Следы, которых нет

Конец августа пахнет пылью, спелыми яблоками и тихой грустью. Воздух в доме был густым, как кисель, и каждое движение в нем казалось замедленным, значимым. Рюджин застегнула последний замок на потрепанном рюкзаке цвета хаки. Звук — резкий, металлический — отсек тишину, словно гильотина. Комната, в которой она выросла, уже не была ее комнатой. Книги стояли ровными рядами, плакаты сняты, оставив на обоях призрачные прямоугольники чуть более яркого цвета. Оставалась только пыль на пустой полке и отпечаток ее жизни, как тень от вазы, которую давно убрали. Она родилась здесь, в этом доме, где стены помнили смех ее матери и тихое бормотание бабушкиных заклинаний, пахнувших мятой и влажной землей. Они ждали в гостиной. Все трое. Мама, Айла, сидела на краю дивана, пальцы бесцельно перебирали бахрому вязаной салфетки. Ее магия была магией утренней росы на паутинке, магией первого подснежника, пробивающего корку льда. Она могла шепотом уговорить зацвести засохшую розу, а ее смех заставлял комнатные растения тянуться к солнцу. Отец, Кенши, обычный, чудесный, земной человек, стоял у окна, глядя во двор, где еще вчера Рюджин учила его различать голоса деревьев. Он был их якорем, их тихой гаванью в мире, где законы физики иногда уступали место законам сердца. И младшая сестра, Миюки. Ей было двенадцать, и ее сила только-только начала просыпаться — трепетно, как крылья бабочки в коконе. Вчера вечером, когда Рюджин уже паковала чемоданы, на ладони у Миюки расцвел крошечный огонек светлячка, и она расплакалась от восторга и страха. Теперь она смотрела на Рюджин огромными, темными глазами, в которых бушевал целый ураган обид, любви и непонимания. — Ты уверена, что тебе нужен именно этот институт? — снова, в сотый раз, спросил Кенши, не отворачиваясь от окна. — Здесь тоже есть хорошие университеты. Ты можешь изучать что угодно. Биологию, экологию… — Папа, — голос Рюджин прозвучал тише, чем она хотела. — Мы говорили об этом. Там… там есть преподаватели, которые понимают. Которые знают. Он знал, о чем она. О «наследственности». О тихой династии женщин в их роду, чья кровь была немного светлее, а связь с миром — немного глубже, чем у других. Феи. Без крыльев, без сияющей пыльцы. Феи, которые могли быть твоей соседкой, коллегой или сестрой. Их магия не сверкала — она прорастала. Она была в силе семени, в стойкости дуба, в целебной прохладе ручья. И она была в Рюджин. Спящая, глухая, непроявленная. В отличие от матери и бабушки, чья сила пела в них с детства ясным, чистым голосом, магия Рюджин молчала. Она была как заброшенный сад: где-то под толщей земли клубилась потенция жизни, но на поверхности — лишь сорняки сомнений и тишина. Институт на другом континенте, в старом кампусе, скрытом от посторонних глаз, был единственным местом, где ей могли помочь. Где учили не скрывать, а понимать. Где были специалисты по «поздним проявлениям» и, что важнее всего, по дифференциации. Потому что мир был не черно-белым. Были феи. И были ведьмы. Слово висело в воздухе не произнесенным, холодным пятном. Ведьмы. Их магия была другой стороной медали. Не рост, а гниение. Не исцеление, но разрушение. Не свет, а всепоглощающая тьма, которая не тушила свет, а пожирала его. Они тоже выглядели как люди. Их тоже учили распознавать и контролировать. Но граница между «контролировать» и «поддаться» была тоньше паутинки. Бабушка Рюджин, умирая, взяла ее руку в свои сухие, теплые ладони и прошептала: «Сила — это река, дитя. У фей она течет в русле жизни. У ведьм — сметает берега. Твоя река еще ищет путь. Будь внимательна к ее течению». Айла встала и подошла к дочери. Она не плакала. Ее глаза были сухими и серьезными. Она положила руки на щеки Рюджин, и в ладонях ее было тепло спелой земли. —Ты помнишь, как мы сажали дуб у бабушки? — спросила она. Рюджин кивнула.Ей было семь. Крошечный желудь в ее ладони, огромная яма, выкопанная отцом. — Ты спрашивала, почему он такой маленький и когда же он станет большим. А я сказала, что все большому нужно время и правильная почва. Ты — этот желудь. Здесь… здесь твоя почва исчерпала себя. Ей нужно что-то еще. Что-то, чего я не могу дать. Она обняла ее, и в этом объятии пахло яблоней, домашним хлебом и той неуловимой свежестью, что бывает перед рассветом. Рюджин вжалась в это мгновение, пытаясь впитать его, законсервировать в памяти. Потом подошла Миюки. Она сунула ей в руку смятый бумажный пакетик. —Это семена. Тех самых ночных фиалок, что у бабушки цвели. Они пахнут только в темноте. Посади их там. Чтобы… чтобы у тебя тоже был кусочек дома, который пахнет по ночам. Рюджин сжала пакетик так сильно, что бумага затрещала. Комок в горле мешал дышать. Кенши наконец отвернулся от окна. Его глаза блестели. Он молча взял ее тяжелый чемодан, хотя она отнекивалась. Просто взял и понес к двери. Этот простой, немой жест — «я помогу тебе донести твою ношу до порога» — сломал последнюю плотину. Слезы потекли по ее лицу беззвучно, горячими, солеными дорожками. Они выстроились в прихожей: мама, папа, сестра. Лицом к ней, спиной к открытой двери, за которой ждал такси до вокзала, а потом — самолет, океан, другая жизнь. И тут ее накрыло. Волна страха, тоски, дикого, животного