Насколько глубока твоя любовь?

Это было иронично. Пощёчина вышла не такой сильной, как задумывалась. Слабой. Как и всё, чем она была. И можно ли её за это винить? Этери всю жизнь стояла стеной между Дианой и каждым острым углом, который мог подбросить ей мир. Она была настолько неумолимо, яростно сильной, что Диане никогда не пришлось отращивать собственную броню. Вся сталь в крови Тутберидзе сконцентрировалась в матери, оставив дочь мягкой. Податливой. Зависимой от женщины, которая презирала зависимость превыше всего. Диана никогда не была сильной. Слишком нежная, слишком нуждающаяся, слишком много того, от чего у Этери сжимались челюсти тем самым, характерным для неё образом. Но пощёчина прилетела достаточно сильно, чтобы повернуть голову Этери. Достаточно, чтобы оставить четыре розовых следа от пальцев на этой безупречной скуле. Достаточно, чтобы глаза Этери расширились впервые на памяти Дианы. Тишина, которая за этим последовала, была оглушительной. Рука Дианы повисла в воздухе, дрожа. Шок от того, что она сделала, накатил первым, холодной волной прошёлся по животу, пальцы всё ещё горели от удара. На одну страшную секунду она почти извинилась. Почти рассыпалась. Потом злость проглотила страх целиком, поднялась через грудь и в горло, и вместо этого она шагнула вперёд. «Посмотри на меня. Посмотри на меня, мама. Не сквозь меня. Не мимо меня. НА меня. Хоть раз. Пожалуйста. Я умоляю тебя. Я умоляла тебя всю свою жизнь, и я не могу... я больше не могу.» Её голос растворился. Слёзы пришли так, как они всегда приходили у Дианы. Внезапно и тотально и уничтожающе, потоком по обеим щекам, смешиваясь с кровью на подбородке, капая на паркет между ними. Она подняла глаза на мать, уничтоженные, покрасневшие, опухшие, и её губы дрожали, и руки тряслись, и вся она выглядела такой маленькой. Она плакала. Разумеется, она плакала. Диана Дэвис, плакальщица мирового класса, рыдальщица олимпийского уровня, девочка, способная затопить комнату слезами из-за одного неудачно брошенного взгляда. Она чувствовала жар, стекающий по щекам, и ненавидела себя за это, ненавидела дрожь в руках, ненавидела то, как выражение лица матери сменилось не на беспокойство, а на кое-что похуже. Тщательно контролируемый дискомфорт. Лицо женщины, наблюдающей эмоциональную сцену, которую она находит неудобной. Она выглядит как в двенадцать лет. Этери отметила, что мысль пришла незваной, и тут же подавила. Стоит в дверном проёме кухни. Плачет из-за ерунды. Плачет из-за всего на свете. «Ты хочешь, чтобы я на тебя посмотрела, но я не вижу ничего, на что стоит смотреть,» сказала Этери. Она повернулась, уже отмахнувшись от Дианы так, как отмахивалась от проваленного элемента на льду: с окончательностью и движением вперёд. «Я договорилась об ужине для тебя и Глеба, чтобы вы познакомились с вашим новым тренером и посмотрели академию. Мы продолжаем с переводом, нравится тебе это или нет.» Диана стояла. Она чувствовала, как выглядит. Жалко. Глаза опухшие, щёки в пятнах, рыдает навзрыд перед женщиной, которой было бы наплевать, если бы Диана прямо сейчас растворилась в половицах. Слёзы высохли. Не постепенно. Разом, будто кто-то залез ей в грудь и перекрыл вентиль. Минуту назад её сердце разрывалось от грусти, от злости, от накопленного горя двадцати трёх лет. Теперь не было ничего. Звенящая, необъятная пустота. Вот значит как. подумала Диана. Вот, значит, как. Этери всё ещё говорила. Диана видела, как двигаются губы матери. Как оттягиваются назад, как работает челюсть, как напрягаются жилы на шее от слов, которые, вероятно, были яростными, вероятно, каким-то вариантом подробностей ужина, который она устроила за спиной Дианы и Глеба, о том, как Диана должна быть более послушной и менее бесполезной. Но Диана ничего не слышала. В ушах стоял звон. Высокий, чистый тон, как от камертона, ударившего по стеклу, заполнял череп изнутри. Была ли это пощёчина, или потеря слуха, обострившаяся в ответ на стресс, или просто решение мозга отключиться от момента, который он не мог обработать, результат был одинаковым. Тишина, кроме звона. Её взгляд поплыл. Через кабинет, мимо книжных полок и картотечного шкафа с перекошенным ящиком, к подоконнику, куда утренний свет падал сильнее всего. Маленькая, знакомая ваза стояла там, бледно-голубая керамика, ловящая янтарный свет настольной лампы. Диана потянулась к ней и разбила об пол. Ваза ударилась о паркет с резким, почти музыкальным треском, керамика раскололась на созвездие бледно-голубых зубцов, разлетевшихся во все стороны. Расписанные вручную золотые листья ловили свет, пока осколки вращались и оседали широким веером вокруг босых ног Дианы. Вода внутри давно испарилась. Остатки земли превратились в сухой порошок, припорошивший сломанные края, как пепел. Я подарила ей эту вазу. Мысль всплыла медленно, волоча за собой воспоминание, как сеть по илу. Пять лет назад. День матери. Диане было восемнадцать, она всё ещё была достаточно молода, чтобы верить, что правильный подарок может сказать то, что её рот не мог произнести. Она обошла три магазина, прежде чем нашла. Французская керамика, достаточно маленькая, чтобы стоять на подоконнике в кабинете матери, где утренний свет падал сильнее всего. Она везла её домой в метро со своими подругами по фигурному катанию, держа между колен, а тем же вечером посадила в землю туберозы. Polianthes tuberosa. Она одержимо читала про них. Восковые лепестки, пьянящий аромат, который усиливается после наступления темноты, и значение, погребённое в викторианских цветочных словарях, которое она проводила пальцем на библиотечном экране. Опасное наслаждение. Запретная любовь. Ближе к признанию она никогда не подбиралась. Она поставила вазу на стол матери без открытки, без объяснений, только луковицы, уложенные в тёмную землю, и сердце, бьющееся так громко, что она была уверена: Этери слышит его через стену. Три недели она наблюдала, как зелёные ростки пробиваются вверх, проверяя каждое утро, когда приходила на каток, задерживаясь в дверном проёме кабинета матери ровно настолько, чтобы увидеть, как стебли удлиняются. Ожидание было невыносимым и священным од овременно. Потом в один вторник туберозы исчезли. На их месте. Convallaria majalis. Ландыши. Крошечные белые колокольчики, трепещущие на тонких стебельках, их аромат чистый и сладкий и совершенно без когтей. Диана стояла в дверном проёме, сумка на одном плече, и смотрела на замену так долго, что зрение расплылось. Она знает. Ландыши. Чистота. Материнская нежность. Возвращение к счастью. Значение было безошибочным. Поправка, поданная без единого произнесённого слова. Этери прочитала послание дочери, поняла его полностью и переписала. «Что случилось с туберозами?» спросила Диана, голос слишком осторожный, руки заняты застёгиванием куртки, чтобы не нужно было поднимать глаза. Этери едва оторвалась от ноутбука. «Туберозы погибли. Что-то плохое было в земле. Я заменила их чем-то более выносливым.» Она сказала это так, как говорила всё. Как факт, неоспоримый, уже решённый. Но туберозы не гибнут за три недели. Не при свете и воде. И всё же Диана кивнула. Сглотнула. Ушла. Этери