Няня для мафии

Следующее утро в особняке выдалось на удивление тихим и солнечным. Лучи мягкого осеннего солнца пробивались сквозь высокие окна гостиной, заставляя пылинки танцевать в воздухе и рисуя золотые квадраты на мраморном полу. В доме пахло корицей и свежесваренным кофе — Чанбин, как всегда, колдовал на кухне, создавая уют из самых простых вещей. Хенджин проснулся в гостевой спальне. Да, теперь, когда они с Минхо официально стали парой, альфа настоял, чтобы у омеги была «своя» комната в этом доме — на случай, если он захочет остаться не из-за дождя, а просто потому, что захочет. Хенджин тогда смущенно улыбнулся и кивнул, не в силах вымолвить ни слова от переполнявшего его счастья. Комната, кстати, уже не казалась ему чужой. На тумбочке стояла ваза с розами из сада — Минхо срезал их вчера, после их разговора на скамейке. Омега потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы после вчерашних объятий и волнений. Он посмотрел на свое отражение в зеркале напротив кровати: волосы растрепаны, на губах — глупая, но искренняя улыбка, а в глазах — то самое сияние, о котором говорил Феликс. Он быстро привел себя в порядок, надел светлые домашние брюки и мягкий свитер крупной вязки кремового цвета — тот самый, который Минсы назвал «смешным, но мягким», потому что знал, что мальчику нравится его трогать. Спустившись вниз, он застал идиллическую картину: Минхо сидел за кухонным столом с чашкой кофе и читал что-то в планшете, а Минсы, сонный и взлохмаченный, клевал носом над тарелкой с рисовой кашей. Увидев Хенджина, мальчик встрепенулся, сонливость как рукой сняло. Он быстро написал в своем неизменном блокноте и показал омеге: «Ты не уехал! Ты тут спал?» — Доброе утро, мой хороший, — Хенджин наклонился и поцеловал мальчика в макушку, чувствуя, как от его волос пахнет детским шампунем и чем-то родным. — Да, папа Минхо разрешил мне остаться. Ты не против? Минсы энергично замотал головой и написал: «Я рад. Очень». Потом он перевел взгляд на отца, который отложил планшет и с теплой улыбкой наблюдал за ними. Альфа выглядел расслабленным и каким-то… умиротворенным. Без привычного костюма, в простой черной футболке, он казался ближе, доступнее. Не главой мафии, а просто мужчиной, который любит своего сына и своего… парня. — Доброе утро, — голос Минхо прозвучал низко, с хрипотцой, и от этого звука у Хенджина по спине побежали мурашки. — Как спалось? — Лучше всех, — честно ответил омега, присаживаясь рядом и принимая от Чанбина чашку с ароматным чаем. — Здесь так спокойно. — Я рад, — альфа потянулся и легко, почти невесомо коснулся пальцами тыльной стороны ладони Хенджина, лежащей на столе. Жест был мимолетным, но таким интимным, что омега покраснел, а Минсы, заметив это, хитро прищурился и сделал вид, что очень занят своей кашей. Чанбин, ставивший на стол тарелку с тостами, едва заметно хмыкнул, но в его глазах плясали одобрительные искорки. Дом, наконец, начал оживать. После завтрака они втроем поднялись в комнату «Комета». День обещал быть длинным и ленивым, и Хенджин предложил то, от чего у Минсы загорелись глаза. — Минсы, а давай построим настоящий космический корабль? — спросил омега, указывая на гору пустых картонных коробок, которые Чанбин предусмотрительно не выбрасывал, а складывал в углу детской. — Большой, в который можно будет залезть. Мальчик закивал с такой скоростью, что его темные волосы запрыгали во все стороны. Он схватил блокнот и написал: «ДА! РАКЕТУ! ЧТОБЫ ЛЕТЕТЬ НА МАРС!» — На Марс? — Минхо, стоявший в дверях, усмехнулся. Он планировал поработать в кабинете, но, увидев энтузиазм