желания остаться. Отменить все. Высыпать вещи обратно в шкаф, приклеить плакаты, забыть о магии, о своей странной, спящей силе, жить здесь, в этой тихой, пахнущей яблоками обыденности. Она могла. Она просто могла сделать шаг назад, в объятия матери, и все закончилось бы. Но тогда бы она навсегда осталась этим заброшенным садом. С потенцией под землей. С тишиной на поверхности. Она вдохнула. Воздух дрожал. —Всё, — сказала она, и голос ее сорвался на полуслове. Она сглотнула, выпрямилась. — Всё. Не провожайте меня. Они замерли. Это была не просьба. Это был обет. Ритуал отсечения. Если они переступят этот порог вместе с ней, связь не разорвется, пуповина не отпустит. Она уйдет, но часть ее останется здесь, вечно оглядывающейся. А ей нужно было идти вперед. Совсем одной. — Не провожайте, — повторила она тише, но тверже, глядя по очереди в глаза отцу, матери, сестре. — Пожалуйста. Рюджин повернулась к открытой двери. За порогом лежал яркий, слепящий августовский день. Дорога. Чужая страна. Институт, где ее будут учить слушать свою тихую, спящую реку. Где ей скажут, кто она: фея, чья сила будет лечить и растить, или… Или что-то другое. Она не обернулась. Она не могла себе этого позволить. Она шагнула через порог. Солнечный свет ударил в лицо, теплый и безразличный. За ее спиной остался дом, полный любви, тишины и света. А впереди был только ветер, дорога и тяжелый, как свинец, пакетик с семенами ночных фиалок, которые пахнут только в темноте. Дверь мягко закрылась. Дорога была долгой: поезд, затем корабль, снова поезд. Обычный мир постепенно растворялся за окном, уступая место пейзажам, в которых чувствовалось иное дыхание. Деревья были выше и стройнее, воздух звенел от невидимых вибраций, а в сумерках можно было принять блуждающие огоньки за далекие фонари. Наконец, показался он — Амбральский университет, или, как его называли в просторечии, Башня. Монументальное сооружение из темного камня, вздымавшееся к небу острыми шпилями, больше похожее на готическую крепость, чем на место учебы. От него веяло не знанием, а тайной. Не теплом, а сдержанной мощью. Рюджин, воспитанная в доме, где магия пахла землей и мятой, почувствовала легкий озноб. Но она отогнала сомнения. Здесь учились все — и феи, и ведьмы. Просто разные факультеты, разные башни. Ее место, конечно, было в Светлой Башне, в крыле, обращенном к восходящему солнцу. Внутри царила оживленная суматоха. Десятки девушек и юношей, все примерно ее возраста, толпились в громадном атриуме. Их лица были полны волнения, надежды, высокомерия. Здесь не было видно крыльев или острых ушей. Все выглядели совершенно человечно. Магия, как объясняла мама, жила внутри, в самой сути, а не во внешних атрибутах. Различия были глубже, фундаментальнее. Рюджин влилась в поток, следующий к Залу Инициации. Шепоток вокруг был полон обрывков фраз: «...говорят, проверка безболезненная...», «...боюсь, что меня отправят в Северное крыло, к ведьмам...». Рюджин улыбнулась про себя. Ей нечего было бояться. Ее кровь пела песню света. Она знала это каждой клеточкой. Зал Инициации оказался круглым, пустым и прохладным. В центре на полу был выложен огромный двойной круг из серебра и обсидиана, сложный узор которого резал глаза. По периметру стояли семь магистров в темных мантиях, их лица были невозмутимыми масками. Один из них, женщина с седыми волосами, собранными в тугой узел, и пронзительным взглядом, сделала шаг вперед. —Подойди к центру круга, — ее голос был металлическим, лишенным тепла. — Зовут? —Рюджин, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. —Встань в эпицентр. Не сопротивляйся. Ритуал определит природу твоей силы. Истинную природу. Рюджин сделала шаг внутрь сложной геометрии. Серебряные линии под ее ногами вспыхнули мягким, лунным светом. «Да, — подумала она с облегчением, — свет. Добро. Это мое». Но прежде чем это чувство успело укрепиться, темные, обсидиановые линии ответили. Они зажглись лилово-черным сиянием, холодным и тягучим. Серебро померкло, отступило. Лиловый свет пополз вверх по ее ногам, обвивая их, как плющ. Внутри Рюджин что-то дрогнуло. Не страх, нет. Что-то глубокое, дремлющее, отозвалось на этот холодный зов. Она вспомнила не только ласковые руки матери, но и моменты детской ярости, когда от ее крика вялили цветы в саду. Вспомнила тайное, стыдное удовольствие от того, как однажды, в гневе, она мысленно «сломала» старую игрушку, и та треснула сама по себе. Она всегда списывала это на случайность, на игру воображения. Но сейчас эти воспоминания вырвались наружу, притягиваемые темным светом. Магистры перешептывались. Их лица стали напряженными. —Странный дисбаланс, — произнес один из них. —Серебро едва отвечает. Обсидиан... обсидиан активен. Свет от черных линий стал ярче, почти ослепительным. Он проник под кожу, в кости, достиг самой сердцевины ее существа. Рюджин хотела крикнуть, что это ошибка, что она дочь фей, что ее магия — это рост и исцеление! Но язык не слушался. Вместо этого из глубины ее души, из того самого темного уголка, который она всегда старательно игнорировала, поднялась волна. Волна чистой, неконтролируемой силы. Она не чувствовалась доброй или злой. Она