знала и сказала «нет», ни разу не открыв рта. Теперь ваза стала шрапнелью. Пять лет молчания, разбитых на тридцать или сорок осколков, и самый крупный из них, изогнутый, серповидный фрагмент примерно с ладонь длиной, с обломанным краем, сужающимся к острию, достаточно тонкому, чтобы рассечь кожу, отлетел к правой ноге Дианы. Будто вселенная подносила его на блюдечке. Диана подняла его. Она не помнила, как наклонилась. Не помнила, как сомкнула вокруг него пальцы. Керамика была прохладной в ладони, а обломанный край вдавливался в мякоть большого пальца с лёгким, почти приятным укусом. Квартира была слишком тихой. Верхний свет в кабинете Этери отбрасывал на всё тёплый янтарный свет, и комната пахла духами матери. Serge Lutens «Chêne», сандаловое дерево и что-то вяжущее под ним, смешанное теперь с минеральным привкусом свежей крови, всё ещё сочащейся из разбитой губы Дианы, куда ладонь Этери прилетела несколько минут назад. К чёрту всё. Осколок оказался у горла. Остриё легло чуть ниже угла челюсти, с левой стороны, точно над пульсом, который она чувствовала, как он стучит по керамике, словно кончик пальца, просящий впустить. Сонная артерия. Она не знала медицинского термина в двенадцать лет, но знала его теперь. Знала, что достаточно глубокий порез там опустошит её менее чем за четыре минуты, что кровь пойдёт толчками, синхронизированными с сердцебиением, что она будет тёплой. Она смотрела, как лицо матери бледнеет. «Диша?» Голос Этери прозвучал неправильно. Слишком тихий. Лишённый обычной власти, своей директорской стали. Он выполз из горла, как что-то, старающееся не спугнуть птицу. Её глаза переместились с лица Дианы на осколок, потом на тонкую полоску крови, уже выступившую бусинками в точке, где керамика коснулась кожи. «Что ты делаешь?» Диана сфокусировалась на лице матери и обнаружила, что оно перестроилось в нечто, чего она никогда раньше не видела. Каждый тщательно поддерживаемый угол самообладания рухнул. Голос Этери вышел тихим и хриплым, будто страх добрался до ствола мозга раньше, чем тело поняло, что с ним делать, оставив голосовые связки неспособными произвести что-то громче шёпота. Она не станет. Она не посмеет. Это просто очередная истерика, как обычно. Диша просто устраивает драму. Но руки Этери дрожали. Диана это видела. Пальцы правой руки, той самой, которая дала дочери пощёчину тридцать секунд назад, теперь заметно тряслись вдоль тела. Левая медленно поднималась, ладонью наружу, универсальный жест «не надо». «Положи это.» Голос Этери был руиной, но всё ещё полным контроля, как у матери, отчитывающей ребёнка. «Диша. Хватит ребячиться и положи это на место.» Ребячиться. Диана наклонила обломок керамики. Медленно она провела краем осколка горизонтально по шее. Неглубоко. Она не была готова умирать. Ещё нет, не прежде чем скажет то, ради чего пришла. Порез был поверхностным, полоска не шире карандашного штриха, ровно настолько глубокая, чтобы рассечь первые два слоя кожи и заставить капилляры под ними заплакать. Кровь выступила тонкой, яркой лентой и покатилась вниз по бледной колонне горла к ключице. Звук, который издала Этери, не был словом. Он был утробный, непроизвольный. Шум, вырванный откуда-то глубже языка, глубже мысли, глубже десятилетий железной дисциплины, которые сделали Этери Тутберидзе самой пугающей женщиной в российском фигурном катании. Её тело рванулось вперёд, обе руки потянулись к осколку, каждый инстинкт перекрывал каждый расчёт. Но Диана оказалась быстрее. Она шагнула назад и подняла осколок выше, прижав его к впадине под ухом, где сонная артерия проходит близко к поверхности, и Этери замерла. «Сделай ещё шаг,» сказала Диана, и голос её был спокоен. Пугающе спокоен, плоскость, не сочетающаяся с кровью на подбородке, или со слезами, ещё мокрыми на щеках, или с тонкой красной линией, ползущей вниз по горлу. «И я со всем покончу. Клянусь, это не займёт много времени.» Она не сделает этого. Этери убеждала себя. Она драматизирует. Она всегда драматизировала. Это истерика. Она хочет внимания. Она хочет, чтобы я... Но кровь была настоящей. Порез был настоящим. И глаза Дианы, тёмно-карие, почти чёрные в этом свете, той же формы, что и собственные глаза Этери, хранили в себе нечто, чего Этери никогда прежде в них не видела. Ничего. Не злость, не горе, не отчаянное обожание, которое всегда горело там, как пилотное пламя, которое Этери делала вид, что не замечает. Просто пустота. Будто Диана уже наполовину переступила через порог и решала, с академической отстранённостью, захлопнуть ли за собой дверь. Господи. подумала Этери, и слова взорвались в её груди с силой, от которой чуть не подкосились колени. Господи, она серьёзно. Она серьёзно. Она серьёзно. Моя дочь. «Положи осколок, и мы поговорим,» выдавила Этери. «Мы уже разговариваем.» «Не так.» Диана наклонила голову. Движение растянуло порез, и свежая жемчужина крови скатилась вниз, проследив по сухожилию на шее и исчезнув под воротником свитера. «Чего ты хочешь?» спросила Этери. Она держала голос ровным, контролируемым. Я могу её отговорить. Я отговаривала федерации от дисквалификаций, судей от снижения оценок, родителей от исков. Я могу это контролировать. Я всегда всё контролирую. Мысль была спасательным кругом, и она цеплялась за него обеими руками. «Что ты готова отдать?» Вопрос повис в воздухе странно. Не как переговоры, а как тест, на котором Этери уже провалилась. «Всё.» Слово вылетело из её рта прежде, чем она успела его взвесить, и это испугало её больше, чем осколок. Этери Тутберидзе не говорила «всё». Этери Тутберидзе говорила «вот столько» и «не дальше» и «на моих условиях». «Я отдам тебе всё что угодно, всё, Диша, только...» Губы Дианы разошлись. Корочка на разбитой нижней губе треснула, когда она улыбнулась, ужасной, сияющей, осколочной улыбкой, и свежая кровь просочилась, окрасив зубы в слабый розовый. Она выглядела, на одно кошмарное мгновение, красивой так, как красивыми бывают обломки. Подсвеченная сзади, симметричная и совершенно уничтоженная. Потом она провела осколком снова. Та же траектория. Та же контролируемая глубина. Но длиннее в этот раз, продлив первоначальный порез ещё на пять сантиметров к впадине горла, и кровь, которая последовала, была гуще, настойчивее, стекая двумя параллельными линиями, как рельсы, нарисованные красными чернилами. Запах крови заполнил комнату целиком, утопив всё остальное. Самообладание Этери рухнуло. «Диша! Диша, что ты...» «Оближи.» Рот Этери перестал работать. Челюсть повисла, и слово рикошетило по черепу, как пуля в бетонной комнате, отказываясь обрести смысл. Она уставилась на дочь. Дочь уставилась в ответ. Осколок лежал у горла, терпеливый. «Я... что?» «Оближи.» Диана повторила без интонации, не моргая, и повторение сделало всё хуже. Не оговорка, не шутка, не что-то, что можно было бы списать на «истерику» и отмахнуться. Она просит меня... «Или мне порезать глубже?» Этери сдвинулась с места. Её тело преодолело метр между ними прежде, чем разум дал согласие, ноги понесли её вперёд на чистом материнском инстинкте, и она наклонила голову к горлу дочери. Кровь оказалась тёплой на губах. Теплее, чем