Серебро в темноте

Дни тянулись чертовски медленно, превращаясь в тягучее испытание воли. Но чем ближе была дата на календаре, тем явственнее менялось всё вокруг и внутри них.

Чикаго, со своим холодным ветром и стальными высотками, парадоксальным образом заставил Оди расцвести. Она больше не была той угловатой девочкой в чужих рубашках. Черты девушки обрели мягкую женственность, а во взгляде появилась глубокая, манящая тайна. Несмотря на её отстраненность и привычку держаться особняком, на неё всё чаще стали заглядываться парни в школьных коридорах. Для них она была загадкой — «красивой новенькой», которая никого не подпускала близко. Однако это внимание имело свою цену. Местные «королевы» школы, привыкшие быть центром вселенной, быстро почувствовали угрозу в этой молчаливой девушке. Начались мелкие пакости: то шепот за спиной, то «случайно» задетый плечом локоть, то едкие комментарии о её странной манере говорить. Оди глубоко переживала это. Каждый выпад заставлял её снова чувствовать себя той самой «Одиннадцать», объектом для экспериментов и насмешек. Но Майку она не говорила ни слова. В письмах и звонках она создавала для него идеальный мир, боясь, что новости о её проблемах заставят его сорваться с места раньше времени или, что еще хуже, заставят его страдать от бессилия за сотни миль. Она старалась делать вид, что все хорошо. Что с ней все в порядке, отчаянно тоня в этом оду. Она убеждая в этом обеспокоенного Уилла, Джонатана и даже себя. Однако задиры не успокаивались. Они пакостили, задирали и давили на девушку с каждым разом все сильней и сильней. Последний урок естествознания обернулся для девушки треснувшей завесой. Группа девчонок, сидевших на задней парте, весь час бросала в Джейн скомканные бумажки с оскорбительными рисунками. А затем главная самопровозглашенная королева школы и по совместительству главная задира «Анжела» публично попыталась принизить ее, обесценив весь проделанный девушкой труд. Она публично высмеяла девушку и буквально обнулила своими высказываниями все геройские заслуги ее горячо любимого отца. Отца, который пожертвовал собой, чтобы спасти всех. Спасти ее. И тогда Джейн в первые публично не сдержалась. Первые дорожки соленых слез потекли кривыми струйками по красивому девичьему лицу. Утихшая боль от утраты, обида, злость и непонимание смешались внутри девушки. Она стиснула зубы ничего не сказав и вернулась на место, ощущая на себе пристальный и обеспокоенный взгляд Уилла. Звонок с урока пронзительно разрезал слух, объявляя всем о долгожданной перемене, но для Джейн этот звук стал сигналом к началу маленькой катастрофы. Девушка аккуратно упаковывала свою диораму — кропотливо собранную модель их с Хоппером дома, над которой трудилась несколько недель. Для неё это были не просто картон и клей, это был символ её безопасности и новой жизни. Анжела, проходившая мимо на мгновение задержалась. Её глаза хищно блеснули. С деловым изяществом, словно это была случайность, она взмахнула краем своей модной сумки. Удар пришелся точно в центр. Диорама с глухим стуком слетела с парты. Картонный домик, который Джейн так бережно раскрашивала, смялся при ударе об пол, крошечное крыльцо отлетело в сторону, а заборчик из щепок рассыпался. — Ой, какая я неловкая, — притворно ахнула Анжела, прикрыв рот ладонью, в то время как её подружки за спиной прыснули со смеху. — Кажется, твоя лачуга не выдержала столкновения с реальностью, Джейн. Оди замерла. Она смотрела на обломки своего дома на грязном линолеуме, и в классе внезапно стало очень тихо. Её плечи мелко задрожали, а нижняя губа предательски дернулась. В глазах начало щипать от подступающих слез беспомощности и ярости. Уилл, который в это время сосредоточенно собирал кисти за соседним столом, видел всё. Он видел, как Анжела намеренно прицелилась, видел торжествующую ухмылку на её лице и, что самое больное, видел, как рушится маленький мир его сестры. Внутри него что-то оборвалось. Тихий и покладистый Уилл Байерс исчез в одну секунду. Он резко встал, отбросив кисти, которые с сухим стуком рассыпались по столу, и в два шага преодолел расстояние, разделяющее их. — Эй! — Его голос, обычно мягкий и приглушенный, прозвучал неожиданно твердо и хлестко, заставив Анжелу вздрогнуть и отступить на шаг. Уилл решительно встал между Оди и стайкой девчонок, буквально закрывая собой сестру. Его кулаки были сжаты, а в обычно добрых глазах горел холодный, колючий огонь, которого раньше никто не видел. — Тебе весело, да? — Уилл сделал шаг навстречу Анжеле, заставляя её еще раз попятиться. — Ты потратила секунду, чтобы сломать то, что человек создавал неделями. Ты думаешь, это делает тебя крутой? Нет, Анжела. Это делает тебя жалкой. Он не кричал, но его голос вибрировал от сдерживаемого гнева, заполняя всё пространство кабинета. Подружки Анжелы замолчали, растерянно переглядываясь — они не ожидали от «тихого Байерса» такого напора. В классе повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только отдаленным гулом школьного коридора. За спиной брата Оди медленно подняла голову. Слёзы, еще секунду назад готовые сорваться с ресниц, застыли. Видя решительно расправленные плечи Уилла, она почувствовала, как её собственная боль трансформируется в нечто острое и холодное. В её взгляде, устремленном в спину обидчицы, отразилась та же непоколебимая твердость, что и у него. Анжела, чьё лицо перекосилось от нескрываемого раздражения, поняла, что момент испорчен. Шоу не удалось. Она картинно закатила глаза и поправила сумку на плече. — Пойдёмте отсюда, — бросила она подругам, стараясь вернуть себе вид скучающего превосходства. — Здесь становится слишком... душно от чужого занудства. Девчонки синхронно фыркнули, явно раздосадованные тем, что «тихий Байерс» так бесцеремонно прервал их веселье. Они направились к выходу, чеканя шаг и оставляя после себя удушливый шлейф дешевых цветочных духов и ядовитые, приглушенные смешки, которые эхом разлетались по пустому кабинету. Как только дверь за ними закрылась, Уилл тут же обернулся к сестре. Гнев в его глазах мгновенно погас, уступив место бесконечной тревоге. — Оди... — он мягко коснулся её плеча и опустился на колени прямо на грязный пол, собирая разбросанные обломки картона. — Мы всё исправим. Слышишь? Мы склеим его. Он будет даже лучше, чем был. Оди опустилась рядом с ним, бережно принимая из его рук крошечное, оторванное крыльцо. — Ты не должна это терпеть. - Негромко но с напором произнес Уилл. - И ты не должна скрывать это от Майка. — Нет, Уилл. У него и так много работы. Он копит деньги, он устает в библиотеке... Я не хочу быть для него проблемой. Я хочу быть для него домом. — Послушай. Ты для него не проблема. Ты — всё, что у него есть. Но если ты не хочешь говорить ему сейчас, окей, ладно. Но знай: ты сильнее их всех вместе взятых. С супер силой или же без нее. Они цепляются к тебе, потому что ты настоящая. Ты светишься, Оди, даже когда тебе грустно. И Майк это видит. И если ты будешь грустить он увидит это первым же делом, как только сойдет с автобуса. Он знает тебя лучше чем кто либо. И он точно поймет стоит ему только увидеть тебя. Девушка тяжело вздохнула, осознавая всю правдивость слов Уилла и устало прислонилась головой к плечу парня. Его поддержка оказалось той самой тихой гаванью, которая позволяла ей держаться в этом чужом городе без любимого человека и лучших друзей рядом.