чувствовалась... окончательной. Разрушающей преграды. Сметающей все на своем пути. Как ураган. Как лесной пожар, очищающий землю для новой жизни, хотя сам по себе — чистое уничтожение. На одной из каменных плит пола, в метре от нее, лежал увядший лист, занесенный сюда ветром. Рюджин, пытаясь доказать себе и всем свою истинную суть, отчаянно сконцентрировалась на нем, желая, чтобы он ожил, расправился, зазеленел — как это делала ее мама. Но из нее хлынуло не то. Темная энергия, вызванная кругом, рванулась к листку. Тот не ожил. Он не просто рассыпался в труху — он исчез, будто его стерли ластиком с реальности, не оставив и пылинки. В зале воцарилась гробовая тишина. Лиловый свет погас также внезапно, как и вспыхнул. Серебряные линии умерли, не проявив и десятой доли такой мощи. Рюджин стояла, дрожа, чувствуя внутри пустоту и жуткую, чужеродную ясность. Та сила, что только что проявилась, была ужасающе знакомой. Как свое собственное отражение в темном зеркале. Старшая магистрша с седым узлом медленно подошла к ней. Ее глаза, холодные и оценивающие, скользнули по бледному лицу Рюджин. —Проверка завершена, — объявила она, и ее голос гулко разнесся по тихому залу. — Магия проявлена и идентифицирована. Рюджин застыла, все еще надеясь услышать «фея», «свет», «крыло роста». Магистрша сделала паузу, и в этой паузе рухнула вся жизнь Рюджин, все ее уверенности, все обещания, данные матери и сестре. —Природа силы — деструкция, отрицание, уничтожение. Чистота проявления не оставляет сомнений. Она посмотрела на Рюджин прямо,без тени сочувствия. —Добро пожаловать в Амбральский университет, новоиспеченная ведьма. Тебе дорога в Северную башню. Тихие шаги Рюджин по каменным ступеням Северной башни казались чужими, отголосками в пустоте. Слова магистрши все еще гудели в ушах, отдаваясь ледяным эхом в груди: «деструкция, отрицание, уничтожение». Она — ведьма. Это слово обжигало изнутри, как клеймо. Как могло это случиться в семье фей, хранительниц жизни и роста? Где была ошибка? Может, это сон, кошмар, и она вот-вот проснется в своей комнате, где на подоконнике мамин жасмин плетется к солнцу. Дверь в комнату общежития была тяжелой, из темного дерева, с простой железной скобой, вместо ручки. Рюджин толкнула ее, и та со скрипом поддалась. Комната была маленькой, аскетичной: две кровати у противоположных стен, два письменных стола у узкого окна, затянутого мглистой дымкой, вечный спутник Северной башни. На одной кровати, укрывшись с головой одеялом цвета запекшейся крови, лежала ее обитательница. Виднелась только прядь иссиня-черных волос, раскиданных по подушке. Рюджин замерла на пороге, не решаясь нарушить тишину. Ее сумка, скромный узелок с пожитками, мягко стукнула о пол. Звук был тихий, приглушенный, но в гробовой тишине комнаты он прозвучал как выстрел. Из-под одеяла донесся невнятный, сонный стон. Затем одеяло резко сползло, и Рюджин увидела лицо. Девушка была, вероятно, на пару лет старше, с острыми, словно высеченными из темного мрамора, чертами лица. Ее глаза, раскрывшиеся навстречу незваному вторжению, были цвета грозовой тучи, и в них бушевала настоящая буря. — Ты, — прошипела она хриплым от сна голосом, — конченная, безмозглая тварь с ушами, набитыми плесенью вместо мозгов. Ты что, не видишь, когда разумное существо пытается выжать из этого дерьмового мира хоть каплю забытья? Или твои глазницы украшают рожу исключительно для симметрии? Рюджин отшатнулась, словно от удара. Она не могла вымолвить ни слова, только беззвучно замотала головой, сжимая в белых пальцах край платья. Ведьма на кровати приподнялась на локте, приглядываясь. Ее взгляд, острый и пронзительный, скользнул по лицу Рюджин, по дрожащим рукам, по позе загнанного зверька. — О, великие тени, — выдохнула она уже с совсем другой интонацией — в ней было меньше ярости, но больше раздраженной усталости. — Новенькая. Спустили тебя сюда с проверки? Рюджин кивнула, сглотнув ком в горле. — И что, старая карга Севина опять своим ледяным голосом кого-то в небытие отправила? «Деструкция, отрицание, уничтожение», — передразнила девушка, и Рюджин вздрогнула, услышав свои приговор. — Угадала? — Как вы узнали? — Потому что я слышала эту дрисню ровно два года назад, направленную на себя, — отрезала соседка. Она села на кровати, запустив пальцы в свои черные волосы. — Меня зовут Хиен. Второй курс. И твой новый надзиратель по несчастью, видимо. А тебя? — Рюджин, — прошептала та. — Рюджин, — повторила Хиен, словно пробуя имя на вкус. — Ладно. Запомни, от слез здесь сохнут только мозги, которые и без того немногочисленные. Ты не первая и не последняя. Мама у тебя, что ли, фея была? Этот вопрос, заданный так прямо и цинично, заставил Рюджин снова внутренне сжаться. Она кивнула. — Типично, — фыркнула Хиен. — У меня отец был геомант, камни лепил. А я вот — чистый разрыв материи. Родословные — это для архива и для снобов из Центральной башни. Здесь, на Севере, всем плевать, кем ты должен был быть. Здесь смотрят, кто ты есть. Она встала, потянулась, и Рюджин заметила, как на мгновение воздух вокруг пальцев Хиен задрожал и исказился, будто пространство там было тонким, как паутина, и готово было порваться. — А кто ты есть, кроме как