она ожидала, почти горячей, и на вкус она была такой, как пахла. Медь и железо и что-то под ними, что принадлежало чисто, специфически Диане, вкус, для которого у Этери не существовало никакой системы отсчёта, потому что она не прикладывалась губами к коже дочери с младенчества. С мягкого родничка, который целовала, когда Диана была достаточно маленькой, чтобы уместиться на одной руке. Она не могла заставить себя лизнуть. Мысль о том, чтобы провести языком по открытой ране, вжаться в рассечённую кожу, стянула что-то в груди, какую-то последнюю материнскую растяжку, и вместо этого она прижалась губами к порезу серией коротких поцелуев с закрытым ртом. Достаточно нежных, чтобы чувствовать пульс, бьющийся под ними. Чувствовать жар раны на нижней губе. Ощущать вкус каждого нового прилива крови, выступавшего между поцелуями. Я целую рану моей дочери. подумала она, и к мысли не прилагалось никаких эмоций. Только пустота. Плоский аффект ума, перегруженного за пределы способности чувствовать. Кулак Дианы сжался на осколке, прижав его к собственной ладони, спрятав внутри хватки, куда Этери не могла дотянуться. Другая рука висела вдоль тела, пальцы сжимались и разжимались у бедра. Рот матери был на её шее. Дыхание матери было на её шее. Тепло, мягкость, невозможная нежность этих губ на ране, которую они не причинили, но теперь врачевали. Это пустило через неё ток, который начался у основания черепа и закончился где-то ниже пупка, жидкий и неотрицаемый. Она возбудилась. Ты такая больная. Подумала она о себе. Свободная рука Дианы поднялась. Медленно, дрожа теперь впервые. Её пальцы сомкнулись на челюсти матери, вдавившись во впадины под скулами Этери, и оттянули лицо Этери от горла. Их глаза встретились на расстоянии десяти сантиметров. Зрачки Этери были пустыми, губы измазаны кровью дочери, тонкая полоска застряла в складке рта. Она дышала через приоткрытые губы, поверхностно и неровно, и Диана видела точный момент, когда пришло понимание. Видела, как оно легло в тёмные глаза матери, как камень, падающий в неподвижную воду. Красивая. Именно это слово Диана использовала бы, чтобы описать мать тогда, и именно это слово она использовала бы сейчас. Диана поцеловала её. Неуклюже, бесхитростно, столкновение, а не поцелуй. Зубы зацепились за нижнюю губу Этери, вкус крови перемешивался между их ртами, язык Дианы протолкнулся вперёд со слепым отчаянием человека, который репетировал этот момент десять тысяч раз в темноте своей спальни и теперь обнаруживал, что реальность совершенно не похожа на репетицию. Руки тряслись. Рот матери оказался мягче, чем она себе представляла. А звук, который издала Этери, этот непроизвольный, ужаснувшийся «ммпх», провибрировал по губам Дианы восхитительно. Этери рванулась назад. Её рука нашла плечо Дианы, и она оттолкнула. Достаточно сильно, чтобы разъединить их рты, достаточно сильно, чтобы создать дистанцию. На одну долю секунды хватка Дианы на осколке ослабла, и глаза Этери опустились на него, вычисляя угол, расстояние, сможет ли она его вырвать. Потом она почувствовала. Холодная керамика сбоку на шее. Не нажим. Просто касание, остриё осколка пёрышком лежало на её сонной артерии, зеркально повторяя позицию, которую Диана держала у собственной. Диана переместила его в промежутке между ударами сердца, перенацелив с точностью, которая была почти атлетической. «Зачем?» выдохнула Этери, потому что ничего из этого не имело смысла. Дети не целуют родителей так. Что она делает? Зачем? «Я не могу...» голос Этери сломался снова. Руки тряслись жестоко. «Диана. Я твоя мать.» Диана не ответила. Она притянула лицо матери обратно и поцеловала снова. На этот раз Этери почувствовала разницу. Сырой, грызущий голод. То, как рот Дианы раскрылся слишком широко, давил слишком сильно, прикусывал губу с лихорадочным нетерпением человека, который голодал, и ему наконец разрешили есть, но он забыл, как это делается. Их зубы стукнулись друг о друга. Язык Дианы скользнул по её языку, неловкий, отчаянный, со вкусом крови и мятной жвачки, которую она всегда жевала после тренировки. Если я отстранюсь снова, она сделает себе больно. Но она целует меня. Моя дочь целует меня. подумала Этери. И у неё это ужасно получается. Мысль была настолько абсурдной, настолько обыденно-критичной, настолько в её духе, что на мгновение перебила ужас. И прежде чем она успела подумать о чём-то ещё, рука Этери поднялась к затылку Дианы, и она скорректировала наклон челюсти дочери большим пальцем, и она поправила поцелуй так, как поправляла всё. Замедлив его. Изменив угол. Превратив отчаянное столкновение во что-то контролируемое и намеренное. Её губы двигались по губам Дианы с терпеливой властностью человека, который делал это много раз со многими людьми и не мог, даже сейчас, даже в худший момент своей жизни, терпеть плохую технику. Поцелуй превратился во что-то совершенно другое. Этери целовала так, как тренировала. Точно, тщательно, с вниманием к деталям, граничащим с жестокостью. Она поймала нижнюю губу Дианы между своими и удержала, нажимая медленными нарастаниями, потом отпуская. Она наклонила голову на два градуса вправо, находя угол, при котором их рты смыкались полностью, и позволила языку двигаться. Не лихорадочный, бестолковый натиск, который попыталась устроить Диана, а что-то более медленное, более продуманное, прослеживающее внутреннюю сторону губы Дианы, края зубов, мягкое нёбо. Объективно, это был тот самый поцелуй, который портит человека для всех последующих. Диана возненавидела это. Она возненавидела, потому что он был идеальным. Потому что он был нежным, выверенным и опустошительно компетентным, и это был первый поцелуй, от которого она почувствовала, что её держат, а не по лощают, и он был с матерью, и это было лучшее, что она когда-либо испытывала в жизни, и она никогда не сможет этого развидеть. Я тебя ненавижу. Подумала она, и мысль имела вкус маминого рта. Я ненавижу тебя за то, что ты и в этом хороша. Она толкнула мать назад. Задняя сторона коленей Этери зацепилась за край кожаного дивана, того самого, на который она падала после поздних тренировок, прямо в одежде, слишком измотанная, чтобы добраться до спальни. Диана раньше находила её там в такие ночи, аккуратно стирала макияж со спящего лица ватным диском и натягивала одеяло до подбородка, задерживаясь над ней на мгновение дольше, чем следовало, просто чтобы посмотреть, как она дышит. Этери села тяжело, подушка выдохнула облачко старых духов. Прежде чем она успела встать, Диана была на ней. Она забралась на колени матери, коленями вжавшись в подушки дивана по обе стороны от бёдер Этери, её тело стало тёплой, дрожащей клеткой. Осколок всё ещё был в левом кулаке, зажат у собственного бедра, достаточно близко, чтобы пустить в ход, но направленный от Этери. Правая рука вцепилась в воротник маминой водолазки, притягивая их лица друг к другу. Она поцеловала Этери снова и двинула бёдрами. Потом Диана издала звук. «Ннх...» Низкий. Надломленный. Звук, вытянутый откуда-то, о существовании чего она не подозревала, звуковой эквивалент двери, выбитой силой, дерево трескается вокруг петель. Её рука