сына, понял, что никакие отчеты не стоят этого момента. — Я, пожалуй, останусь. А то вы тут без главного инженера Вселенную взорвете. Следующие несколько часов комната «Комета» превратилась в филиал конструкторского бюро. Минхо, закатав рукава футболки, ловко орудовал канцелярским ножом, вырезая иллюминаторы в коробках. Его движения были точными и уверенными — сказывались годы тренировок, хоть и не в вырезании картона. Хенджин, сидя на полу с клеем-пистолетом, скреплял детали, а Минсы выступал в роли главного проектировщика и диктатора одновременно. Он носился между ними с блокнотом, раздавая указания: «Крылья нужны больше!», «Это не та коробка, она кривая!», «Пап, ты неправильно режешь, там должен быть круг, а у тебя квадрат!». — Слушай, начальник, — Минхо сделал строгое лицо, но глаза его смеялись, — ты уверен, что на Марсе пригодятся крылья? Там же нет воздуха. Минсы на секунду задумался, потом написал: «Тогда это будут солнечные батареи». И добавил в углу листочка смайлик. Хенджин рассмеялся в голос. Его смех, звонкий и чистый, разнесся по комнате, и Минхо поймал себя на мысли, что готов слушать его вечно. Альфа отложил нож и посмотрел на омегу. Тот сидел на ковре, весь перепачканный клеем, с картонной стружкой в волосах, но при этом выглядел абсолютно счастливым. Минхо перевел взгляд на сына. Минсы сосредоточенно приклеивал кусочек фольги на «приборную панель», высунув кончик языка от усердия. В этот момент альфа почувствовал, как внутри что-то окончательно сломалось и одновременно встало на место. Это и есть счастье, подумал он. Не деньги, не власть, а вот это: картонные коробки, смех и два самых дорогих человека рядом. Наконец, спустя три часа, корабль был готов. Он занимал половину комнаты и представлял собой величественное (по мнению Минсы) и слегка кособокое (по мнению Минхо) сооружение с иллюминаторами из прозрачной пленки, крыльями-батареями и пультом управления, разрисованным фломастерами. Мальчик немедленно забрался внутрь и поманил остальных. — Нам туда не влезть, малыш, — улыбнулся Минхо, присаживаясь на корточки рядом с входом в «ракету». Минсы написал в блокноте и показал им: «Влезете. Вы маленькие в моем сердце». И прижал ладошку к груди. У Хенджина защипало в глазах. Он опустился на колени рядом с Минхо и заглянул внутрь корабля. Минсы сидел в окружении мягких игрушек-динозавров (экипажа) и смотрел на них своими большими карими глазами. В них было столько доверия и любви, что у омеги перехватило дыхание. — Минсы, — тихо позвал Хенджин. — Ты самый лучший капитан, которого я знаю. Мальчик улыбнулся. А потом случилось чудо. Его губы дрогнули, он набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в воду, и из его рта вырвался тихий, едва слышный, сиплый от долгого молчания звук: — …Па. В комнате повисла звенящая тишина. Хенджин замер, боясь пошевелиться. Ему показалось, что он ослышался. Минхо побледнел, а потом краска начала заливать его лицо. Он смотрел на сына, широко раскрыв глаза, не веря своим ушам. Минсы, увидев реакцию отца, испугался. Он тут же сжался, обхватил себя руками и зажмурился, словно ожидая наказания за то, что нарушил тишину. Но Минхо не наказывал. Он медленно, словно к хрупкому сокровищу, протянул руки внутрь картонного корабля и осторожно вытащил сына наружу. Он прижал мальчика к груди, уткнулся носом в его макушку и прошептал срывающимся голосом: — Скажи еще раз, Минсы. Пожалуйста. Скажи «папа». Мальчик открыл глаза. Он увидел, что отец не злится. Что по его щекам текут слезы. Что Хенджин, стоящий рядом, тоже плачет, но улыбается и кивает ему, шепча: «Давай, малыш, ты сможешь». И тогда Минсы, все еще дрожа, но уже смелее, снова набрал воздух и произнес чуть громче, но все еще тихо и хрипло: — Па-па… и… па-па Хен-джин. Он сказал это. Он назвал их обоих папами. Минхо всхлипнул и сжал сына в объятиях так крепко, что мальчик пискнул. А потом альфа одной рукой притянул к себе Хенджина, и они втроем замерли посреди комнаты, у картонного космического корабля, под россыпью нарисованных на стенах звезд. — Мы здесь, — прошептал Хенджин, целуя Минсы в щеку. — Мы оба здесь. И никуда не уйдем. Слышишь? Ты можешь говорить, когда захочешь. Мы всегда будем слушать. Минсы кивнул и улыбнулся — широко, счастливо, показывая щербинку между передними зубами. Он прижался к обоим и затих, наслаждаясь теплом. Его речь вернулась. Медленно, робко, но вернулась. Психологический барьер, который он выстроил вокруг себя, дал первую, самую важную трещину. Остаток дня прошел в каком-то нереальном, волшебном тумане. Минсы больше не писал в блокноте. Он пытался говорить — медленно, подбирая слова, иногда заикаясь и замолкая на полуслове, но он говорил. «Пить». «Есть». «Туда». «Еще». Минхо и Хенджин ловили каждое слово, как величайшую драгоценность. Они играли с кораблем, потом обедали, потом читали книгу про динозавров, и на этот раз Минсы сам называл их имена вслух: «Ти-ла-нозавр. Ве-ло-ци-лап-тор». Альфа смотрел на сына, и в его глазах Хенджин видел столько любви, что у него самого сердце заходилось в груди. Вечером, когда начало темнеть, Минсы, утомленный событиями дня, уснул прямо в своей кровати-ракете, не выпуская из рук плюшевого велоцираптора. Хенджин поправил одеяло, поцеловал мальчика в лоб и прошептал: «Сладких снов, наш капитан». Он вышел в коридор, где его ждал Минхо. Альфа прислонился к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на омегу тем самым взглядом — теплым, глубоким, от которого у Хенджина подкашивались ноги. — Мне пора домой, — тихо сказал Хенджин, поправляя свитер. — Завтра рано приеду. Минхо кивнул, но ничего не ответил. Он просто подошел, обнял омегу за талию, притянул к себе и поцеловал — медленно, чувственно, словно ставя точку в этом невероятном дне. От его губ пахло кофе и чем-то терпким, родным. — Спасибо тебе, — прошептал альфа, оторвавшись от губ Хенджина и уткнувшись лбом в его лоб. — За сегодня. За него. За то, что ты есть. — Это все он, — Хенджин погладил его по щеке. — Твой сын — невероятный. Он просто ждал, когда будет готов. — Наш сын, — поправил Минхо, и от этих слов у омеги снова защипало в глазах. — Он назвал тебя папой. А он слов на ветер не бросает. Хенджин сглотнул ком в горле и кивнул. Они еще немного постояли в коридоре, обнявшись, слушая тишину спящего дома. Потом омега нехотя отстранился и начал спускаться по лестнице. У дверей его, как всегда, ждал Чанбин, чтобы отвезти домой. Когда внедорожник скрылся за воротами, Минхо поднялся в комнату сына. Он сел на край кровати и долго смотрел на спящего мальчика. Минсы во сне улыбался, причмокивая губами. Альфа осторожно поправил плюшевого динозавра и прошептал в тишину комнаты: — Ты снова заговорил. Прости, что меня не было рядом, когда ты замолчал. Я больше никогда не оставлю тебя. И его… я его тоже не оставлю. Он посидел так еще немного, а потом ушел в свою спальню. Но сон не шел. Минхо лежал на спине, уставившись в потолок, и в голове у него роились мысли. Мысли о Хенджине. О том, как быстро и сильно он впустил его в свою жизнь. О том, что он, Минхо, глава мафии, человек, который привык все контролировать, вдруг потерял контроль над собственным сердцем. И это пугало его до чертиков.