плакса с неправильной магией? — спросила Хиен, подходя к своему столу и доставая кусок сушеного мяса. — Я не знаю, — честно призналась Рюджин. Пустота внутри, оставшаяся после всплеска силы, теперь заполнялась леденящим неверием и стыдом. — Я хотела, чтобы лист ожил. А он… исчез. — Пф, — Хиен откусила мясо. — Хотела. Наше «хочу» здесь не работает. Работает «есть». У тебя есть сила стирать. Не оживлять, не лелеять, а стирать. И первое, что тебе нужно стереть — это свои сопливые иллюзии. Они здесь убьют быстрее любой магии. Она бросила Рюджин такой же кусок мяса. Тот упал к ее ногам. — Ешь. Плакать энергозатратно. Потом застелешь свою кровать и перестанешь стоять как привидение. Завтра начнется самое интересное: попытки научить тебя не стирать случайно свою собственную голову. Рюджин медленно подняла «угощение». В глазах Хиен не было ни капли тепла или сочувствия, которые она так жаждала найти. Была лишь резкая, колючая практичность, граничащая с грубостью. Но в этой грубости, парадоксальным образом, не было зла. Была усталая правда. Здесь, в этой башне, не было места ее мечтам. Здесь было место только для факта. Факт был таков: она — ведьма. И ее соседка, ругающаяся на все, на чем свет стоит, — такая же. Она развернулась и начала молча расстилать на кровати простыни, выданные внизу. Движения были механическими. Мысли метались, цепляясь за обрывки прошлого: улыбку матери, зеленый свет в ее ладонях, обещание, что их магия — это дар. — Эй, Рюджин, — раздался голос Хиен, уже из-под одеяла. — Забей. Серьезно. Все мы здесь через это прошли. Ты либо сгниешь в своей жалости к себе, либо научишься плевать в лицо всем, включая свое прошлое. И свое отражение в зеркале. Выбирай. Рюджин не ответила. Она легла на жесткую кровать, уставившись в темный потолок. Внутри все еще выло от боли и несправедливости. Но где-то очень глубоко, под слоями шока и отчаяния, шевельнулось что-то новое. Не принятие. Еще нет. Но — вызов. Слова Хиен, грубые и неотесанные, как булыжники, построили перед ней первую, ещё хлипкую, стену против накатывающей пустоты. Она была ведьмой. В Северной башне. И ее соседка, похоже, не собиралась ее утешать. Она собиралась ее будить. Даже если для этого придется орать матом. Дверь в комнату с грохотом отлетела, впустив вихрь холодного воздуха с коридора и фигуру в растрепанных бардовых кудрях. — Хиен, ты где, дрянь этакая? — голос был хрипловатым от бега и явного возмущения. — Тебя на трех парах искали! Этикет для ведьм, трасология и ботаника! Старик Фариус пыхтит, как паровоз, клянется, что на экзамене тебя в порошок сотрет! Бэлл была полной противоположностью аскетичной Хиен. На ней был бесформенный, но явно дорогой свитер, сползавший с одного плеча, разноцветные гетры и сапоги на такой платформе, что Рюджин удивилась, как та вообще по лестницам башни передвигается. В ушах поблескивало с десяток сережек, а в руке она дымила самокруткой с подозрительно сладковатым запахом. Хиен, не вылезая из-под одеяла, только хмыкнула. —Этикет? Чтобы кланяться каждому встречному магическому пню? Трасология… Ну, следы я и так вижу. А ботаника… Бэлл, ну серьезно, отъебись и дай поспать. Я ведьма. У меня сон — святое. Это мой магический ритуал. Мы не феечки послушные, чтобы на все пары бегать. — Твой «магический ритуал» оставит тебя без аттестации, а потом без магической лицензии, — Бэлл швырнула на пол потухший окурок и заступила на него каблуком. — И ты будешь мыть полы в этой башне до скончания веков. А еще, — она прищурилась, — где моя курилка? Та, серебряная, с рунами? Ты забрала ее месяц назад, сказала «на минуточку», и как сквозь землю провалилась! — Ага, а ты мне тогда же обещала вернуть мой кристалл фокусировки, который «на минуточку» утащила для какого-то своего любовного зелья, — парировала Хиен, наконец высовывая из-под одеяла взъерошенную голову. — И где он? В желудке у какого-нибудь ослепленного от твоих чар недоучки-алхимика? Так что завались, 1:1. Бэлл махнула рукой, отмахиваясь от упрека, и тут ее взгляд упал на Рюджин, замершую у своей кровати с простыней в руках. Ее глаза, ярко-зеленые, как майский луг, блеснули неподдельным интересом. — О-о-о! А это кто у нас тут? Новенькая жертва нашей милейшей Хиен? — Бэлл грациозно, несмотря на платформы, переступила порог и сделала несколько шагов в сторону Рюджин, рассматривая ее с ног до головы. — Божечки, да на тебе лица нет. Уже успела её обрадовать, что ее «дар» на самом деле — инструмент для стирания всего сущего? Рюджин молчала, сжимая в пальцах грубую ткань. Она чувствовала себя экспонатом в музее курьезов. — Не пугай ее, дура, — проворчала Хиен, но вставать не собиралась. — Она и так сегодня полный комплект эмоций получила. — Я не пугаю, я знакомлюсь! — Бэлл широко улыбнулась, и ее лицо сразу стало невероятно живым и обаятельным. — Я — Беллатрикс, но все зовут Бэлл. Стихия — хаос, в широком смысле. Любимые предметы — те, которые можно прогулять. А это наша местная затворница и мизантроп, Хиен, специалист по безжалостной правде и несанкционированному сну. Рада тебя видеть, значит, не сбежала с утра пораньше, это хороший знак. Она протянула руку. Рюджин, после секундной заминки, осторожно пожала ее. Рука