сжалась на водолазке Этери, и она подалась вперёд, прижимая Этери сильнее к дивану, прижимая их рты плотнее друг к другу. Диана отстранилась. Глаза были стеклянные, расфокусированные, рот мокрый от крови и слюны. Осколок снова был у её собственного горла, и рука тряслась. Не от страха, а от адреналиновой перегрузки тела, которое готовилось к этому моменту годами и теперь не знало, как вместить его исполнение. «Потрогай меня,» сказала она. Этери закрыла глаза. Слеза скатилась по левой щеке. Одна-единственная, медленная слеза, проследовавшая по линии скулы, поймавшая свет лампы, прежде чем исчезнуть под челюстью. Этери Тутберидзе плакала. Беззвучно. Не двигаясь. Не издавая ни звука. Слёзы просто появились, будто тело решило скорбеть независимо от её согласия. У меня нет выбора. Она это сделает. Она перережет себе горло и умрёт на полу нашей квартиры, а мне придётся смотреть. Правая рука Этери отпустила диван. Она двигалась медленно, так медленно, что Диана могла отследить каждый миллиметр её продвижения, и легла на бедро Дианы. Её пальцы согнулись, сжав изгиб кости и плоти, и Диана резко вдохнула через нос. Судорожный, мокрый вдох. Она подала тело вперёд, проехавшись бёдрами по бедру Этери. Контакт отправил видимую дрожь по всему её телу. Рука Этери была холодной. Ощущалась как лёд на фоне жара, исходящего от тела Дианы. «Ещё,» прошептала Диана. Правда в том, что она не знала, что делать. Вот какая была ужасная, жалкая правда. Диана фантазировала об этом моменте годами, представляла его на протяжении тысячи бессонных ночей, но фантазии всегда были абстрактными, сновидческими, дымкой ощущений без механики. Реальность же заключалась в том, что она сидела верхом на собственной матери с кровью на шее и слезами на лице и осколком керамической вазы, которую она когда-то подарила, прижатым к собственной сонной артерии, пытаясь трахнуть женщину, к которой она никогда не училась прикасаться, и её тело было месивом конкурирующих сигналов. Ближе. Жёстче. Ещё. Я не знаю как. Помоги мне. Не помогай мне. Я тебя ненавижу. Я хочу тебя. Я хочу тебя так сильно, что могу от этого умереть. «Твою... руку,» выдавила Диана. Голос разваливался, слоги ломались пополам. «Положи руку... ниже. Ниже.» Рука Этери скользнула вниз с бедра Дианы. По изгибу внешней стороны бедра. Через перед легинсов к шву между ног, где ткань уже была мокрой. Заметно, непристойно мокрой, тёмное пятно расползалось от промежности, и Диана не смогла бы его скрыть, даже если бы попыталась. Пальцы Этери надавили через мокрую ткань, и бёдра Дианы непроизвольно дёрнулись вперёд, всем телом, рот раскрылся на звуке, который был скорее рыданием, чем стоном. «Аааах... хх...» Она мокрая. Мысль пронзила диссоциацию Этери, как игла сквозь марлю. Моя дочь мокрая. У моей руки. Из-за меня. Желудок перевернулся, жестокая, физическая тошнота поднялась по пищеводу и застряла в горле, как камень. Но под этим, под отвращением и горем и самосожигающим ужасом, шевельнулось что-то ещё. Тёмное, мускулистое и древнее, что она узнала мгновенно и хотела бы не узнавать. Нет. Пальцы Этери двигались по мокрой ткани. Нажимая. Растирая маленькими круговыми движениями, основание ладони давило на клитор Дианы через два слоя хлопка и полиэстера. Она убеждала себя, что выполняет приказы, чтобы её ребёнок остался жив. Она убеждала себя, что жар, нарастающий внизу её собственного живота, это адреналин, кортизол, биохимический побочный продукт экстремального стресса и ничего больше. Диана раскачивалась на её руке. Бесхитростные, отчаянные перекатывающиеся движения, бёдра дёргались вперёд заикающимися дугами, используя ладонь Этери так, как она использовала всё остальное, связанное с матерью. Фамилию Тутберидзе, которую роняла как валюту, чтобы открывать двери. Деньги, потраченные без спроса, без благодарности. Связи с чиновниками федерации и их золотыми детьми, собранные и выброшенные по прихоти. Диана ненавидела мать той специфической, до костного мозга ненавистью человека, который выстроил всю свою жизнь на фундаменте другого человека и знал это. И она тёрлась об этот фундамент теперь, мокрая и трясущаяся и отчаянная. Её левая рука всё ещё вцепилась в водолазку Этери, комкая ткань у воротника. Правая рука, та, что держала осколок, тряслась так сильно, что керамика начала врезаться в собственную ладонь. «Мммпх... ах... ннх...» Диана таяла. Колени разъезжались, буквально подламывались, четырёхглавые мышцы заметно дрожали под легинсами. Этери почувствовала смещение веса, почувствовала, как тело дочери начинает соскальзывать вниз, и подхватила её. Обеими руками. Одной за затылок, пальцы вплелись в волосы. Другой между ног, надавив сильнее, основание ладони вдавливаясь в клитор Дианы через пропитавшуюся ткань с ритмом, жестоким в своей размеренности. Керамический осколок упал. Он ударился о паркет громко. Ослабевшая хватка Дианы предпочла удовольствие рычагу. Обе услышали, как он упал. Глаза Дианы распахнулись. Паника, сырая, животная паника, затопила её лицо, когда она поняла, что выронила свой единственный козырь, и руки метнулись вниз, тянясь к нему, но Этери уже двигалась. Она схватила запястья Дианы. Оба. Одно в каждой руке, хваткой из стали, той самой хваткой, которой она поправляла положение руки фигуристки, которой удерживала девочку после падения, которой передавала через давление то, чего не могли слова. Её лицо было в сантиметрах от лица дочери, и она тяжело дышала, и в глазах горело что-то, похожее в тусклом янтарном свете на безумие. Я проклята. Мысль Этери была не мыслью, а приговором. Я уже проклята. Она уже уничтожила меня. Керамика на полу, и она жива, и я трогаю её, и я... Она была возбуждена. Осознание ударило Этери как кулак в солнечное сплетение. Тело предало её полностью, катастрофически. Жар между её собственных ног был неотрицаем, скользкая, пульсирующая боль, нараставшая с тех пор, как рот Дианы впервые прижался к её рту, и она пыталась это игнорировать, пыталась похоронить под ужасом и горем, но было слишком поздно. То, что обитало под контролем Этери Тутберидзе, то, что она всю жизнь замуровывала в дисциплине и работе и дистанции, вырвалось на свободу. Я попаду в ад. Подумала она, и мысль была спокойной. «Ты этого хотела,» прошептала Этери. Её голос было не узнать. Низкий и грубый и надломленный, лишённый всякой искусственности, всякой тренерской интонации, всякой модуляции, которой она когда-либо научилась. Это был голос под голосом. Тот, который никто не слышал. «Ты хочешь, чтобы я на тебя смотрела.» Диана онемела. Всё ещё ошеломлённая. Запястья прижаты, тело трясётся, рот открыт вокруг слов, которые отказывались формироваться. «Тогда к чёрту всё.» Тон Этери был отрывистым. Окончательным. Она отпустила запястья Дианы, толкнула её на диван и упала на колени. Диана не успела опомниться. Разум всё ещё был затуманен, подвешен между ужасом и желанием. Но звук маминых коленей, ударивших по паркету, был достаточно резким, чтобы разбить транс. Руки Этери легли на пояс легинсов Дианы и стащили их одним жёстким движением. Легинсы и трусики вместе, простая хлопковая пара, уже пропитавшаяся до