Няня для мафии

Будильник зазвенел в половине пятого утра, разрезая тишину маленькой съёмной квартиры резкой, противной трелью. Хенджин, который и так почти не спал, ворочаясь с боку на бок в предвкушении решительного шага, мгновенно распахнул глаза и выключил звонок. За окном было ещё темно — глубокая, вязкая предрассветная синева только начинала сменяться едва уловимым серым отливом на горизонте. Город спал, укутанный в промозглую осеннюю мглу, но омега уже был на ногах, полный нервной, звенящей энергии. Он включил торшер у кровати, и комната озарилась мягким жёлтым светом. Хенджин босиком прошлёпал в ванную, умылся ледяной водой, чтобы окончательно прогнать остатки сна, и внимательно посмотрел на своё отражение в зеркале. Тёмно-синие глаза смотрели серьёзно и немного испуганно, но в их глубине горел огонёк решимости. Под глазами залегли лёгкие тени — сказались три тревожных дня, — но в целом он выглядел хорошо. Даже как-то по-новому собранно и твёрдо. — Сегодня всё решится, Хван Хенджин, — прошептал он своему отражению, заправляя за ухо выбившуюся прядь отросшего блонда. — Ты больше не будешь ждать у моря погоды. Ты пойдёшь и возьмёшь своё. Или хотя бы попытаешься. Он быстро оделся, выбирая наряд с особой тщательностью. Остановился на тёмно-синих джинсах, которые выгодно подчёркивали его стройные ноги, и мягком кашемировом свитере нежного лавандового цвета — этот оттенок, как говорил Феликс, делал его глаза ещё более глубокими и выразительными. Волосы он собрал в аккуратный низкий хвост, перехватив их тонкой чёрной резинкой, и выпустил несколько коротких прядей у лица, чтобы образ не казался слишком строгим. Покрутившись перед зеркалом, он остался доволен. Выглядел он достойно — не вызывающе, но и не как проситель. Как человек, который пришёл говорить на равных. В рюкзак он положил только самое необходимое: телефон, кошелёк, ключи от квартиры и небольшую коробочку с имбирным печеньем, которое он испёк вчера вечером, чтобы хоть чем-то занять руки и мысли. Печенье получилось неровным, но очень ароматным — он добавил туда корицу и немного мускатного ореха. Вдруг Минсы захочет попробовать? Или сам Минхо… Хенджин тут же одёрнул себя. Сначала — разговор. Всё остальное — потом. Он вызвал такси через приложение, и машина пришла на удивление быстро. Водитель, сонный мужчина в вязаной шапке, молча кивнул и тронулся с места. Хенджин сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как за окном проносятся пустые улицы, редкие фонари, закрытые витрины магазинов. Город медленно просыпался, но для омеги время будто застыло. Сердце колотилось где-то у горла, а ладони, несмотря на утренний холод, стали влажными. «Что я ему скажу? — думал он, кусая губу. — Просто: „Привет, давай поговорим“? Или сразу начну с того, что он идиот, раз бегает от меня? Нет, так нельзя. Он же альфа, он гордый. Нужно мягче. Нужно показать, что я не боюсь его мира, но и не позволю с собой так обращаться. Я люблю его. И он должен это услышать. Даже если он опять попытается оттолкнуть». Машина свернула с трассы на знакомую дорогу, ведущую в элитный пригород. Хенджин почувствовал, как внутри всё сжимается от волнения. Когда за деревьями показались высокие кованые ворота особняка, небо уже окрасилось в нежные розово-золотистые тона. Рассвет наступал, обещая новый день и, возможно, новую главу в его жизни. Такси остановилось у ворот. Хенджин расплатился, вышел из машины и поёжился от утренней прохлады. Он подошёл к калитке, нажал кнопку вызова на домофоне. Через несколько секунд из динамика раздался удивлённый голос Чанбина: — Господин Хван? Вы… рано. Что-то случилось? — Доброе утро, Чанбин, — голос Хенджина прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Всё