у Бэлл была теплой, а в ладони щекотнула маленькая, невидимая искра статического разряда. — Рюджин, — тихо представилась она. — Рюджин, — смакуя, повторила Бэлл. — Звучит… печально. Ничего, мы тут все с печальными именами. Хиен — это, между прочим, «смирение». Смешно, правда? — Она бросила взгляд на соседку, которая только фыркнула в ответ. — Ладно, новенькая, держи совет от старой, опытной ведьмы, — Бэлл подмигнула, хотя была, судя по всему, ненамного старше. — Первое: не верь всему, что говорит Хиен. Правда у нее, конечно, кристальная, но подана так, что хочется с этой башни шагнуть. Второе: плакать можно. Иногда даже нужно. В котельной, например, отличная акустика для трагических рыданий. И третье, самое главное: если тебе предлагают «чай для адаптации» от старшекурсниц — беги. Беги без оглядки. Последствия творческие, но для желудка катастрофические. — Не слушай ее, — раздался голос Хиен. — Она сама этот «чай» изобрела и пол-башни в прошлом семестре отравила. — Эксперимент был неудачным! — парировала Бэлл, ни капли не смущаясь. — Зато теперь мы знаем, что перья феникса в сочетании с мятой вызывают временную полиморфию и неконтролируемое пение гимнов. Было весело! Рюджин слушала этот абсурдный диалог, и странное дело — ледяной комок внутри начал понемногу таять. Не от тепла — его здесь не было, — а от самой нелепости происходящего. Это был не её мир, который освещала материнская улыбка и лепетания о светлом будущем. Это был мир, где ведьмы ссорились из-за курилок, прогуливали ботанику и травили друг друга экспериментальным чаем, одним словом «хаос». Мир грубый, колючий, пахнущий дымом и старой каменной пылью, но… живой. — Ладно, мне пора, — Бэлл вздохнула, снова доставая самокрутку. — Попробую умаслить старика Фариуса рассказами о твоей мигрени и магическом истощении. Но, Хиен, долг! Курилка! Или я расскажу всем, как ты в прошлом месяце на уроке по зельеварению случайно оживила учебник, и он за тобой ползал, умоляя объяснить теорему Пифагора. — Вали уже, или подпалю твою вертлявую задницу, — бросила Хиен, но в ее голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего привычную усталость, а не чистую агрессию. Бэлл на прощание еще раз подмигнула Рюджин и выпорхнула в коридор, оставив за собой шлейф сладковатого дыма и ощущение легкого безумия. Дверь захлопнулась. Тишина, еще более звенящая после визита Бэлл, снова заполнила комнату. — Вот, познакомилась, — сухо констатировала Хиен. — Наше местное бедствие в образе человека. Не обольщайся ее харизмой. За ней, как за метеором, хвост из проблем тянется длиной в целое крыло башни. Рюджин медленно села на свою, уже застеленную кровать. —Она… ваша подруга? Хиен замерла на секунду, потом громко хрустнула костяшками пальцев. —Скорее стихийное бедствие, с которым я научилась сосуществовать. Не заводи тут друзей, Рюджин. Это отвлекает. И может обернуться против тебя же. Но в её словах не было той убийственной окончательности, что звучала утром. Была усталость. Та самая, знакомая усталость, которая возникает, когда привыкаешь к чему-то неудобному, но неизбежному. Рюджин снова уставилась в потолок. Внутри больше не выло. Теперь там бушевал вихрь из обрывков фраз: «чай для адаптации», «оживленный учебник», «полиморфия и гимны», «магическое истощение», «стирать свою голову». Это был кошмар. Но кошмар настолько абсурдный, что его уже бояться было глупо. Его можно было только принять как данность. Как факт. Она была ведьмой. В Северной башне. Ее соседка была циником и мизантропом. А лучшая подруга соседки — ходячий хаос в сапогах на платформе. И завтра начнутся попытки научить ее управлять своей силой. Где-то в глубине, под всеми слоями шока, это шевелящееся чувство окрепло. Это не было принятием. Это был азарт. Тупая, иррациональная, отчаянная готовность увидеть, что же будет дальше в этом сумасшедшем доме. Если уж ее магия была силой стирания, то, может быть, для начала стоило стереть с себя этот налет жертвенности? Этот образ несчастной девочки с разбитыми иллюзиями? Она повернулась на бок, спиной к Хиен. —Хиен? —Что? —А что было в том чае, кроме перьев феникса и мяты? В темноте Рюджин услышала, как Хиен не то подавилась, не то фыркнула. —Боги, тебе думать больше не о чем? Спи, дурочка. Завтра тебе понадобятся все твои мозги, те немногие, что у тебя есть. Если, конечно, ты их случайно не сотрешь до утра. Но в её голосе, впервые за весь вечер, не было грубости. Была та самая, усталая, граничащая с чем-то почти товарищеским, практичность. И Рюджин, закрыв глаза, поняла, что заснет она не с мыслями о родном крае. А с мыслями о том, как выглядел тот оживший учебник. И где Бэлл сейчас умоляет старого Фариуса. И что, черт возьми, такое «трасология для ведьм». Стена против пустоты, сложенная из булыжников грубых слов, обросла первым причудливым, ядовито-цветущим плющом. И держалась. Утро в Северной башне не начиналось с солнечных лучей или пения птиц. Оно начиналось с ледяной, сырой темноты, которая постепенно разбавлялась тусклым серым светом, пробивавшимся сквозь узкое окно. Рюджин проснулась от этого безрадостного перехода от черного к свинцовому. Внутри не бушевал вихрь, лишь тихое, настороженное ожидание. Она