полупрозрачности, содраны до середины бёдер Дианы. Руки Дианы взлетели на плечи Этери для равновесия. Боже мой. Боже мой, Боже мой, Бо... Этери уставилась на то, что обнажила. Пизда дочери. Припухшая, залитая глубоким розовым, переходящим в винно-красный на внутренних губах, блестящая от возбуждения, которое уже начало стекать по внутренним сторонам бёдер Дианы тонкими, мерцающими нитями. Запах ударил Этери стеной. Резкий и сладкий и тяжёлый, мускус, наслоённый поверх соли пота, а под всем этим что-то безошибочное. Запах дочерней похоти, густой настолько, что можно было почувствовать его на задней стенке языка. Она пахнет как... Этери не закончила мысль. Она подалась вперёд и прижала рот между ног Дианы. «ААХ...!» Крик Дианы отскочил от стен квартиры и вернулся к ней искажённым. Руки вцепились в волосы Этери, вырвав заколку, и та отлетела, застучав по полу. Диана вцепилась в светлые пряди, когда язык Этери провёл широкую, плоскую полосу от основания щели до клитора, собрав смазку за один опустошительный проход. Бёдра Дианы сомкнулись вокруг головы Этери, непроизвольный, сдавливающий рефлекс, и она подбросила бёдра вперёд, тёрлась о лицо матери с отчаянием, которое не было ни грациозным, ни контролируемым, а просто животным, позвоночник выгибался от дивана, затылок ударился о кожаную обивку. Этери вылизывала пизду дочери так, будто наказывала её. Никакой нежности. Никаких дразнилок. Никакого медленного нарастания. Язык работал жёсткими, сосредоточенными кругами по клитору Дианы, нащупав его мгновенно, потому что Этери была, если ничего другого, точна. Она вылизывала набухший бугорок с давлением, почти болезненным, руки стиснули голые бёдра Дианы достаточно сильно, чтобы остались синяки, кончики пальцев впились в мягкую плоть ниже тазовых косточек. Она плакала. Слёзы неуклонно катились по щекам и смешивались со смазкой, размазанной по подбородку и челюсти, и вкус во рту был соль и мускус и кровь и абсолютное уничтожение каждой границы, которую она когда-либо выстраивала между собой и этой девочкой. Я отвратительна. Язык Этери кружил, надавливал, кружил снова. Я чудовище. Она мой ребёнок. Она вышла из моего тела. И я стою на коленях с лицом между её бёдер, и я мокрая. Я так мокрая, я... «Ннх... хах... Мама... Мама, мама...» Диана утратила связность. Её словарный запас схлопнулся до одного слова, повторяемого и искажаемого и разбитого рыданиями, и бёдра тёрлись о рот Этери в лихорадочном, хаотичном ритме, который всё время сбивался с ритма языка Этери. Она чувствовала, как нарастает оргазм, приливное давление внизу живота, тяжёлое и неумолимое, нарастающее со скоростью, которая её пугала. Она потянула за волосы Этери. Потянула сильно, дёрнув голову матери назад. «Подожди...» Грудь Дианы ходила ходуном. Легинсы спутались вокруг бёдер, сковывая движения. Лицо было катастрофой. Слёзы, кровь, залитое румянцем от скул до ключиц. «Я не... Я не... Я не могу...» «Ты сама попросила.» Голос Этери снизу был утробным, разрушенным, густым от возбуждения, которое она уже не пыталась маскировать. Губы опухли. Подбородок блестел. Глаза, смотрящие на Диану с пола, были чёрными. Зрачки расширены так, что коричневая радужка почти исчезла, и выражение в них было таким, какого Диана никогда не видела, обращённого к фигуристке или коллеге или конкуренту. Это был голод. Чистый, уничтожающий, безумный голод. «Ты потребовала этого. Ты приставила осколок битой керамики к горлу и велела мне обратить на тебя внимание. Моё внимание теперь полностью твоё, Диша.» Она схватила бёдра Дианы и стянула её с дивана, и Диана споткнулась, легинсы, связавшие бёдра, делали баланс невозможным, и полетела вниз. Этери подхватила её, одной рукой за талию, другой за затылок, и они приземлились вместе на паркет в переплетении конечностей. Диана на спине, Этери над ней, холодный пол кусал через свитер Глеба между лопаток Дианы. Этери дёрнула легинсы, всё ещё скомканные вокруг бёдер Дианы. Руки тряслись, но действовали чётко. Она стащила легинсы и трусики по ногам Дианы и стянула с ног, прихватив один кроссовок, оставив Диану раздетой ниже пояса на холодном полу маминого кабинета. Ноги Дианы раскрылись инстинктивно, потом захлопнулись, когда стыд накатил волной, руки упёрлись в ключицы Этери, отталкивая. «Я... я не могу... я не знаю, как...» «Заткнись на хрен.» Рука Этери сомкнулась на раненой шее Дианы, где кровь уже подсохла. Давление раскрыло неглубокий порез ровно настолько, что свежая капля выступила под ладонь Этери. Без нежности. «Ты это начала. Ты не имеешь права останавливаться.» «Я... но мама. Мамочка.» Этери поцеловала её, чтобы заткнуть. Жёстко и глубоко, заставив Диану ощутить собственный вкус на языке матери. Резкий, мускусный привкус собственной пизды вперемешку с кровью с разбитой губы. Диана заскулила в поцелуй, тонкий, высокий звук, провибрировавший между их ртами. Свободная рука Этери скользнула по животу Дианы, под край огромного свитера, по мягкому изгибу живота, вниз под пупок, и два пальца вошли в неё без предисловий. «НННГХ...!» Спина Дианы выгнулась от пола. Глаза распахнулись, потом зажмурились. Пальцы Этери были внутри неё. Пальцы Этери, пальцы матери. Два, тонких и прохладных, протолкнулись мимо сжимающегося сопротивления входа и вошли до второй фаланги. Она была тесной. Такой тесной, теснее, чем ожидала, потому что Глеб был единственным человеком, который когда-либо был в ней, а Глеб был нежным и медленным и осторожным, а Этери не была ничем из этого. «Ох... о Боже... Мама, это... аах... это...» «Молчи.» Лицо Этери было близко к её лицу. Лбы почти соприкасались. Диана видела каждую деталь. Дорожки слёз, подсыхающие на щеках Этери, слабый мазок Дианиной крови на подбородке, мелкая дрожь в челюсти, означавшая, что она стискивает зубы достаточно сильно, чтобы расколоть эмаль. Пальцы двигались, туда и обратно, размеренным, безжалостным ритмом, мокрый звук непристойно громкий в квартире. Чвак-чвак-чвак, вместе со скользким, порнографическим звуком пизды Дианы, уступающей вторжению. «Не говори ни слова. Не называй меня так.» «М-мама...» Большой палец Этери нашёл клитор Дианы и надавил, сильно, и Диана закричала. Не громко, из-за нарушения слуха она плохо контролировала громкость, но звук был сырой и сломанный, и заполнил квартиру, как дым. Её бёдра оторвались от пола, преследуя руку Этери, и Этери позволила. Позволила дочери насаживаться на свои пальцы этими отчаянными, дёргающими толчками вверх, каждый из которых загонял пальцы глубже, основание ладони Этери шлёпало по набухшей вульве Дианы с каждым нисходящим движением. Она похожа на меня. Мысль пришла незваной, пока Этери наблюдала, как лицо Дианы искажается под ней. Брови нахмурены, рот раскрыт, подбородок дрожит, выражение где-то между экстазом и агонией, неразличимое. Её челюсть. Её скулы. Она похожа на меня, и она так красиво звучит, и я делаю это с ней, и я не могу остановиться. Диана кончила без предупреждения. Оргазм обрушился, как судорога. Всё тело окаменело, позвоночник заклинило в дуге, пальцы впились в предплечье Этери, пизда сжалась на пальцах Этери ритмичными, сокрушительными сокращениями, которые Этери