Няня для мафии

Решение о переезде созрело как-то само собой. После того самого утра в саду, после разговора на рассвете, когда Минхо перестал убегать, а Хенджин пообещал остаться, их жизни начали стремительно переплетаться в один тугой, неразрывный узел. Омега всё чаще оставался ночевать в особняке — то под предлогом «Минсы просил почитать сказку на ночь», то потому что «уже слишком поздно, а такси ждать долго», а потом и вовсе без всяких предлогов. Просто потому, что оба этого хотели. Однажды вечером, когда они укладывали Минсы спать, и мальчик, уже почти засыпая, пробормотал: «Папа Хенджин… завтра… будешь?», — альфа переглянулся с омегой поверх сонной головы сына и тихо сказал: — Переезжай к нам. Совсем. Это не было вопросом. Это было утверждение, мягкое, но полное уверенности. Хенджин на мгновение замер, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом заходится в бешеном ритме. Он посмотрел в карие глаза Минхо, в которых не было ни тени сомнения, только тепло и ожидание, и медленно кивнул. — Хорошо, — прошептал он, боясь, что голос сорвётся. — Я перееду. Так и случилось. Через два дня его скромные пожитки — пара коробок с одеждой, книги, ноутбук и та самая книга про динозавров, с которой всё началось, — перекочевали из съёмной квартирки в пригородный особняк. Минхо лично встретил его у ворот, помог донести коробки до спальни (той самой гостевой, которая теперь официально стала «их» спальней) и, чуть смущаясь, открыл дверь в смежную гардеробную комнату. — Здесь… много места, — сказал альфа, и его голос прозвучал немного напряжённо. — Ты можешь занять любые полки, которые захочешь. Левая сторона полностью свободна. И… вот. Он указал на ряд пустых вешалок из тёмного дерева и несколько полок, аккуратно застеленных бархатной бумагой. Гардеробная была огромной — настоящая комната, залитая мягким светом встроенных светильников, с зеркалом во всю стену и пуфами для переодевания. Но Хенджин, оглядевшись, заметил, что правая сторона всё ещё занята. Там висели вещи — рубашки, свитера, пиджаки, — которые явно не принадлежали Минхо. Они были другого размера, другого стиля: более мягкие, с пастельными оттенками, с какими-то милыми деталями вроде вышивки или необычных пуговиц. Омега почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он сразу понял, чьи это вещи. Джисона. — Я… я пока не разбирал тут, — глухо произнёс Минхо, заметив его взгляд. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел в пол. — Если тебе что-то будет мешать, просто скажи, я всё уберу. Или мы можем перенести это в другую комнату. Я просто… руки не доходили. Хенджин медленно покачал головой. Он подошёл к альфе и мягко коснулся его руки. — Всё в порядке, Минхо. Не нужно ничего убирать. Я… я разберусь со своими вещами позже. Спасибо, что выделил мне место. Альфа поднял глаза, и в них промелькнуло облегчение, смешанное с болью. Он кивнул и, поцеловав Хенджина в лоб, вышел, оставив его одного. Но Хенджин не торопился раскладывать свои вещи. Что-то удерживало его от того, чтобы просто взять и занять пустые полки. Присутствие вещей Джисона создавало в гардеробной особую атмосферу — не гнетущую, но наполненную тихой памятью. Омега чувствовал, что не имеет права просто «вторгнуться» сюда со своими свитерами и джинсами, не отдав дань уважения тому, кто был здесь до него. Прошла неделя. Жизнь в особняке текла своим чередом: утренние завтраки с Минсы, занятия с логопедом и психологом, вечерние посиделки у камина. Хенджин полностью погрузился в роль второго родителя, и каждый день приносил маленькие победы — Минсы говорил всё увереннее, его словарный запас расширялся, а улыбка появлялась на лице всё чаще. Но мысль о гардеробной не давала омеге покоя. И вот, в один из будних дней, когда Минхо уехал по делам в город, а Минсы занимался с госпожой Ким в малой гостиной, Хенджин решился. Он поднялся в спальню, постоял минуту перед дверью гардеробной, собираясь с духом, и вошёл. В комнате было тихо и светло. Лучи полуденного солнца пробивались сквозь полупрозрачные шторы, заставляя пылинки танцевать в воздухе. Омега медленно подошёл к правой стороне, где висели вещи Джисона. Его сердце билось часто, но не от страха — от какого-то щемящего, трепетного чувства сопричастности к чужой жизни. Он протянул руку