встала, стараясь не шуметь. Кровать Хиен была скрыта плотными, потертыми балдахинами, но тишина за ними казалась неестественной, натянутой. Рюджин уже собралась на цыпочках выйти, когда услышала шепот. Низкий, раздраженный голос Хиен: — …просто уйди, Астер. Сейчас. Пока она не проснулась. — А что, стыдно? — ответил другой голос, женский, с хрипловатой, будто подернутой дымом, небрежностью. — Или ревнуешь к новенькой? Не бойся, я бледных испуганных мышек не трогаю. Рюджин замерла у двери, чувствуя себя идиоткой. Она не видела говорящую, но представляла ее: такая же угловатая и колючая, как Хиен, но с другим, более ленивым жаром. — Заткнись, — прошипела Хиен. — И одевайся. Ты всю простыню себе забрала. Послышался звук движения, шуршание ткани. Рюджин потянулась к ручке двери. — Куда собралась? — ледяной тон Хиен пронзил тишину. Балдахин отодвинулся. Хиен сидела на кровати, скупо укрытая одеялом. Ее черные волосы были растрепаны, а во взгляде горели угли невыспавшейся злобы. Рядом, спиной к Рюджин, сидела другая девушка — худая, с коротко стриженными пепельными волосами и четким контуром лопатки, выступавшим под бледной кожей. Астер. — Я… на завтрак, — выдавила Рюджин. — Глаза вытри сначала, — бросила Хиен, отворачиваясь. — И не глазей. Неприлично. Астер обернулась. Ее лицо оказалось удивительно молодым и одновременно уставшим — острый подбородок, насмешливый рот, серые глаза, которые смотрели на Рюджин без интереса, как на предмет мебели. Она спокойно натянула на себя темную рубашку. — Так это и есть наше потерянное дитя? — протянула она, застегивая пуговицы. — Мило. Надеюсь, у нее устойчивая психика. А то с твоим гостеприимством, Хиен, она до вечера не протянет. — Лучше мое, чем твое, — огрызнулась Хиен, спуская ноги с кровати и нащупывая сапоги. — Ты людей на завтрак не ешь только потому, что не встаешь до полудня. Астер усмехнулась, коротко и беззвучно. Она встала, и Рюджин увидела, что она почти такого же роста, как Хиен, но движется иначе — не резко, а плавно, с каким-то утомленным изяществом хищницы, которая уже сыта. — Мои привычки тебя волновать перестали, кажется, еще месяц назад, — заметила Астер, подбирая с пола ремень с массивной серебряной пряжкой. — Или я ошибаюсь? Может, хочешь обсудить это при новенькой? Хиен лишь скрипнула зубами. Воздух в комнате сгустился, стал вязким от непроговоренных обид и колючей, привычной вражды. Это не было похоже на отношения. Это было похоже на поле боя, где давно уже не было победителей, только затаившаяся усталость от самих военных действий. Рюджин почувствовала, как тот самый азарт, зародившийся вчера, дал легкий толчок. Она не стала опускать глаза. — Меня зовут Рюджин, — сказала она четко. Астер остановилась и медленно перевела на нее взгляд. На ее губах дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Она взглянула на Хиен. — Проследи, чтобы она не мешалась под ногами на алхимии. Старик Фариус сегодня будет травить про летучие дистилляты, один неверный вздох — и от тебя останется мокрое пятно с душком. — Как будто я сама не знаю, — проворчала Хиен, наконец обуваясь. — Вали уже. Мне с ней ещё на занятия тащиться. Астер кивнула, больше из вежливости, чем что-либо еще. Она направилась к двери, но на пороге обернулась. Ее взгляд скользнул по Хиен, быстрый и нечитаемый. — И да, Хиен… Не кури в комнате. Здесь уже пахнет, как в драконьей пасти. — Сама знаю, иди куда шла, — сухо ответила Хиен. Дверь закрылась за Астер. Тишина, на этот раз гнетущая и плотная, упала в комнату. Хиен стояла посреди комнаты, сжав кулаки, потом резко выдохнула и потянулась к тумбочке, вытаскивая из нее пачку смятой бумаги и кисет. — Ты что, не завтракаешь? — осторожно спросила Рюджин. — Сначала это, — Хиен ловко свернула самокрутку, прикурила от щелчка пальцев. Сладковато-горький дым разъел напряжение в воздухе. Она затянулась, запрокинув голову, и выпустила дым копотью на потолок. — Чтобы не придушить кого-нибудь по дороге. Рюджин молча наблюдала. Было что-то гипнотизирующее в ее движениях — резких, но точных, в том, как она справлялась с яростью, превращая ее в ритуал. Это не было похоже на вчерашнюю ядовитую агрессию. Это была усталая, будничная ярость, привычная, как утренняя зарядка. — Она, Астер, твоя… — Рюджин не знала, как закончить. Хиен фыркнула, снова затягиваясь. —Ничего она мне не «моя». Просто девушка. Вернее, не девушка даже. Просто Астер. Но в её голосе, когда она говорила, была та самая убийственная окончательность, которая, впрочем, резала слух фальшью. Как будто она убеждала в этом не Рюджин, а себя. — А почему вы ругаетесь? — спросила Рюджин, удивляясь собственной настойчивости. Хиен посмотрела на нее через дым. Ее глаза были узкими щелочками. —Потому что так проще. Потому что если не ругаться, придется говорить о другом. А о другом нам говорить нечего. Мы с разных планет, Рюджин. Она — пепел, я — лед. Вместе мы только создаем грязь. Все ясно? Рюджин кивнула, хотя ничего не было ясно. Но ей открылась новая грань этого «грубого, колючего» мира. Здесь не только не заводили друзей, здесь еще и цеплялись за тех, кого нельзя было терпеть, потому что альтернативой было пустое, беззвучное одиночество, куда