чувствовала в запястье. Поток горячей влаги пульсировал вокруг пальцев, по руке, капая на паркет. Рот Дианы был открыт, но никакого звука не вышло первые три секунды. Беззвучный крик, тело слишком перегружено для звука. А потом звук пришёл, с задержкой, надломленное «аахх... ххх... аахх...», которое длилось и длилось, перемежаемое рыданиями. Этери не остановилась. Она не замедлилась. Не сделала паузы, чтобы проверить, спросить, утешить. Пальцы продолжали двигаться, туда и обратно, сквозь сокращения, сквозь поток, сквозь гиперчувствительность, от которой всё тело Дианы вздрагивало с каждым движением, будто её бьёт током. Этери добавила третий палец. Растяжение вырвало из горла Дианы утробное «нннгх», и руки взлетели к плечам Этери, отталкивая. «С-стой... это слишком... я уже...» «Я ещё даже не начала.» Этери вытянула пальцы. Диана задохнулась от внезапной пустоты. Этери встала. Движение было контролируемым, чётким. Она посмотрела вниз на дочь на полу. Диана была катастрофой. Распластана на холодном паркете, раздета ниже пояса, свитер Глеба задрался до рёбер, пизда припухшая и текущая и подрагивающая от остаточных сокращений, бёдра мокрые, лицо мокрое, кровь подсохла полумесяцем от разбитой губы до подбородка. Она выглядела разрушенной. Она выглядела уничтоженной. Она выглядела, подумала Этери с такой полной ненавистью к себе, что та казалась почти мирной, прекрасной. Я сама себе карма. Мысль легла без веса, как факт. Моя дочь – моё наказание. А я её. Она не знала, стала ли она сильнее, или Диана просто настолько лёгкая, но она подняла дочь с пола и понесла так, как носила, когда Диана была достаточно маленькой, чтобы засыпать на диване и нуждаться в переноске в кровать. По короткому коридору. Через дверь, на косяке которой до сих пор оставались следы клея от наклейки Сейлор Мун, которую Диана прилепила в девять лет. В спальню. Запах накрыл обеих. Лавандовый кондиционер для белья и старое дерево и что-то слабо-пудровое, что было просто самой комнатой, неизменной, сохранённой как реликварий. Ростомер Дианы всё ещё был карандашом отмечен на дверном косяке аккуратным почерком Этери. На стене над изголовьем висели рисунки в рамках. Лошадь мелками. Акварельный вид московских крыш, где все здания заваливались влево. Портрет Этери цветными карандашами, когда Диане было двенадцать, на удивление точный в скулах и совершенно неправильный в улыбке. На секунду Диана захотела плакать. Захотела обвить руками шею матери и извиниться. Захотела стереть всё, что они сделали сегодня, и продолжить нормально. Как они всегда продолжали. Вежливая дистанция, невысказанная тоска, тщательная хореография двух людей, вращающихся вокруг одной и той же раны. Но у матери были другие планы. Этери уложила Диану на кровать и отступила. Она стянула водолазку через голову. Под ней простой чёрный бюстгальтер, утилитарный, без кружева. Её тело в пятьдесят с лишним было сухощавым и ухоженным, тело женщины, которая когда-то занималась танцами на льду и так до конца не перестала двигаться как танцовщица. Узкие плечи. Маленькая грудь, упругая. Талия, резко сужающаяся над бёдрами, лишь слегка раздавшимися с возрастом. Она расстегнула бюстгальтер и позволила ему упасть. Диана уставилась. Рот открыт. Глаза текут. Пути назад действительно больше не было. Этери расстегнула брюки и вышагнула из них, потом трусики, чёрные, простые, пока не осталась обнажённой в собственной спальне в свете лампы, и Диана поняла с рывком чего-то слишком сложного, чтобы назвать, что тело матери было в точности таким, каким она его представляла во время каждой лихорадочной, пропитанной стыдом фантазии, которую когда-либо конструировала. Стройное и точное и безжалостное, тело женщины, относящейся к физическому как к инструменту, а не к удовольствию. Волосы между ног Этери были темнее волос на голове, почти рыжие, коротко подстриженные, и даже с кровати Диана видела блеск влаги на внутренней стороне бёдер. Она мокрая. Она... Мамочка на самом деле... Этери забралась на кровать, потянулась за подол свитера Глеба и стянула его через голову Дианы, потом расстегнула бюстгальтер. Диана вздрогнула от прикосновения пальцев Этери к спине. Не от боли, а от невыносимой интимности того, что эта женщина раздевает её, обнажает перед собой впервые с тех пор, как Диана была достаточно маленькой, чтобы купаться вместе. Этери обращалась с ней так, как обращалась со всем. Не спрашивая разрешения. Без колебаний. Будто Диана была куклой, с которой нужно просто снять одежду. Её игрушкой, которой можно распоряжаться как вздумается. Тело Дианы было мягче материнского. Шире в бёдрах и ляжках, уже в талии, грудь полнее. Диана инстинктивно скрестила руки на груди, и Этери развела их в стороны. «Не прячься от меня.» Голос Этери треснул на последнем слове. «Не сейчас. Сейчас ты не имеешь права от меня прятаться.» Этери набросилась мгновенно, забралась прямо на неё, одно колено между бёдер Дианы, руки упёрлись по обе стороны от головы Дианы. Волосы свисали свободно вокруг лица, укрывая обеих, и она пахла сандаловым деревом и потом и пиздой Дианы, и Диана подумала. вот и всё. Вот как всё закончится. Вот как я уничтожу то, что от нас осталось. Колено Этери вжалось между ног Дианы, тёрлось об опухшую, сверхчувствительную пизду, и бёдра Дианы подались навстречу. Мокрый звук контакта, кожа по скользкой коже, был откровенным и неотрицаемым. «Хочешь знать, зачем я изменила лицо?» прошептала Этери. Колено давило сильнее. Диана заскулила. «Хочешь знать, зачем я перекрасила волосы?» «Хх... д-да...» «Потому что я посмотрела на себя в зеркало и увидела тебя.» Голос Этери был лезвием. «Я увидела твоё лицо, смотрящее на меня из моего собственного отражения, и не смогла этого вынести. Не смогла вынести мысли, что ты моя дочь, потому что ты заслуживаешь лучшего, чем такая конченная женщина, как я, в роли матери. Ты это хотела услышать? Тебе этого достаточно?» Глаза Дианы, и так мокрые, перелились через край. Свежие слёзы покатились по вискам в волосы, и она подняла руки и взяла лицо Этери в ладони, притянула к своему и поцеловала. Мягче на этот раз. Медленнее. Губы дрожали на губах Этери, язык нерешительный, со вкусом слёз и чая и себя самой. Этери прервала поцелуй, протолкнув два пальца в рот Дианы. Диана стала их сосать не думая, инстинктивно, язык сомкнулся вокруг пальцев, ощущая вкус собственной смазки на них, соль и мускус, и Этери смотрела на неё с выражением, не поддающимся классификации, чем-то между нежностью и дикостью, и вынула пальцы, мокрые и блестящие, и протолкнула обратно в пизду Дианы. Угол на кровати был другим. Глубже, запястье Этери совпало с нисходящим изгибом таза Дианы, пальцы доставали дальше. Ноги Дианы обвились вокруг талии Этери, пятки уперлись в поясницу матери, притягивая ближе, и Этери начала трахать её ритмом, который не был ни быстрым, ни медленным, а неумолимым. Метрономически размеренным, бьющим в одну точку с каждым толчком, губчатую переднюю стенку, то место, от которого у Дианы зрение белело по краям. «Ах... ах... ах... ах...» Каждый толчок выбивал из Дианы звук. Маленькие, вышибленные стоны, идеально