вон, тревожится, заботится, вроде как, даже куртку свою постелил, чтобы у Феликса задница не отмёрзла! Так что да, Феликс определённо хочет узнать Хёнджина лучше. А там, глядишь, может, что-то да и получится… — Знаешь, когда мы ходили сюда с парнями, я представлял, что кидаю тебя в воду. Ты бы был раздетым и барахтался в моих руках, посылая меня ко всем чертям, пока я щипал тебя за рёбра. Мне кажется, это было бы очень романтично.  А нет, он всё ещё придурок.  — Ну вот ты идиот, скажи мне? — вздыхая, мямлит Феликс. — Я бы не барахтался. Я бы утопил тебя сразу же.  — Я же говорю — романтично.  — Господи, — закатывает глаза Феликс, уже не злясь. — У тебя вообще есть хоть немного чувства самообладания?  — Самообладание — крайне ненужная штука, — изрекает он. — Зачем оно? Зачем мне сдерживать себя, если я могу, например, реально кинуть тебя в воду? Или позвать на третье свидание, в конце концов. Быть фактическим лицом факультета и зарабатывать хорошие оценки знатно утомляет, тебе ли не знать, а я предпочитаю быть откровенным в своих желаниях.  Вместо привычного раздражения Феликс чувствует смущение и цепляется только за конец фразы.  — Что?  — Ничего.  — Ничего?.. — Феликс заглядывает в чужое лицо: Хёнджин ловко избегает его взгляда. Щёки заметно порозовели.  Что, настолько холодно, что ли?.. — Феликс, — подаёт голос Хёнджин спустя минуту затяжного молчания — смотрит по сторонам и после, будто сдавшись, расслабляется и, смотря прямо в глаза, говорит: — Ты ведь знаешь, что я влюблён в тебя уже третий год?  Феликс глупо моргает. Как заторможенный, ей-богу.  — Три года? — тише повторяет он.  — Два года и одиннадцать месяцев, если точнее, — слабо улыбается Хёнджин, потирая ладони о грубую ткань джинс. — Я сам не знаю, как это произошло, но.. ты мне понравился. Просто понравился, ещё в самую первую нашу встречу. Не буду отрицать, да, сначала внешне. Ты был таким... неземным, что ли? А потом уже в школе... каюсь, мне нравилось тебя бесить. Твоё вот это лицо... — они оба слабо смеются. — Не знаю, в общем. В какие-то моменты я и вовсе думал, что ты меня ненавидишь, но тянуть не переставало.  — Я никогда тебя не ненавидел, Хёнджин.  — Знаю, — снова кивок. — Спасибо? Знаешь, как-то один из парней мне сказал, что ты... ну, тоже смотришь на меня. И тогда я решил действовать. И, по-моему, весьма удачно, — ухмылка. — Не скажу, что тот момент был тем самым, ну, тогда в коридоре, когда вы прошли в комнату к трёхголовому псу. Но он был.  — Так ты знал? — округляет глаза Феликс, обнимая себя за плечи.  — Ну да. В тот бред, что вы наплели, находясь у дверей с одним из самых страшных чудовищ в замке, поверил бы только идиот. А я не идиот, учитывая, как вы все выглядели.  — А... — Феликс прикусывает губу. — Почему ты не рассказал? Из-за свидания?  — Я бы так или иначе ничего бы не рассказал, — Хёнджин выгибает бровь. — Подожди, ты серьёзно думал, что я пойду на такое? Ты какого обо мне мнения вообще?  — Да нет же! — спешит оправдаться тот и всплёскивает руками. — Я и не думал об этом, просто... ну...  — Но на свидание ты согласился, потому что... — заговорчески тянет Хёнджин и щурит глаза.  — Господи, — сильно смущается Феликс и закрывает пунцовое лицо руками. Тяжело признавать даже самому себе. — Давай закроем эту тему.  — Нет уж, раз начал, то договаривай! — тянется к его рукам Хёнджин, на что Феликс начинает шуточно брыкаться.  — Нет!  — Да!  — Нет, я сказал! — их перепалка доходит до того, что Хёнджин привстаёт на колени и наваливается на него всем весом, сил у Феликса после суматошного дня далеко не немерено, а потому он проигрывает и валится на куртку, которая хрустит под их телами. Затылок касается голой земли, а Хёнджин снова возвышается над ним. — Хёнджин! — Хван блокирует его попытки выбраться и лишь сокращает дистанцию. Кончики носа в опасной близости и Феликс неожиданно пугается. По позвоночнику проходят мнимые разряды электрического тока.  — Я уже говорил, что я гуру в делах романтических? — добивает своим шуточным вопросом Хван. — И в поцелуях тоже. Смотри, какая здесь романтика. Эй, ну!.. Чего ты бьёшься? Феликс!.. — Не смей! — всё ещё сопротивляется Феликс, которому, не смотря на всё, и не смотря на клокочущий внутри узел раздувающихся чувств, хочется сохранить свой суверенитет.  — Да ты... Ай, бля! — Феликс по рефлексу резко подгибает колено, и удар приходится на чужую печень — Хёнджин, глухо простонав, теряет опору в ослабевших руках и падает на Феликса, едва не стукаясь о его лоб своим.  — Господи! — пугается Феликс и обхватывает его руками за голову. — Прости, прости, прости! Сильно больно?  — Всё в порядке, — глухо сипит тот и резко замолкает. Феликс чувствует горячее дыхание на своих губах. — Феликс, я...  Феликс видит, как чёрные глаза бегают по его лицу и останавливаются в одной точке. Но Феликс, всё ещё имеющий то самое самообладание, говорит:  — Нет.  — Да ты издеваешься надо мной, — обиженно гудит тот и оба смеются. — Ну а хотя бы встречаться?  И тут Феликс выпадает. Смех застревает в горле похлеще, чем злость, не нашедшая своего выхода на чёрствого, занудного преподавателя, предирающегося к самым незначительным мелочам.  Он промаргивается и уточняет:  — Что?  — Я... — тушуется Хёнджин, смущаясь собственных слов. — Это в шутку, не обращай внимание. Конечно, ещё рано об этом говорить, да и мы толком не знаем друг друга и... Эфемерность шутки пропадает где-то за пышной кроной гудящих, нависающих над ними деревьях и в звуке волшебно чистой, журчащей воды. Реальность мутит Феликсу сознание, потому что внезапно, к ужасу для себя или всего магического мира в целом, на него находит осознание.  Он хочет попробовать.