и осторожно коснулся рукава нежно-голубой рубашки. Ткань была мягкой, приятной на ощупь, явно дорогой, но не новой — чувствовалось, что её часто носили и любили. Хенджин провёл пальцами по воротнику, по ряду перламутровых пуговиц. На кармашке была вышита маленькая звёздочка — видимо, ручная работа. Омега улыбнулся. Он представил, как Джисон, живой и улыбчивый, стоял перед зеркалом и застёгивал эту рубашку, собираясь на прогулку с семьёй. Он перешёл к следующей вешалке. Кашемировый свитер цвета кофе с молоком — очень мягкий, почти невесомый. Хенджин снял его с вешалки и, не удержавшись, поднёс к лицу. От ткани едва уловимо пахло чем-то цветочным и сладковатым — наверное, духами, которыми пользовался Джисон. Запах почти выветрился за полтора года, но всё ещё угадывался. Омега бережно повесил свитер обратно. Дальше были джинсы, аккуратно сложенные на полках, несколько пар удобных домашних брюк, пара пиджаков, лёгкое летнее пальто. На одной из полок лежала коробка из-под обуви. Хенджин, повинуясь какому-то внутреннему порыву, открыл её. Внутри оказались не туфли, а целая стопка фотографий. У него перехватило дыхание. Он медленно опустился на пуф и начал перебирать снимки. Вот Минхо — молодой, с ещё не такой жёсткой складкой у губ, смеётся, глядя куда-то в сторону. На его плече лежит голова Джисона — светловолосого (гораздо светлее, чем Хенджин), с озорными карими глазами и ямочками на щеках. Они оба выглядят такими счастливыми, такими беззаботными. Следующая фотография: Джисон держит на руках крошечного, завёрнутого в голубое одеяло Минсы. Малышу, судя по всему, всего несколько дней от роду — он спит, смешно надув губки. Джисон смотрит на него с таким обожанием, что у Хенджина защипало в глазах. Потом были снимки с прогулок: вот они втроём в парке — Минхо толкает коляску, Джисон корчит рожицы, заставляя малыша улыбаться. Вот Минсы, уже годовалый, делает первые шаги, а оба родителя сидят на корточках и протягивают к нему руки. Вот они на море — строят замок из песка, и Джисон смеётся, запрокинув голову, а Минхо смотрит на него тем самым взглядом, полным обожания. Хенджин перебирал снимки, и по его щекам текли слёзы — не горькие, а светлые, полные эмпатии. Он не знал этого человека, но чувствовал, что тот был по-настоящему хорошим. Что он любил и был любим. И что его уход оставил в сердцах Минхо и Минсы незаживающую рану. На дне коробки, под фотографиями, лежали маленькие, сложенные в несколько раз записки. Хенджин осторожно развернул одну. Почерк был неровным, но старательным: «Минхо, не забудь купить молоко и подгузники для Минсы. И, пожалуйста, возвращайся сегодня пораньше. Я скучаю. Твой Джисон». Омега улыбнулся сквозь слёзы. Он представил, как Джисон, укладывая малыша, наспех черкает эту записку и кладёт её в карман пиджака Минхо, чтобы тот точно не забыл. Вторая записка была ещё короче: «Ты — лучший альфа в мире. Я люблю тебя. Дж». Третья оказалась списком покупок, но внизу была приписка: «И купи себе что-нибудь вкусное. Ты слишком много работаешь». Четвёртая записка, судя по потёртости, была самой старой. Бумага пожелтела, чернила выцвели. Там было всего одно слово, написанное большими буквами: «ДА!» и нарисовано сердце. Хенджин догадался, что это, возможно, ответ на предложение руки и сердца. Он бережно сложил все записки обратно и убрал в коробку. Он просидел в гардеробной ещё около часа, разбирая вещи. Некоторые из них — например, нейтральные свитера или шарфы — вполне могли бы подойти и ему. Но омега решил, что не будет их носить. Это было бы неправильно. Эти вещи принадлежали Джисону, и они должны остаться как память. Зато он с большим уважением и аккуратностью перебрал все полки, сложил одежду стопками, развесил рубашки по цветам. Он нашёл несколько красивых рамок для фотографий, которые, видимо, лежали здесь же, и вставил в них самые трогательные снимки: тот, где Минсы делает первые шаги, и тот, где Джисон смеётся на море. Хенджин оглядел гардеробную. Теперь она выглядела по-другому. Не как склад забытых вещей, а как место памяти. Он освободил одну из верхних полок — самую красивую, с подсветкой — и аккуратно расставил на ней рамки с фотографиями. Рядом положил коробочку с записками и маленькую плюшевую игрушку — динозаврика, которую, судя по всему, Джисон