***

Пока Оди справлялась с трудностями в Чикаго, Майк в Хоукинсе тоже менялся. Работа в библиотеке приучила его к дисциплине, а одиночество — к глубоким размышлениям. Он больше не был тем импульсивным мальчишкой. Он становился мужчиной, который точно знал, чего хочет. Его желание заботиться об Оди переросло в нечто большее. Он хотел не просто защитить её, он хотел обладать правом быть рядом с ней, вести её за руку по улицам Чикаго, покупать ей цветы не потому, что так принято, а потому, что каждый лепесток напоминал ему о её нежности. Его сны стали пугающе тактильными. Майк просыпался среди ночи, чувствуя на губах призрачный вкус ванили и холодок её пальцев. Их любовь, когда-то невинная и детская, превращалась в мощную, взрослую страсть. Она требовала выхода, требовала живого тепла, а не дурацких чернил на бумаге. Каждый сорванный листок календаря приближал их к моменту, когда маски будут сброшены, а стены Чикаго наконец-то раздвинутся, впуская их друг к другу. До встречи оставалось совсем немного, но это «немного» ощущалось как целая жизнь. Последняя неделя ожидания стала самой трудной. Воздух в Чикаго словно наэлектризовался, предвещая бурю, которая должна была смыть долгие месяцы одиночества. Оди больше не обращала внимания на шепот в школьных коридорах и едкие смешки за спиной — всё это казалось мелким, незначительным шумом на фоне оглушительного тиканья часов. В последний вечер перед приездом Майка она долго стояла у зеркала. Вглядываясь в своё отражение, она видела девушку, которая научилась быть сильной в чужом городе, но которая всё еще отчаянно нуждалась в том, чтобы её просто обняли. В Хоукинсе Майк в последний раз проверял содержимое своего рюкзака. Он не мог сидеть на месте. На дне сумки, среди вещей и кассет, лежал небольшой сверток — подарок для неё, который он выбирал несколько недель. Его руки слегка дрожали. Он знал, что эта поездка не будет просто каникулами. Это будет их новое начало — уже не детей из подвала, а двух людей, чьи чувства переросли границы дружбы и простых обещаний.

***

Когда в Чикаго наконец наступил рассвет, Оди уже не спала. Она стояла у окна, глядя, как солнце медленно заливает золотом серые крыши мегаполиса. «Завтра», — написала она в своем дневнике последнюю, самую короткую запись. Она знала: через несколько часов на пыльный перрон выйдет тот, ради кого она научилась ждать. И когда их глаза встретятся в толпе, весь мир — с его проблемами, школьными задирами и бесконечными милями разлуки — просто перестанет существовать. Останется только жаркое, пульсирующее «сейчас», которое они оба заслужили.