в порядке. Я… мне нужно увидеть господина Ли. Срочно. Я знаю, что ещё не моё рабочее время, но это важно. В динамике повисла пауза. Хенджин представил, как дворецкий хмурится, оценивая ситуацию. Потом раздался щелчок — замок калитки открылся. — Проходите, — сказал Чанбин. — Господин Ли ещё не уехал. Он в гараже, прогревает машину. — Спасибо! — выдохнул омега и почти бегом бросился по гравийной дорожке, огибая особняк. Он знал, где находится гараж — просторная пристройка с отдельным выездом. Когда он завернул за угол, то увидел, как из ворот гаража медленно выезжает знакомый чёрный внедорожник. За рулём сидел Минхо. Альфа был в строгом тёмно-сером пальто, его волосы были идеально зачёсаны назад, а на лице застыло привычное холодно-отстранённое выражение. Маска, которую он носил для внешнего мира. Сердце Хенджина пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой. Он рванул вперёд и, не думая о последствиях, вышел прямо на дорогу перед капотом медленно движущейся машины. Минхо резко нажал на тормоз. Внедорожник замер, качнувшись. Через лобовое стекло омега увидел, как расширились глаза альфы — от удивления, испуга, а потом и от узнавания. Хенджин стоял, раскинув руки в стороны, словно живое препятствие, и смотрел прямо в эти карие глаза, в которых сейчас читалась целая буря эмоций. Минхо заглушил двигатель. Медленно, словно не веря в происходящее, он открыл дверцу и вышел из машины. Его лицо снова стало бесстрастным, но Хенджин видел, как дрогнули уголки его губ, как напряглись плечи. — Хенджин? — голос альфы прозвучал глухо. — Что ты делаешь? Ты с ума сошёл? Я ведь мог тебя задеть. — Но не задел же, — ответил омега, опуская руки, но не делая ни шага назад. Он стоял на своём, и его голос, вопреки внутренней дрожи, звучал твёрдо. — Ты бы не задел. Ты слишком хорошо водишь. Минхо нахмурился, захлопнул дверцу машины и сделал шаг к Хенджину. В утреннем полумраке его фигура казалась ещё более высокой и внушительной. — Зачем ты приехал? — спросил он, и в его голосе Хенджин уловил не раздражение, а… усталость. Глубокую, затаённую усталость. — Ещё нет и семи. Минсы спит. Твой рабочий день начинается в восемь. — Я приехал не как няня, — тихо, но чётко произнёс Хенджин, делая шаг навстречу. Он поднял голову, чтобы смотреть альфе прямо в глаза, и в его тёмно-синих омутах горел вызов. — Я приехал как Хван Хенджин. Твой парень. Помнишь? Ты предложил мне это три дня назад. Или ты забыл? Минхо вздрогнул, словно от пощёчины. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в сторону, на мокрые от росы розовые кусты. Его челюсти сжались, на скулах заходили желваки. — Я ничего не забыл, — глухо ответил он. — Тогда почему ты бегаешь от меня? — голос Хенджина дрогнул, и он ненавидел себя за эту слабость, но продолжал. — Три дня, Минхо. Три дня я прихожу в этот дом, провожу время с Минсы, жду тебя, а ты… тебя нет. Ты уезжаешь ни свет ни заря, возвращаешься, когда я уже сплю. Чанбин говорит, что ты занят. Но я же чувствую, Минхо. Я чувствую, что ты избегаешь меня. Специально. Почему? Что я сделал? Альфа молчал. Он стоял, опустив голову, и его плечи, обычно расправленные и гордые, сейчас казались поникшими. Хенджин видел, как тяжело он дышит, как сжимаются и разжимаются его кулаки в карманах пальто. — Давай поговорим, — мягче произнёс омега, делая ещё один шаг и осторожно касаясь пальцами его рукава. — Не здесь. Давай… пойдём в сад. На нашу скамейку. Помнишь, под розами? Там, где ты спросил меня, буду ли я твоим. Минхо медленно поднял голову и посмотрел на Хенджина. В его карих глазах плескалась такая мука, такая внутренняя борьба, что у омеги защемило сердце. Он увидел в этом взгляде всё: и страх, и тоску, и нежность, и отчаянное желание поверить. — Хорошо, — сдался альфа, и его голос прозвучал так тихо, словно он признавал своё поражение. — Пойдём. Они молча пошли по дорожке, огибающей особняк, туда, где за живой изгородью из вечнозелёного кустарника прятался розарий. Утренний сад был тих и прекрасен. Лёгкий туман стелился над землёй, первые лучи солнца золотили мокрые лепестки роз, и где-то в ветвях старого дуба робко пробовала голос ранняя птаха. Хенджин поёжился — его лавандовый свитер был слишком тонким для такой прохлады. Минхо, заметив это, молча снял своё пальто и накинул омеге на плечи. Тяжёлая, тёплая ткань, пропитанная его терпким, древесным запахом, окутала Хенджина, словно объятия. Омега благодарно кивнул, но ничего не сказал. Они сели на ту самую кованую скамейку под старым дубом, где всего несколько дней назад всё было так просто и ясно. Между ними повисло тяжёлое молчание. Минхо сидел, уперев локти в колени и опустив голову, сцепив пальцы в замок. Хенджин сидел рядом, повернувшись к нему всем телом, и ждал. Первым заговорил Минхо. Его голос был глухим, лишённым привычной стали. — Я не должен был… так торопиться, — начал он, не поднимая глаз. — Тот день, когда Минсы заговорил… это было чудо. Настоящее чудо, которое подарил нам ты. И я… я потерял голову. Я сказал тебе то, что чувствовал, не подумав о последствиях. Я предложил тебе быть моим парнем, зная, кто я такой. А потом, когда эмоции схлынули, я понял, что натворил. — Что ты натворил? — тихо переспросил Хенджин. — Ты предложил мне быть вместе. Разве это преступление? — Это безответственно, — резко ответил альфа, и в его голосе послышалась горечь. — Я втянул тебя в это, даже не дав тебе шанса по-настоящему понять, во что ты ввязываешься. Ты видел мой дом, ты видел мою охрану, ты слышал обрывки разговоров. Ты знаешь, кто я, Хенджин. Он наконец поднял голову и посмотрел на омегу в упор. Его взгляд был тяжёлым, испытующим. — Ты ведь знаешь, — произнёс он не вопрос, а утверждение. — Ты слышал тогда, в коридоре. Мой разговор с Чанбином о поставщиках, о конкурентах, о «разобраться». Я видел твоё лицо, когда ты спускался по лестнице. Ты всё знаешь. Хенджин не стал отпираться. Он медленно кивнул, чувствуя, как сердце сжимается от страха — не перед Минхо, а перед тем, что тот сейчас скажет. — Да, — признался он. — Я слышал. И я знаю. Ты не владелец IT-компании. Ты… глава мафиозного клана. Минхо горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Глава мафии, — повторил он, словно пробуя эти слова на вкус. — Звучит как приговор, да? Я такой, Хенджин. Я не просто бизнесмен, который иногда решает вопросы жёстко. Я — человек, который живёт по законам силы. В моём мире стреляют, предают, убивают. Я сам убивал. И не раз. Я хладнокровен, жесток и расчётлив, когда речь идёт о бизнесе. Или о защите того, что мне дорого. Я — тьма, Хенджин. Сплошная тьма. Он замолчал, переводя дыхание. Его руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки так, что костяшки побелели. — А тут появляешься ты, — продолжил он уже тише, и в его голосе послышалась такая незащищённость, что у Хенджина перехватило дыхание. — Ты — свет. Тёплый, чистый, настоящий. Ты улыбаешься Минсы, и он улыбается в ответ. Ты читаешь ему сказки, и он засыпает спокойно. Ты вернул ему голос, Хенджин. Ты сделал то, что не смогли сделать лучшие врачи и горы денег. А я… я смотрю на тебя и боюсь. Боюсь, что моя тьма поглотит твой свет. Что из-за меня ты пострадаешь. Что мои враги узнают о тебе и используют против меня. Что в один ужасный день ты просто не вернёшься домой, потому что кто-то решит нанести мне удар через самого дорогого человека. Он повернулся к Хенджину всем