На районе шепчут

Тяжелее всего для человека, это признаваться самому себе, что любишь свой пол. Для гопника-гомофоба это равносильно публичной казни.

***

Ночной воздух Кванджуна был пропитан сыростью и запахом дешевого табака. Тэхён шел по пустынной улице, и звук его собственных шагов казался ему слишком громким, почти вызывающим. Руки ныли — кожа на ладонях стерлась от грубой химии, а спина казалась чужой, закостеневшей. Он только что закончил свою смену у «Дядюшки Ли», и всё, о чем он мог мечтать — это горячий душ и кровать. После того, как Чонгук ворвался в кафе и устроил ту странную сцену, Тэхён ожидал чего угодно: что его подкараулят за углом, что его снова начнут оскорблять. Но улица была пуста. До его подъезда оставалось всего несколько метров, когда он заметил темный силуэт, привалившийся к старой кирпичной кладке у самого входа. Сердце Тэхёна пропустило удар. Он замер, готовый развернуться и бежать. Но фигура не двигалась агрессивно. Наоборот, парень сидел прямо на холодном бетоне, вытянув ноги и откинув голову назад. Рядом валялась пустая бутылка из-под соджу. — Чон Чонгук? — тихо позвал Тэхён, делая осторожный шаг вперед. Парень медленно повернул голову. Его темные как смоль волосы были в полном беспорядке, куртка расстегнута, а взгляд... Взгляд был совершенно другим. Тяжелые веки едва приоткрывали затуманенные глаза. Чонгук был пьян. Не просто выпивший, а, как говорят на районе, «бухой в щепки». Но самым пугающим была его улыбка. Легкая, почти детская, совершенно лишенная той ядовитой насмешки, к которой Тэхён успел привыкнуть. — О-о... принц пришел, — пробормотал Чонгук, и его голос, обычно низкий и властный, сейчас звучал мягко и тягуче. — Я ждал. Долго ждал. Тэхён подошел ближе, хмурясь. — Ты с ума сошел? Ты замерзнешь и заболеешь. Где твои друзья? Где Юнги? Чонгук издал короткий смешок, не сводя глаз с лица Тэхёна. Он смотрел так пристально, словно пытался запомнить каждую родинку, каждую ресничку. — Юнги? Юнги зануда. Спать погнал, — Чонгук попытался подняться, но его ноги заплетались, и он снова осел на стену. — А я не могу. Знаешь почему, Тэхён-и? Тэхён вздрогнул от того, как интимно и нежно прозвучало его имя. Не «кукла», не «японец», а именно Тэхён-и.  — Потому что у меня в голове... цветы, — Чонгук потянулся рукой вверх, пытаясь коснуться лица Тэхёна, но промахнулся, лишь мазнув пальцами по воздуху. — Ты пахнешь цветами. Даже когда драил эту помойку... я чувствовал. Весь район воняет гарью, а ты... ты как из другого мира. — Чонгук, ты пьяный. Тебе нужно домой, — Тэхён наклонился, пытаясь подхватить его под руку.  Как только его пальцы коснулись плеча Чонгука, тот внезапно подался вперед, утыкаясь лбом в живот Тэхёна. Тот замер, перестав дышать. От Чонгука пахло алкоголем и горькой свежестью ночи, и он был пугающе горячим. — Почему ты такой красивый? — прошептал Чонгук прямо в ткань его пальто. Его руки, обычно сжатые в кулаки, теперь безвольно обхватили талию Тэхёна. — Это неправильно. Это... грех какой-то. Мои пацаны говорят, что ты ошибка. Что таких, как ты, надо ломать. А я смотрю на тебя и злюсь. Злюсь, потому что хочу... Чонгук поднял лицо. Его зрачки были расширены на всю радужку. В этот момент он не думал ни о своем авторитете, ни о том, что он — ярый гомофоб, который сейчас во всём признается гею. Алкоголь выжег все его запреты, оставив только голый инстинкт. — Чего ты хочешь, Чонгук? — шепотом спросил Тэхён, не в силах пошевелиться. Чонгук вдруг протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, провел по нижней губе Тэхёна.  — Хочу, чтобы ты не смотрел на меня так будто я монстр. Я же не монстр, Тэ.Я просто… я просто не знаю, что со мной. Ты залез мне под кожу. Шёпотом своим... запахом, вон глазищами своими, в душу прям. Он улыбнулся — снова той самой обезоруживающей улыбкой — и внезапно закрыл глаза, обмякнув в руках Тэхёна. Его дыхание стало ровным и тяжелым. Он просто отключился, доверив свою жизнь человеку, которого так и хотел унизить. Тэхён стоял посреди темного двора, поддерживая спящего Чона, и чувствовал, как у него самого подкашиваются ноги.  — Идиот, — прошептал Тэхён, чувствуя странную влагу в глазах. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас наговорил?  Ему стоило огромных усилий дотащить Чонгука до его собственного подъезда (благо, подслушав когда-то разговор дедуль у подъезда, вскользь упомянули, в каком доме живет Чонгук). К счастью, на первом этаже он столкнулся с сонным Юнги, который, видимо, всё же вышел искать своего непутевого друга. Юнги молча перехватил бесчувственную тушу Чонгука. Его взгляд, когда он посмотрел на Тэхёна, был странным — смесью благодарности и какой-то глубокой, затаенной тревоги. Будто знал, то, чего не знал даже сам Чон. — Он что-нибудь говорил? — коротко спросил Юнги. — Бредил, — быстро ответил Тэхён, отводя взгляд. — Что-то про цветы, душу. Он совсем никакой. Юнги хмыкнул, закидывая руку Чонгука себе на плечо. — Он завтра ничего не вспомнит, Тэхён. Для него этого вечера не было. И для тебя лучше бы его тоже не было. Тэхён кивнул и быстро пошел к своему дому. Но поднявшись в квартиру и закрыв дверь, он еще долго стоял в прихожей, прижимая ладонь к своим губам — туда, где остались призрачные следы пальцев пьяного Чонгука.  Он знал, что Юнги прав. Утром Чонгук снова наденет маску наглого придурка. Он снова будет кричать и угрожать. Но Тэхён больше не мог верить в эту маску. Потому что теперь он знал: под ней скрывается растерянный парень, который в бреду признался, что все таки, гей ему не безразличен. Он просто боится, боится собственной нежности, собственных чувств, будто это не правильно. Так не должно быть. А на районе продолжали шептать. О том, что Чонгук совсем потерял голову. Но никто еще не знал, насколько буквально это было правдой. *** Утро в Кванджуне не обещало быть добрым. Оно было серым, холодным и пропитанным запахом гари от старых котельных. Едва первые лучи солнца коснулись обшарпанных стен сорок второго дома, тишину района вспорол рёв мотоцикла. Чонгук не спал. После разговора с Юнги, который оставил в его душе липкое чувство ярости и даже…стыда? Он кружил по району, пытаясь выветрить из легких запах бергамота. Не помогло. Слова Юнги о том, что он «смотрел на него не как на врага», жгли сильнее, чем похмелье. Байк затормозил у подъезда Тэхёна, подняв облако пыли. Чонгук, не слезая с сиденья, задрал голову к окнам второго этажа. — Ким Тэхён! — заорал он, и его голос, охрипший от ночного холода, эхом отразился от бетонных коробок. — Слышь,выходи! Нам перетереть надо! В окнах начали появляться заспанные лица соседей. Кто-то приоткрыл форточку и крикнул: «Заткнись, Чон! Дай поспать!», но после одного яростного взгляда Чонгука окно тут же захлопнулось. В квартире Тэхёна зажегся свет. Через минуту штора отодвинулась, и Тэхён, бледный, с растрепанными после сна волосами, посмотрел вниз. Его взгляд был не испуганным, а каким-то... разочарованным. — Тэ, не