***

Джисон и Минхо объявляются ближе к обеду второго дня. Они проходят тихо, не спеша; с крайней осторожностью Минхо, чтобы и вовсе не было слышно щелчка, закрывает дверь в их общую комнату и понуро — кажется, даже боязливо, — становится возле Джисона. Феликс, до этого увлечённо разбирающий небольшую стопку — тёплая мантия, шерстяная шапка, шарф, мягкие носки — зимних вещей, кидает на них безучастный взгляд на короткие две секунды, а после снова возвращается к вещам. — Прости нас, Феликс, — говорит Джисон пристыженно, не поднимая головы. Минхо за его спиной что-то подтверждающе мямлит. — Мы не хотели выливать твой котёл с зельем. И нам очень стыдно. Теперь Феликс смотрит на них дольше, чем пара секунд. Замечает поджатые губы, пальцы, что теребят подолы мантий и сильно сжатые в руках учебники у Хо, — видно, только вернулись с занятий. Феликс по второму кругу выворачивает одни и те же носки. — Я не злюсь, — говорит Феликс тихо. — Просто в следующий раз не надо выворачивать это в таком ключе, будто это в самом деле смешно. — Нам вовсе не было смешно! — громко заявляет Минхо и делает шаг вперёд. — Мы… ну, это… хотели разрядить обстановку, вот. Миссис Памп заставила нас убираться во всём кабинете после урока! Клянусь, я протёр свои брюки, пока отшкрябывал пол. А тебе она поставила высший бал, ну… уже после того, как ты убежал. — Минхо делает глубокий вдох и утихомиривается под взглядом слушающего его Феликса. — В общем, прости нас. Это был идиотский поступок. И нам следовало извиниться сразу же. День затяжного молчания дал свои плоды. Феликс никогда не держал сильную обиду всерьёз, но вчерашний случай пошатнул его больше, чем он того ожидал. После урока зельеварения, когда несчастное зелье с жабьими икрами и слизью дождевой улитки, над которым Феликс корпел последние сорок минут урока, оказалось опрокинуто по неосторожности этих двух, он выбежал из кабинета, едва сдерживая слёзы. На друзей бросил тогда самый разочарованный, удручённый взгляд, — наверное, он и заставил их почувствовать вину в полной мере. Он не сразу пошёл в комнату, нет, чтобы дать себе время остыть, около получаса сидел в астрономической башне, пытаясь унять тремор обиды в руках, а уже после — в комнату. А из комнаты — к Хёнджину. На ночь, пусть уже и остывший и с совсем, совсем другими мыслями в своей голове Феликс заперся. Джисон не попал в комнату, но ночевать ему явно было где. Сегодня Феликс на занятия не пошёл — выбив себе справку о нехорошем самочувствии, остался в комнате заниматься своими делами и вместе с носками и зимними вещами фасовать чувства — клокочущие, вызванные прогулкой до родников и Хван Хёнджином — по полочкам. А потому весь сегодняшний учебный день они были одни. Ну, ещё с Сынмином, который, Феликс уверен, ни в чём им не помогал и на все проёбы мастерски закатывал глаза. Не то что Феликс. — Всё в порядке, — кивает Феликс. — Я не злюсь, сказал же. Тогда — ещё как. Но теперь уже нет. — Ликси-и! — Джисон мнётся на месте пару секунд, а после, широко улыбнувшись, почти что запрыгивает на Феликса, душа его своими объятиями. — Господи, спасибо-спасибо! Ты не представляешь, как тяжело в школе без тебя. Я по тебе ужасно соскучился. Пожалуйста, давай в следующий раз ты просто врежешь нам, но не будешь молчать и запираться. Я больше не выдержу этой давящей ауры. — Хорошо, — слабо смеётся Феликс и хлопает Джисона по предплечью. — Слезь с меня. Господи, ну почему все всё время на мне виснут? — Потому что любят. — Прям все, что ли? И даже Хван? — на автомате говорит Феликс, больше бурчит. На что Минхо, подошедший к ним, и Джисон одновременно замирают. — Да, Ликси, — говорит Минхо и по-дьявольски добро улыбается. — Все. И даже Хван. Феликс, поняв, что он только что сморозил, заливается краской до кончиков ушей. Боже, когда-нибудь весь кавардак в их волшебно-магической жизни точно кончится, и на его место придёт ровная, спокойная студенческая жизнь. Но, даже если не придёт, Феликс не расстроится.