хранил как талисман. — Вот так, — прошептал омега, отступая на шаг и любуясь результатом. — Теперь ты здесь не просто так. Ты — часть этого дома. Часть их истории. И моей тоже. Он ещё раз посмотрел на фотографию, где Джисон улыбался, и улыбнулся в ответ. — Спасибо тебе, — тихо сказал он в пустоту. — За то, что сделал их счастливыми. Я постараюсь продолжить. В этот момент он услышал, как внизу хлопнула входная дверь, и раздались знакомые шаги. Минхо вернулся раньше обычного. Хенджин поспешно вытер следы слёз, поправил волосы и вышел из гардеробной. Альфа поднимался по лестнице, на ходу расстёгивая пиджак. Увидев Хенджина, выходящего из спальни, он замер. В его глазах мелькнуло удивление, а потом — лёгкая тревога. — Ты… был в гардеробной? — спросил он, и его голос прозвучал осторожно. — Да, — честно ответил омега. — Я решил, что пора разобрать вещи. И… я кое-что сделал. Пойдём, посмотришь. Он взял Минхо за руку и потянул его за собой. Альфа шёл неохотно, но не сопротивлялся. Когда они вошли в гардеробную, Минхо замер на пороге, оглядывая преобразившееся пространство. Его взгляд упал на полку с фотографиями, на аккуратно разложенные вещи, на плюшевого динозаврика. — Что… что это? — голос альфы дрогнул. — Я подумал, что это неправильно — просто убрать его вещи, — мягко начал Хенджин, не отпуская его руки. — Он был важной частью твоей жизни. Частью жизни Минсы. И он заслуживает того, чтобы о нём помнили. Не прятать вещи в коробки на чердак, а хранить их здесь, где вы… где мы все можем видеть их. Я освободил эту полку для его фотографий. Нашёл записки, которые он тебе писал. Они очень трогательные. Минхо стоял, не в силах отвести взгляд от полки. Его карие глаза блестели от подступивших слёз. Он медленно подошёл, взял в руки рамку с фотографией, где Джисон смеётся на море, и прижал её к груди. — Я… я не знал, что они там, — прошептал он. — Эти записки. Я думал, что потерял их. — Они лежали в коробке с фотографиями, — объяснил Хенджин. — Я сложил их обратно. Это твоя память, Минхо. Я не хочу, чтобы ты её прятал. Альфа повернулся к омеге. Его лицо было мокрым от слёз, но в глазах светилась такая благодарность, что у Хенджина снова защипало в носу. — Зачем ты это делаешь? — спросил Минхо. — Зачем ты… чтишь память моего бывшего мужа? Разве тебе не больно? Разве ты не ревнуешь? Хенджин покачал головой и улыбнулся. — Нет, не ревную. Может быть, это странно, но я чувствую к нему… благодарность. Он сделал тебя счастливым когда-то. Он подарил тебе Минсы. И я думаю, что он был бы рад узнать, что ты снова не один. Что о нём помнят и любят. Я не собираюсь занимать его место. Я просто хочу быть рядом. И хочу, чтобы эта полка осталась здесь. Как дань уважения. Минхо поставил рамку обратно на полку, развернулся и порывисто обнял Хенджина. Он прижал омегу к себе так крепко, словно боялся, что тот исчезнет. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. — Ты… ты невероятный, — выдохнул он в волосы Хенджина. — Я не заслуживаю тебя. — Заслуживаешь, — прошептал омега, обнимая его в ответ и гладя по спине. — Ещё как заслуживаешь. И я рад, что ты разрешил мне это сделать. Они простояли так несколько минут, пока Минхо не успокоился. Потом альфа отстранился, вытер лицо ладонями и посмотрел на полку. — Знаешь, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала лёгкость, — ты прав. Джисон был бы рад. Он всегда говорил, что я слишком серьёзный и что мне нужно больше улыбаться. И ещё он говорил, что если с ним что-то случится, я должен найти кого-то, кто будет любить Минсы так же сильно, как он. — Значит, я следую его заветам, — улыбнулся Хенджин и, привстав на цыпочки, поцеловал Минхо в щёку. Альфа повернул голову и поймал его губы своими — в мягком, благодарном поцелуе. — Осталось разобрать твои вещи, — сказал он, наконец отстраняясь. — Давай сделаем это вместе? — Давай, — кивнул омега, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. Они вдвоём, плечом к плечу, разобрали коробки Хенджина. Минхо сам вешал его свитера на свободные вешалки, поправлял воротнички, шутил над его любовью к пастельным тонам. Хенджин смеялся и чувствовал, как последние барьеры между ними рушатся. Теперь это была не просто гардеробная. Это было место, где прошлое и настоящее наконец обрели мир.