телом, и омега увидел в его глазах настоящий, животный страх. Страх не за себя — за него. — Ты мне нравишься, Хенджин, — выдохнул альфа, и это признание далось ему с огромным трудом. — Очень нравишься. Я не умею говорить красиво, я не умею ухаживать, как нормальные люди. Но когда я вижу тебя, у меня внутри что-то переворачивается. Мне хочется, чтобы ты всегда был рядом. Чтобы ты пил чай на моей кухне, чтобы Минсы смеялся над твоими шутками, чтобы ты засыпал в моём доме, а просыпался в моих объятиях. Но именно поэтому я и убегал. Потому что я эгоист, Хенджин. Я хочу тебя, но я не имею права подвергать тебя опасности. Я должен был держаться от тебя подальше. Но я не смог. И теперь я не знаю, что делать. Он замолчал, опустив голову, словно ожидая приговора. Его плечи дрожали от напряжения. Хенджин смотрел на него — на этого сильного, могущественного альфу, который только что обнажил перед ним свою душу, показал свои самые глубокие страхи, — и чувствовал, как его собственное сердце разрывается от нежности и боли. Он больше не мог сидеть сложа руки. Омега медленно подвинулся ближе, сократив расстояние между ними до минимума. Его колено коснулось колена Минхо. Затем он протянул руку и осторожно, почти невесомо, накрыл сжатый кулак альфы своей ладонью. Пальцы у Хенджина были тонкими и прохладными, но прикосновение вышло уверенным. — Минхо, — позвал он тихо, дожидаясь, пока альфа поднимет на него глаза. — Посмотри на меня, пожалуйста. Альфа медленно поднял голову. Его карие глаза были влажными, но слёзы не пролились — он держался из последних сил. — Ты всё сказал? — спросил Хенджин с мягкой полуулыбкой. — Теперь послушай меня. Ты говоришь, что ты — тьма. Что твой мир — это опасность, жестокость и смерть. Я не буду притворяться, что понимаю это до конца. Я не жил твоей жизнью, и я не знаю, каково это — принимать решения, от которых зависят жизни людей. Но я знаю тебя. Не главу мафии. Не Ли Минхо, которого боится полгорода. Я знаю другого Минхо. Того, который каждый вечер, как бы ни устал, поднимается в комнату сына, чтобы поправить ему одеяло и поцеловать в макушку. Того, который плакал у камина, рассказывая мне о Джисоне. Того, который своими руками вырезал иллюминаторы в картонной коробке, чтобы построить сыну космический корабль. Того, кто назвал меня красивым в тот дождливый вечер. Того, кто боится за меня больше, чем за себя. Хенджин переплёл свои пальцы с пальцами Минхо и сжал их. — Этот Минхо — не тьма, — продолжил он, и его голос окреп. — Он — человек. Со своими страхами, со своей болью, со своим прошлым. И я… я люблю этого человека. Не главу мафии. А тебя, Минхо. Со всеми твоими трещинами и шрамами. Ты думаешь, я испугаюсь и убегу, если узнаю, что твой бизнес опасен? Я знал это с того самого момента, как подслушал тот разговор. Знал — и всё равно пришёл на следующий день. И остался. Потому что там, в этом доме, меня ждали не опасность и тьма. Меня ждали ты и Минсы. Моя семья. Он увидел, как дрогнули губы альфы, как расширились его зрачки. — Ты боишься, что твой мир погубит меня? — Хенджин покачал головой. — А я не боюсь. Я не хрупкий цветок, Минхо. Я пережил банкротство, безработицу, голод и одиночество. Я сильнее, чем кажусь. И я хочу быть с тобой. Несмотря ни на что. Я хочу ждать тебя с работы, даже если ты вернёшься поздно ночью, пропахший сигарами и чужим страхом. Я хочу принимать твои звонки посреди ужина и понимать, что тебе нужно уехать по срочному делу. Я хочу быть тем, кто встретит тебя с чашкой тёплого молока, как Чанбин, и спросит, как прошёл твой день. Я хочу быть рядом, когда тебе страшно. Когда тебе больно. Когда ты сомневаешься в себе. Он замолчал, переводя дыхание. Его тёмно-синие