более страшное. Хиен докурила, растоптала окурок о каменный пол и резко встряхнула головой, словно отряхиваясь от мыслей. —Ладно. Идем. И запомни, — она ткнула пальцем в сторону Рюджин, — то, что ты тут увидела, никого не касается. Мы с Астер — ничто. Ты ничего не видела и никого здесь не было. Поняла? «Ничто». Слово повисло в воздухе, тяжелое и горькое, как табачный пепел. — Поняла, — тихо сказала Рюджин. Хиен накинула плащ, еще раз окинула взглядом комнату — беспорядок, смятую вторую подушку, пепел на полу — и резко дернула дверь на себя. —Тогда пошли. Впереди у нас долгий день попыток не дать тебе случайно стереть с лица земли что-нибудь ценное. Например, моё терпение. Она вышла в коридор, не оглядываясь. Рюджин последовала за ней, и дверь захлопнулась, закрывая за собой маленькую, дымную вселенную боли, которая предпочитала называть себя «ничем». Но в этом «ничем» было больше жизни, больше правды и больше осколков настоящих чувств, чем во всех ее прошлых «всё» с их зелеными ладонями и нарисованными улыбками. Северная башня принимала ее в свое лоно, показывая свои язвы и шрамы. И, странное дело, от этого ледяной ком внутри растаял окончательно. Его место заняло холодное, ясное любопытство. Она была готова. Готова к алхимии, к Инспектору, к попыткам не стереть что-то с лица земли. И готова смотреть, наблюдать, впитывать этот безумный, хаотично живой мир, где даже пепел и лед, смешиваясь, давали горькую, но настоящую искру. Аудитория зельеварения пахла пылью, сушеными грибами и тихой угрозой. Рюджин старалась держаться в тени Хиен, которая, казалось, излучала невидимый щит из колючего сарказма. И щит этот немедленно подвергся атаке. — О, смотрите-ка, кто у нас сегодня не выспался и особенно ядовит! — раздался звонкий, насмешливый голос. Из-за высокого стола, заваленного ретортами, появилась девушка. Бэлл. Ее бардовые волосы были собраны в два небрежных пучка, из которых выбивались пряди, будто искры. Глаза, цвета весенней листвы, светились озорством. На ней был передник, испачканный загадочными пятнами всех цветов радуги. — Заткнись, Бэлл, — буркнула Хиен, но уголок ее рта дрогнул. — Твои шутки сегодня ещё более несвежие, чем ингредиенты в этой лаборатории. — Это не шутки, это констатация фактов, — парировала Бэлл, подбоченясь. — У тебя на лице написано: «Тронь меня неосторожно — и я взорву пол-академии». Опять с Астер? Хиен лишь цокнула, но Бэлл, похоже, получила нужный ответ. Она хихикнула. — Ладно, не буду тебе бередить душевные раны. Зато у меня для тебя есть лекарство от скуки. Помнишь того зануду-препода, что читает лекции по истории магических законов? — Того, что заставляет засыпать даже каменных горгулий? — уточнила Хиен, и в ее глазах мелькнул интерес. — Того самого! Так вот, я вчера ночью наложила на его конспект хитрое заклятие. Теперь, как только он попытается его открыть, страницы начнут… ммм… транслировать весьма выразительные народные частушки про ректора. В рифму и с приплясом. Хиен замерла на секунду, а затем залилась низким, раскатистым смехом. Это был искренний, почти беззлобный звук, который преобразил ее резкие черты. Рюджин смотрела, завороженная. Казалось, на мгновение вся тяжесть с плеч Хиен слетела. — Бэлл, ты гениальное, беспринципное чудовище, — выдохнула Хиен, вытирая слезу. — Обязательно надо будет подсмотреть. Хотя бы на последней паре. — Договорились! — Бэлл лукаво подмигнула. — А теперь бегу, у меня там тигель вот-вот восстанет против меня и сбежит. Удачи с новичком! Она бросила взгляд на Рюджин, скорее любопытный, чем оценивающий, и скрылась за стеллажами. Хиен, все еще посмеиваясь, обернулась к Рюджин, и смех на ее лице постепенно угас, сменившись привычной отстраненностью. — В общем, сиди тут, не трогай ничего цветного и вонючего. Лабораторную работу за тебя я делать не буду. Увильнешь — объясняйся сама. И, не дожидаясь ответа, она направилась к своему месту, бросив Рюджин на произвол судьбы посреди незнакомого класса. Рюджин огляделась. За одним из дальних столов сидели трое. Две девушки и парень. Одна, с волосами цвета воронова крыла и бледным, как фарфор, лицом, Карина, что-то нашептывала пузырьку с фиолетовой жидкостью. Вторая, Винтер, с серебряными прядями в черных волосах, с холодным интересом разглядывала Рюджин. А между ними сидел парень. Тэхен. Высокий, широкоплечий, темные волосы. Он не шутил и не улыбался — просто смотрел на Рюджин спокойным, изучающим взглядом. — Садись, — сказал он негромко. — Там, за столом Хиен, тебе не помогут. А здесь, по крайней мере, никто не бросит учебником. Рюджин кивнула и подошла, занимая свободный стул. — Спасибо, — сказала она тихо. — Я Тэхен. Это Карина и Винтер. А ты, наверное, Рюджин, — он произнес ее имя без лишних эмоций, просто констатируя факт. — Слышали о тебе. Не переживай насчет проверки. Здесь у каждого своя история, и никого не волнует, откуда ты пришла. Рюджин посмотрела на него. В его словах не было ни насмешки, ни жалости — только спокойное, ровное отношение. — Я поняла, — ответила она. Тэхен кивнул и вернулся к своим записям. Карина мельком взглянула на Рюджин, потом толкнула локтем Винтер, но та лишь покачала головой, призывая не отвлекаться. С другого