ходи, — прошептал Чимин, кутаясь в одеяло за его спиной. — Он же невменяемый. Ты посмотри на него. — Если я не выйду, он что-нибудь похуже сделает, — Тэхён тяжело вздохнул и потянулся за своим пальто. *** Когда Тэхён вышел из подъезда, утро встретило его колючим ветром. Чонгук стоял у байка, нервно щелкая зажигалкой. Его кожанка была мокрой от утренней росы, а под глазами залегли тени. Он выглядел как человек, который всю ночь вел войну с самим собой и проиграл её. — Вышел всё-таки, — Чонгук сплюнул и сделал шаг навстречу. Он пытался выглядеть угрожающе, но Тэхён заметил, как дрогнули его пальцы, когда он прятал зажигалку в карман. — Слушай сюда, кукла. Он схватил Тэхёна за плечо и грубо потянул за угол дома, в узкий проход, заваленный пустыми ящиками. Тэхён не сопротивлялся. Он позволил впечатать себя в холодную стену, лишь поморщившись от удара. — Ты вчера что-то видел, да? — прошипел Чонгук, нависая над ним. Его лицо было в сантиметре от лица Тэхёна. — Ты решил, что если я был в дерьмо, то теперь можешь смотреть на меня так, будто ты здесь главный? Юнги сказал, ты меня до дома тащил. — Я просто помог тебе, Чонгук. Тебе было плохо, — тихо ответил Тэхён. — Нихера мне не было плохо! — рявкнул Чонгук, ударив кулаком в стену рядом с ухом Тэхёна. — Забудь всё, что я молол вчера. Про цветы, глаза. Всё это — соджу. Ты понял меня?  Чонгук схватил Тэхёна за воротник пальто, сминая дорогую ткань. Его глаза лихорадочно бегали по лицу Тэ, словно он пытался найти там подтверждение своей ненависти, но видел только бесконечное спокойствие. — Ты боишься не то, что кто-то узнает— сказал Тэхён, и его голос прозвучал удивительно четко в утренней тишине. — Ты боишься того, что вчера ты впервые сказал правду. Ты боишься, что я тебе нравлюсь, Чонгук. И это пугает тебя больше, чем голову в пасть акулы засунуть. Чонгук замер. Его хватка на воротнике ослабла, но он не отстранился. На мгновение его лицо исказилось такой нескрываемой болью, что Тэхёну стало трудно дышать. Это был момент истины — короткий, как вспышка молнии. — Я тебя ненавижу, — выдохнул Чонгук, но это прозвучало не как угроза, а как мольба о помощи. — Ты пришел и всё испортил. Мой мир был понятным. Чёрное и белое. Друг и враг. А теперь... теперь я чувствую этот твой грёбаный сандал повсюду. Он резко оттолкнул Тэхёна, едва не сбив его с ног. — Если ты хоть слово вякнешь на районе о том, что было... если я еще раз увижу, что ты на меня так смотришь - я тебе спокойной жизни не дам.  Чонгук развернулся и пошел к своему мотоциклу, его походка была неровной, порывистой. Он сел на байк и, не оглядываясь, рванул с места, обдавая Тэхёна едким дымом. Тэхён остался стоять в тени переулка. Он коснулся своей челюсти, которая еще хранила жар дыхания Чонгука. Его трясло от адреналина и холода, но внутри было четкое осознание: маска Чонгука не просто треснула. Она разлетелась вдребезги. А на районе шептали. Соседи, наблюдавшие за сценой из окон, уже переговаривались. Старики у подъезда провожали Тэхёна странными взглядами. Все чувствовали: лидер Кванджуна больше не контролирует ситуацию. Он больше не контролирует даже самого себя. Война продолжалась, но теперь она велась не за территорию, а за право оставаться человеком в мире, где это считалось слабостью. И Тэхён знал: Чонгук придет снова. Потому что теперь Тэхён стал его единственной связью с той реальностью, в которой «цветы в голове» были важнее, чем ненависть к тому, что кажется неправильным.