Серебро в темноте

Ужин постепенно подходил к концу, тарелки пустели, а общая усталость после долгого дня начала брать свое. Джойс, заметив, как Оди прикрывает рот рукой, подавляя зевок, а Майк всё чаще опирается подбородком на свободную руку, решительно встала со своего места. — Так, полуночники, — скомандовала она, собирая пустую посуду. — На сегодня приключений достаточно. Завтра будет новый день, а сейчас всем спать! Она подошла к Майку и ласково потрепала его по плечу: — Майк, я уже всё подготовила для тебя в комнате Уилла. Разложила чистое постельное белье и полотенца. Надеюсь, вы там поместитесь со всеми вашими вещами. — Спасибо, миссис Байерс, — искренне ответил Майк, неохотно разжимая руку Оди под столом, чтобы встать. Мюррей, который всё это время что-то лихорадочно записывал в свой блокнот, резко поднялся, едва не опрокинув стул. Он бросил на Джойс многозначительный взгляд и снова пробормотал что-то на русском, указывая на свои записи. — Да, Мюррей, я иду, — вздохнула Джойс, оборачиваясь к нему. — Ребята, мы будем в кабинете, нужно кое-что обсудить по... работе. Не засиживайтесь. Джонатан, подхватив куртку, кивнул в сторону двери, где Аргайл уже пытался найти свои ключи. — Я провожу Аргайла до машины и помогу ему разобраться с навигатором, — сказал он. — Скоро вернусь, не запирайте дверь. На настенных часах в гостиной стрелки уже почти доползли до одиннадцати вечера. Дом постепенно погружался в ночную прохладу, нарушаемую лишь приглушенными голосами Джойс и Мюррея из кабинета и приглушенным смехом парней на улице. Ребята, обмениваясь сонными пожеланиями доброй ночи, медленно разошлись по комнатам. Майк и Уилл направились в свою спальню, чувствуя, как тяжесть прожитого дня наконец-то сменяется долгожданным покоем. В коридоре было тихо, лишь из-за закрытой двери кабинета доносилось приглушенное ворчание Мюррея, который, судя по звукам, продолжал изучать свои карты или документы. — Иди первым, — Уилл кивнул в сторону ванной, — я пока подготовлю тебе подушку и одеяло. Майк благодарно кивнул и, стараясь не шуметь, прошел в ванную комнату. Тихо щелкнув дверью ванной, он на мгновение прислонился лбом к прохладному зеркалу, переводя дух. Шум воды помог смыть дорожную пыль и накопившуюся за день усталость. После душа, переодевшись в мягкую пижаму, он почувствовал себя гораздо лучше, хотя мысли всё еще путались. Майк зашел в комнату, где Уилл уже застелил диван свежим бельем. Он выключил прикроватную лампу, и комната погрузилась в мягкий синий сумрак, прорезаемый лишь полоской света из коридора. Он поудобнее устроился на диване, натягивая одеяло до самого подбородка. В воздухе витал едва уловимый, знакомый с детства аромат. В комнате пахло чистотой и старыми красками Уилла. От этого запаха становилось чертовски хорошо и уютно на душе, словно он наконец-то вернулся в то время, когда мир был проще. Уилл завозился на своей кровати напротив, устраиваясь поудобнее. — Ты как, Майк? — тихо спросил он, и его голос в тишине прозвучал особенно мягко. — Ну, после всего этого пути? — Странно, — честно признался Майк, глядя в потолок. — Вроде бы мы здесь, в безопасности, но голова всё еще где-то там, на дороге. Кажется, что если закрою глаза, снова услышу шум мотора Аргайла. Уилл негромко усмехнулся: — Да, этот фургон еще долго будет преследовать нас в кошмарах... или в самых странных снах. Но я рад, что мы доехали. Рад, что ты здесь. Майк перевернулся на бок, вглядываясь в силуэт Уилла на соседней кровати. — Я тоже, Уилл. Знаешь, в Хоукинсе без тебя было... по-другому. Как будто чего-то не хватало. Мы с ребятами всё так же собирались в подвале, но каждый раз, когда я смотрел на пустой стул, я вспоминал наши кампании в D&D. — Ты всё еще хранишь ту карту, которую я рисовал? — тихо спросил Уилл, и Майк услышал в его голосе слабую улыбку. — Конечно. Никто не рисует подземелья так, как ты. Дастин пытался пару раз, но у него всё превращается в какие-то чертежи радиотехники, — Майк хмыкнул. — Знаешь, я много думал о том, что ты сказал раньше... про то, что люди меняются. И что иногда страшно потерять тех, кто тебе дорог. Уилл долго молчал, прежде чем ответить: — Мы все меняемся, Майк. Этого не избежать. Но мне кажется, что настоящая дружба — это когда ты принимаешь эти изменения. Как Оди. Она ведь уже совсем не та девочка из леса, верно? Она стала сильнее. Но она всё еще... Оди. И ты для неё — это всё. — Я просто хочу, чтобы она была счастлива, — прошептал Майк. — И чтобы ты был. Чтобы нам больше не нужно было бежать или прятаться. — Мы справимся, — голос Уилла стал совсем глухим. — Главное — не терять эту связь. Пока мы помним, кто мы друг для друга, никакое Изнаночное нас не сломит... Они еще какое-то время переговаривались в полумраке, обсуждая какие-то мелочи, старые шутки и строя планы на завтрашний день, пока голос Уилла не стал становился всё тише, паузы между предложениями — длиннее, пока, наконец, размеренное дыхание друга не подсказало, что тот провалился в глубокий сон. Майк уставился в потолок. Несмотря на усталость, его мозг работал на полную мощность. Слова Уилла о дружбе, о переменах и о том, как важно не терять связь, эхом отдавались в голове. Он думал о том, как сильно изменился сам, и как сильно он боится подвести тех, кого любит. Сон не шел. Каждая мысль цеплялась за следующую, заставляя сердце биться чуть быстрее. В какой-то момент его мысли снова вернулись к комнате в конце коридора.  