конца аудитории прилетел учебник — Хиен, не глядя, отправила его обратно на стол, где он со стуком приземлился перед Тэхеном. Тот даже не вздрогнул. Поднял книгу, положил перед собой и продолжил работать. — Она всегда так? — тихо спросила Рюджин. — Хиен? — Тэхен пожал плечами. — У нее свои методы общения. Если не лезть, не тронет. Тебе, кстати, повезло — обычно она новеньких сживает за неделю. А с тобой, смотрю, даже разговаривает. — Это значит повезло? — переспросила Рюджин. — Здесь — да, — ответил Тэхен, и в его голосе не было иронии. --- Рюджин влилась в их компанию постепенно, без лишней суеты. Оказалось, что сидеть с Тэхеном, Кариной и Винтер — это совсем не то, что быть одной. Карина, несмотря на внешнюю отстраненность, оказалась внимательной и даже заботливой — однажды, когда Рюджин замешкалась с ингредиентами, молча подвинула ей нужную склянку. Винтер редко говорила, но ее присутствие не было тягостным — скорее спокойным, надежным. А Тэхен… Тэхен просто был рядом. Не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но всегда оказывался поблизости, когда нужно было объяснить, как работает тот или иной механизм в лаборатории, или подсказать, какой преподаватель ставит оценки строже всех. Они ходили вместе на лекции — Тэхен всегда занимал место у окна, а Карина и Винтер садились рядом, и Рюджин оказывалась в их кругу естественно, без лишних слов. Иногда они оставались в библиотеке после пар — Винтер читала, Карина рисовала на полях конспектов, а Тэхен молча разбирал свои записи. Рюджин садилась рядом и тоже работала. В этой тишине было что-то успокаивающее — чувство принадлежности к чему-то, что не требовало от нее быть кем-то другим. Именно от них Рюджин узнала, что ближайшая пара по «Основам межвидовой магии» будет совместной — с первокурсниками из соседнего крыла, феями. --- Пара проходила в Оранжерее — огромном стеклянном павильоне, где магия растений переплеталась с магией памяти. Воздух был густым и сладким от аромата экзотических цветов. Феи уже были там — их можно было узнать по мягкому, приглушенному свечению, которое они излучали, сами того не замечая. Среди них был Чонгук. Высокий, с каштановыми волосами и внимательными глазами цвета весенней хвои. Он стоял чуть в стороне от основной группы, перелистывая конспект. Заметив вошедших ведьм, поднял голову. Их взгляды встретились с Тэхеном на секунду. Ни насмешки, ни вызова. Чонгук коротко кивнул — Тэхен ответил тем же. Простое приветствие двух людей, которые знают друг друга достаточно, чтобы не тратить слова на пустые формальности. Рюджин заметила этот обмен и удивилась его спокойствию. В мире, где Светлая и Северная башни редко пересекались без напряжения, этот жест показался ей… взрослым. Преподаватель, древняя дриада, начала лекцию о симбиозе грибниц и снов. Голос ее был тихим, но каждое слово падало в тишину с неожиданной тяжестью. Рюджин слушала внимательно, делала пометки. Иногда ловила на себе взгляд Чонгука — но он тут же отводил глаза, возвращаясь к своим записям. Когда началась практическая часть — работа с «Цветком-воспоминанием», — Рюджин сосредоточилась на задании. Нужно было вдохнуть в бутон каплю своего самого яркого чувства. Она задумалась на секунду, потом закрыла глаза и представила дом. Не момент расставания — нет. Тот вечер, когда они с мамой сажали дуб у бабушки. Тепло земли в ладонях. Смех отца, копавшего яму. Миюки, которая сидела рядом и болтала ногами. Когда она открыла глаза, цветок медленно, неуверенно раскрыл лепестки. Не так ярко, как у фей, но — раскрыл. — Неплохо для начала, — сказала Винтер, и в ее голосе прозвучало одобрение. С другой стороны аудитории у одного из фей цветок вспыхнул слишком ярко и тут же осыпался лепестками. Кто-то хихикнул, преподаватель покачала головой. Чонгук, сидевший рядом, что-то тихо сказал своему соседу, и тот кивнул, успокаиваясь. Тэхен выполнил задание быстро и без лишнего шума. Его цветок раскрылся ровно, спокойно, без излишней яркости. Карина поддела его локтем, что-то шепнув, но он лишь покачал головой, не реагируя. Когда пара закончилась и они вышли в коридор, Рюджин заметила, как Чонгук, выходя из оранжереи, на мгновение задержался у двери. Тэхен шел впереди, и их взгляды снова встретились. — Хорошо поработали, — сказал Чонгук, и в его голосе не было ни снисхождения, ни вызова. Просто спокойная констатация. — И вы, — ответил Тэхен. Они разошлись в разные стороны. — Он действительно хороший, — сказала она негромко. — Да, — ответил Тэхен. — Поэтому с ним и не ссорятся. Они прошли еще несколько шагов в тишине, и Рюджин поймала себя на мысли, что впервые с момента приезда в Амбральский университет не чувствует себя чужой. Не потому, что кто-то приложил для этого усилия. А потому, что здесь, в Северной башне, оказалось возможным просто быть. Без фальши, без попыток казаться кем-то другим. Тэхен толкнул дверь в башню, пропуская ее вперед. — Сегодня был хороший день, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — Да, — ответила Рюджин. — Хороший. Они поднялись по лестнице, и холодный воздух больше не казался ей чужим. Он был просто воздухом. Таким же, как дома. Только другим. Но она могла дышать им. И это было главное.