глаза сияли в лучах восходящего солнца, как драгоценные камни. — Ты не погубишь меня своим миром, Минхо, — закончил он шёпотом. — Ты спасёшь меня им. Потому что в твоём мире есть ты. И Минсы. И Чанбин. И этот сад с розами. Это стоит любой опасности. Просто… просто перестань убегать, хорошо? Дай нам шанс. Дай себе шанс быть счастливым. В саду повисла звенящая тишина, нарушаемая только пением проснувшейся птицы и шорохом ветра в кронах деревьев. Минхо смотрел на Хенджина, и в его глазах происходила настоящая битва. Страх боролся с надеждой, сомнение — с желанием поверить. А потом он медленно, словно пробираясь сквозь вязкую толщу воды, выдохнул. Этот выдох был похож на стон облегчения — долгий, глубокий, освобождающий. Он ничего не сказал. Просто протянул руки, обхватил ладонями лицо Хенджина и притянул его к себе. Их лбы соприкоснулись. Хенджин закрыл глаза, чувствуя тепло его дыхания на своих губах, чувствуя, как дрожат пальцы альфы на его скулах. — Ты невозможный, — прошептал Минхо севшим голосом. — Ты… ты даже не представляешь, что ты сейчас сделал. — Представляю, — так же шёпотом ответил омега, не открывая глаз. — Я вернул тебя. Альфа издал звук, похожий на смех и всхлип одновременно, и поцеловал его. Нежно, трепетно, благодарно. В этом поцелуе не было страсти, было что-то гораздо более глубокое — обещание, принятие, исцеление. Они целовались медленно, смакуя каждое мгновение, пока утреннее солнце поднималось всё выше, заливая сад золотым светом. Они так и сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу, укрытые одним пальто на двоих, когда со стороны дома послышался быстрый топот маленьких ног и звонкий, ещё немного неуверенный, но полный радости голос: — Папа! Папа Минхо! Папа Хен… джин! Они оба обернулись. По дорожке к ним бежал Минсы. Он был в своей любимой пижаме с динозаврами, босиком, с растрёпанными после сна волосами. Его лицо сияло, а в руках он сжимал неизменный блокнот, хотя сейчас, казалось, он ему и не нужен. — Доброе… утро! — выпалил мальчик, слегка запинаясь, но чётко выговаривая слова. — Вы тут! Я… проснулся, а вас… нет. Чанбин сказал… в саду. Он добежал до скамейки и, не раздумывая, полез к ним на колени, усаживаясь сразу на обоих. Хенджин и Минхо рассмеялись, ловя его и прижимая к себе. Теперь они сидели втроём, сплетясь в один тёплый, живой клубок. — Доброе утро, наш капитан, — сказал Хенджин, целуя мальчика в макушку. — Мы просто… разговаривали. — О чём? — с детской непосредственностью спросил Минсы, заглядывая по очереди в глаза обоим. — О том, что я больше никогда не буду убегать, — ответил за двоих Минхо, и его голос прозвучал на удивление твёрдо и спокойно. Он обнял сына и Хенджина одной рукой, притягивая их ещё ближе. — И о том, что мы — семья. Самая настоящая. Минсы улыбнулся — широко, счастливо, показывая свою милую щербинку. Он кивнул и, уткнувшись носом в плечо Хенджина, тихо сказал: — Я знаю. Я… всегда знал. Хенджин почувствовал, как на глаза снова наворачиваются слёзы, но на этот раз — чистые слёзы счастья. Он поймал взгляд Минхо поверх головы сына. Альфа смотрел на него с такой бездонной нежностью и благодарностью, что все слова были излишни. Они просидели так ещё несколько минут, наслаждаясь моментом абсолютного, ничем не омрачённого единения, пока утренняя прохлада не дала о себе знать, и Минсы не чихнул. — Всё, идём в дом, — скомандовал Минхо, поднимаясь и легко подхватывая сына на руки. — А то наш капитан простудится. И завтракать. Чанбин, наверное, уже всё приготовил. Он протянул свободную руку Хенджину, и омега, не колеблясь, вложил свою ладонь в его. Так, держась за руки и неся Минсы, они и пошли к дому — навстречу новому дню и своей новой, общей жизни.