совпадающие с ритмом, тело содрогалось с каждым движением, грудь тряслась, руки сжимали простыню так, что кончики пальцев побелели. Большой палец Этери одновременно работал с клитором. Тугие, жёсткие круги. Двойная стимуляция была слишком. Намного слишком. Диана чувствовала, как второй оргазм нарастает, быстрее первого, волна, которая не успела полностью отступить, прежде чем следующая начала формироваться. «Я н-не могу... это... ннхх... слишком быстро...» Этери не замедлилась. Глаза были прикованы к лицу Дианы с интенсивностью, граничащей с клинической, изучая каждое микровыражение, каждое подёргивание брови, каждый трепет ресниц. Считывая удовольствие дочери так, как считывала технику фигуристки. Аналитически. Исчерпывающе. С намерением оптимизировать. Она сжимается, когда я загибаю вверх. Она задер ивает дыхание перед оргазмом. Левое бедро дрожит сильнее правого. Теперь я это знаю. Я буду это знать всегда. «Мама... я... я сейчас...» «Тогда кончай.» Диана кончила. Сильнее, чем в первый раз, конвульсивное, на всё тело событие, которое вырвало из горла звук, как рваная ткань, «ААХХ... хахх... нн... НННГХ...» пизда сжалась на пальцах Этери волнами, которые она чувствовала, как они поднимаются по животу в грудь, ноги заклинились вокруг талии Этери, ногти прочертили красные полосы по предплечьям матери. Жидкость хлынула вокруг пальцев Этери и собралась на матрасе под бёдрами Дианы, тёплая и скользкая, и Диана чувствовала, как она расплывается, и ей было всё равно, не могло быть всё равно, потому что вся нервная система давала сбой, и единственное, что существовало во вселенной, это рука внутри неё и лицо над ней и запах. Их обеих, смешанный, неразделимый. Этери всё ещё не остановилась. Она вытянула пальцы, все три, блестящие до самых костяшек, и перестроилась. Прежде чем сокращения Дианы успели закончиться, Этери уже подтягивала бёдра Дианы к краю кровати, вставала между её ног и опускалась на дочь. Тела совпали, грудь к груди, бедро к бедру, и Этери сместилась, пока её пизда не прижалась к пизде Дианы. Контакт мокрой, набухшей плоти с мокрой, набухшей плотью вырвал одновременные звуки из обеих. У Этери тихое, сдавленное «ххх...» сквозь стиснутые зубы. У Дианы резкий, недоверчивый скулёж. Я чувствую её пульс. подумала Этери, начиная двигаться. Давящее, перекатывающее движение, которое протаскивало её клитор по клитору Дианы в медленном, опустошительном скольжении. Я чувствую её сердцебиение через пизду. Они двигались вместе. Этери вела. Она всегда вела. Бёдра перекатывались контролируемыми волнами, задавая темп, который был медленнее, чем её пальцы, но бесконечно более интимным. Вся поверхность вульвы скользила по вульве Дианы с каждым движением, их общая смазка создавала трение, горячее и гладкое и мучительно недостаточное. Диана пыталась подстроиться под ритм, но не могла его поймать. Бёдра заикались и дёргались, преследуя ощущение, и Этери схватила её за бёдра и зафиксировала. «Дай мне.» Команда. Приказ. Тренерский голос, лишённый контекста, применённый к ситуации, которую ни одно тренерское пособие не предусматривало. «Перестань сопротивляться. Дай мне.» Диана обмякла. Она лежала на кровати с закрытыми глазами и раскрытым ртом и позволяла Этери Тутберидзе тереться об неё. Чувствовала горячую влагу материнской пизды, прижатой к её. Чувствовала твёрдый бугорок клитора Этери, протаскиваемый по её собственному. Чувствовала ритмичное давление, нарастающее снова, невозможно, потому что она уже кончила дважды и тело не должно было быть способно на большее, но оно было. Пизда сжималась вокруг пустоты в отчаянных сокращениях, совпадающих с ритмом Этери движение в движение. «Хахх... хх... ох... ох, бля...» Самообладание Этери рассыпалось. Её движения стали хаотичными. Контролируемые волны распадались во что-то быстрее, жёстче, отчаяннее. Зубы стиснуты. Сухожилия на шее выступили, как тросы. Пот катился между грудей и капал на живот Дианы. Руки стискивали бёдра Дианы достаточно сильно, чтобы оставить отметины, которые к утру потемнеют в отпечатки пальцев. По пять с каждой стороны, карта этого мгновения, которую Диана будет носить на коже несколько дней. «Я тебя ненавижу,» процедила Этери сквозь стиснутые зубы, и её бёдра рванулись вперёд с силой, сдвинувшей Диану на пару сантиметров по матрасу. «Я ненавижу то, что ты со мной сделала. Я ненавижу, что я... ннгх...» Она не смогла закончить. Оргазм ударил на середине фразы, резкая, жестокая конвульсия, заклинившая позвоночник и вырвавшая звук, едва человеческий. Утробное «ААААХ...», которое отскочило от стен спальни и вернулось искажённым. Её пизда пульсировала на пизде Дианы видимыми сокращениями, и Диана чувствовала каждое из них. Чувствовала волну жара, чувствовала ритмичные сжатия, чувствовала, как мать разваливается прямо на ней. И ощущение запустило собственный третий оргазм, слабее, но острее, яркая, жалящая вспышка, от которой она вскрикнула и вцепилась в руки Этери и затряслась. Этери рухнула на неё. На мгновение, десять секунд, двадцать, они лежали неподвижно. Лицо Этери было зарыто в шею Дианы. Руки Дианы обхватывали спину Этери. Их сердца бились друг о друга сквозь рёбра. Частые, аритмичные, постепенно синхронизирующиеся. Матрас был мокрым под ними. Спальня пахла сексом, неоспоримым, тяжёлым мускусом общего возбуждения, наслоённым поверх крови и пота и сандалового дерева. Слёзы Этери были мокрыми на шее Дианы. Слёзы Дианы были мокрыми в волосах Этери. Потом Этери шевельнулась. Она подняла голову. Лицо было опустошено. Красные глаза, мокрые дорожки, опухшие губы, полностью лишённое каждой защиты, которую она когда-либо выстроила. Она посмотрела на Диану под собой, и что-то в её выражении сместилось. Ужас отступил за чем-то более твёрдым, чем-то похожим на ярость, похожим на решимость. Выражение женщины, которая уже потеряла всё и потому не имеет, что защищать. «Ты думаешь, это конец?» Голос Этери был сырым гравием. Она оттолкнулась, упёрлась обеими руками по бокам плеч Дианы и снова качнула бёдрами, притираясь к сверхчувствительной, опухшей пизде Дианы с силой, от которой та взвизгнула и попыталась сомкнуть ноги. Этери развела их коленом. «Мы едва начали. Хватит ныть, Диша. Ты этого хотела.» «Я... я не могу...» «Ты хотела нас уничтожить.» Бёдра Этери давили сильнее. Диана перестимулированным клитором кричала, и руки упёрлись в плечи Этери, но Этери не сдвинулась, её по-прежнему сильный кор удерживал её на месте, тело крепче, чем казалось. «Поздравляю. Мы уничтожены. Но если мы идём в ад, Диша, мы идём вместе.» Она соскользнула по телу Дианы, с кровати на пол, и подтянула бёдра Дианы к краю. Ноги Дианы тряслись так сильно, что не могли держаться. Этери перекинула их через свои плечи, бёдра Дианы обрамили её лицо, и она уткнулась ртом между ног дочери во второй раз. На этот раз не было ничего механического. Этери вылизывала пизду Дианы с открытыми глазами, наблюдая за лицом дочери из-за трясущихся бёдер. Язык работал длинными, медленными, плоскими мазками по всей длине щели Дианы от промежности до клитора. Она слизывала перемешанный беспорядок их общего возбуждения, собственную смазку, смешанную с Дианиной, солёную и резкую и мускусную, и глотала, и позволяла Диане смотреть, как она глотает. Потом язык сузился, сфокусировался, нацелился на клитор Дианы частыми, порхающими движениями, от которых пресс Дианы визуально сократился. «Перестань... перестань, я не могу... это слишком... это слишком...» «Можешь.» Голос Этери вибрировал на пизде Дианы, вибрации поднимались через таз. «И будешь.» Руки Дианы нашли голову Этери и вцепились. Не отталкивая на этот раз, а держась, пальцы спутались в мокрых от пота светлых волосах, притягивая мать ближе, противореча собственным мольбам. Бёдра качнулись вверх навстречу рту Этери, притираясь к языку, несмотря на перестимуляцию, несмотря на лезвие, где удовольствие перетекало в боль, потому что боль была частью этого. Боль была необходима. И Диана осознала, отдалённо, сквозь туман ощущений и горя, что именно этого она всегда хотела. Не удовольствия. Уничтожения. Полной, необратимой аннигиляции черты между матерью и дочерью, чтобы эту черту уже никогда нельзя было провести заново. Чтобы они никогда не смогли вернуться к вежливой фикции семьи. Чтобы каждый раз, когда Этери смотрит на Диану через обеденный стол или бортик катка или экран телевизора, она чувствовала бы вкус пизды дочери и знала бы, что слово «мать» больше не применимо. Семьи так не делают. подумала Диана, и мысль была ключом, поворачивающимся в замке. Семьи не пробуют на вкус пизды друг друга. Мы больше не семья. Мы нечто худшее. Нечто, для чего нет слова. «АХ... ААХХ... М-МАМА... МАМА...» Четвёртый оргазм был потрошением. Всё тело Дианы свело, спина выгнулась от кровати под углом, который должен был причинить боль, бёдра сдавили голову Этери, крик вырвался из сорванного горла, который она не могла контролировать или модулировать. «ААААХ... ХАХХ... НННГХ... ААААХ...» Непрерывный, животный, звук тела, вытолкнутого за пределы всего, что оно знало. Жидкость пульсировала из неё ритмичными потоками, заливая подбородок и горло и грудь Этери, стекая между грудей, собираясь в ямках ключиц. Этери не отстранилась. Она пила. Язык продолжал двигаться сквозь каждое сокращение, слизывая поток, продлевая оргазм за его естественный конец во что-то, что уже не было удовольствием, а непрерывной, продолжающейся детонацией, и Диана рыдала, плакала так сильно, что тело содрогалось, всхлипывая, задыхаясь. И всё равно язык Этери двигался. И всё равно пальцы держали бёдра Дианы на месте. И всё равно мокрые, неумолимые звуки заполняли спальню. Когда Этери наконец оторвала рот, Диана была тряпкой. Руки упали по бокам. Грудь поднималась и опускалась поверхностными, неровными рывками. Глаза были открыты, но расфокусированы, уставившись в потолок, зрачки расширены и стеклянны. Слёзы и кровь засохли гротескной маской на лице. Она выглядела, подумала Этери, как картина со святой. Прекрасная и страдающая и совершенно за пределами помощи. Ей хотелось написать её такой и повесить на стену. Что я наделала. Что я наделала. Этери встала. Колени ныли от пола. Челюсть ныла от усилий. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, и ладонь отошла мокрой и блестящей, и она смотрела на неё долгий момент, прежде чем вытереть о голое бедро. Мне нужно остановиться. Мысль была далёкой, академической, мысль женщины, наблюдающей за собой со стороны собственного тела. Мне нужно одеться. Мне нужно кому-то позвонить. Врачу. Психотерапевту. Глебу. Мне нужно... Она посмотрела на Диану на кровати. Ноги Дианы всё ещё свешивались с края, слегка разведены. Пизда опухла до глубокого, синяково-красного, блестящая, подёргивающаяся непроизвольными остаточными сокращениями. Внутренняя сторона бёдер была расписана смесью их общих жидкостей, прозрачных и мутно-белых, подсыхающих по краям. Дыхание замедлялось. Пальцы подёргивались на простыне. Этери забралась обратно на кровать. Она оседлала бедро Дианы, прижала собственную мокрую, ноющую пизду к упругой мышце четырёхглавой Дианы и начала тереться. Ей нужно было. Ей нужно было. Давление, трение, то специфическое, уничтожающее ощущение кожи дочери на собственной набухшей плоти. Руки упёрлись в матрас по бокам от рёбер Дианы, и она качнула бёдрами. Вперёд, назад. Вперёд, назад. Протаскивая клитор по бедру Дианы мокрым, слышимым скольжением. «Хх... хх... хх...» Стоны Этери были тихими. Прикушенные, контролируемые даже сейчас. Маленькие, сдавленные звуки, просачивающиеся сквозь стиснутые зубы с каждым качком бёдер. Диана повернула голову и смотрела на мать. Смотрела, как мелкие мышцы живота Этери напрягаются с каждым движением. Смотрела, как покачивается маленькая грудь. Смотрела на выражение лица Этери. Глаза зажмурены, брови сведены, рот сжат в линию, которая изо всех сил старалась не раскрыться. Лицо женщины, которая одновременно гнала оргазм и была им уничтожена. Диана потянулась и прижала большой палец к клитору Этери. Ритм Этери сбился. Глаза распахнулись, тёмные, мокрые, дикие, и встретили глаза Дианы. Диана удержала взгляд и надавила сильнее, растирая тугие круги большим пальцем, пока Этери тёрлась о её бедро, и совмещённая стимуляция заставила самообладание Этери окончательно, полностью разлететься вдребезги. «Ххахх... Диана... Диана...» Впервые за всю ночь Этери назвала её полным именем. Не Диша. Не уменьшительное. Диана, все три слога, произнесённые как исповедь, как проклятие, как последнее слово, которое произносит женщина, прежде чем уйти под воду. Этери кончила с открытыми глазами, прикованными к лицу Дианы, бёдра замерли, когда оргазм прорвался сквозь неё. Длинная, содрогающаяся конвульсия, оставившая мокрый тёплый след на бедре Дианы. Рот раскрылся на звуке, который так и не сформировался до конца, «ахх...», и руки подломились, и она рухнула на грудь Дианы во второй раз, лбом к грудине, тело сотрясалось. Тишина вернулась в спальню. Диана смотрела в потолок. Тяжесть Этери была тёплой на груди. Она чувствовала сердцебиение Этери на своём. Частое, замедляющееся, два ритма постепенно выравнивались. Дыхание Этери было горячим и влажным на коже. Рука поднялась, медленно, дрожа, и легла в волосы Этери. Светлые волосы, спутанные и влажные. Не тёмные кудри, которые она помнила. Не та мать, которую она помнила. Кто-то новый. Кто-то, пахнущий сандаловым деревом и сексом и телом самой Дианы, со вкусом руин, кто никогда больше не будет просто матерью, кто никогда больше не сможет быть чем-то меньшим, чем всё. Мы больше не семья. подумала Диана, и мысль была тихой, и окончательной, и легла, как камень на дно очень глубокого колодца. Пальцы Этери согнулись на рёбрах Дианы, ногти слегка вдавились в кожу, держась, держась, держась. Диана закрыла глаза и прижалась губами к макушке матери, ощутив вкус соли и пота и сандалового дерева, и ни одна из них не пошевелилась, и лампа гудела свою единственную янтарную ноту в темноту. «Этери, кажется, я тебя люблю,» прошептала Диана. Пальцы Этери вжались сильнее между рёбрами Дианы, и выдох, который вышел из неё, был рваным, а потом тело осело, вес полностью ушёл в грудь Дианы, губы разомкнулись на грудине дочери в чём-то, что не совсем являлось поцелуем, но несло в себе его очертание.