Спит ли сейчас Оди?  Он так ярко представил её лицо в лунном свете, что почти почувствовал её присутствие. Ему до боли захотелось оказаться рядом: не просто видеть её, а по-настоящему обнять, прижаться лбом к её лбу, закрыть глаза и слушать, как в тишине бьется её сердце — медленно, спокойно, в унисон с его собственным. Поняв, что уснуть всё равно не получится, Майк осторожно, стараясь не скрипеть пружинами дивана, поднялся. Он замер на секунду, проверяя, не проснулся ли Уилл, а затем на цыпочках, словно тень, выскользнул из комнаты. Но прежде чем прикрыть за собой дверь, Майк обернулся и подхватил свой рюкзак, стоявший у края дивана. Он старался не шуметь замками и лямками. Там, в потайном отделении, бережно завернутый в мягкую ткань, лежал подарок для Оди. Майк вез его через все штаты, храня как самое ценное сокровище, и теперь чувствовал: время пришло. Этот небольшой предмет был для него чем-то большим, чем просто вещью — он был символом всего, что он не всегда мог выразить словами. Коридор казался бесконечным в своей ночной тишине. Каждый шорох собственной пижамы казался Майку громом, но он упрямо шел вперед, крепче прижимая рюкзак к груди. Сердце колотилось о ребра, когда он наконец замер перед дверью Оди. Он тихонько трижды постучал в дверь и осторожно нажал на ручку. Дверь поддалась с едва слышным вздохом. В комнате было темно, лишь свет луны падал на кровать, где Оди, как оказалось, тоже не спала — она сидела, обняв колени, и смотрела в окно. Увидев его силуэт в дверном проеме, она не испугалась. На её лице промелькнуло облегчение, словно она знала, что он придет. — Майк? — едва слышно прошептала она, протягивая к нему руку. Он закрыл дверь, оставив рюкзак у ног, и сделал шаг к ней, чувствуя, как мир вокруг наконец-то встает на свои места. Майк подошел к кровати и присел на самый край, стараясь не нарушить тишину дома. Оди тут же подалась вперед, и он почувствовал, как она уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах мыла и дорожной усталости. — Я не мог уснуть, — шепнул он ей на ухо, запуская пальцы в её волосы. — Всё думал о том, как ты там. Оди подняла голову, и в лунном свете Майк увидел, что её глаза блестят. Она ничего не ответила, лишь придвинулась вплотную и прижалась своим лбом к его лбу, как он и мечтал всего несколько минут назад. Он закрыл глаза, ощущая её неспешное, чуть участившееся биение сердца. В этот момент казалось весь мир перестал существовать — остались только они двое. — У меня кое-что есть для тебя, — тихо сказал Майк, неохотно отстраняясь. Он потянулся к рюкзаку, оставленному у двери, и достал оттуда тот самый сверток. Руки немного дрожали. — Я нашел это в Хоукинсе. Точнее, я увидел это и сразу подумал о тебе. О том, что это должно быть у тебя, где бы ты ни находилась. Он осторожно развернул ткань. В его ладони лежало небольшое изящное украшение — серебряный кулон в виде крошечного, детально проработанного компаса, центр которого украшал небольшой переливающийся камень. — Это чтобы ты всегда могла найти дорогу ко мне, — Майк смущенно улыбнулся, глядя, как Оди завороженно смотрит на подарок. — Хотя я и так тебя никуда не отпущу. Оди осторожно коснулась пальцем прохладного металла. На её губах появилась та самая слабая, но искренняя улыбка, которая заставляла сердце Майка замирать. — Поможешь? — попросила она, поворачиваясь к нему спиной и приподнимая волосы. Майк аккуратно застегнул цепочку, стараясь не задеть чувствительную кожу на её шее. Когда она снова повернулась к нему, он взял её руки в свои, поглаживая ладони большими пальцами, как они делали это за столом. Оди осторожно повернулась к нему, и кулон, поймав лунный свет, блеснул на ее шее. Она подняла глаза на Майка, и в них было столько нежности и благодарности, что у него перехватило дыхание. Медленно, словно боясь спугнуть момент, она подняла руку и ладонью провела по его щеке, задерживая ее там, чувствуя тепло его кожи и легкую щетину. Майк замер, боясь пошевелиться, завороженный ее прикосновением. Оди подалась вперед, и ее губы, мягкие и прохладные, коснулись его губ. Это был не тот быстрый, робкий поцелуй, к которым они привыкли. Это было медленное, нежное, но бесконечно долгое мгновение, в котором время, казалось, остановилось. Она целовала его так, словно вкладывала в этот поцелуй всю свою любовь, все страхи позади и всю надежду на будущее. Когда она отстранилась, ее дыхание было чуть сбито. — Спасибо, Майк, — прошептала она, не опуская руки от его лица. Они сидели так пару минут, погруженные в тишину комнаты, нарушаемую лишь их дыханием и далеким скрипом старого дома. Лунный свет рисовал причудливые тени, но для них существовали только глаза друг друга, в которых отражался целый мир. Напряжение, копившееся месяцами разлуки и страха, вдруг стало невыносимым, словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. И струна лопнула. Что-то сорвало их с тормозов, стирая последние капли смущения и неловкости. Они одновременно кинулись друг другу в объятия, словно боялись, что это мгновение растает. Майк крепко притянул Оди к себе. Его руки по-хозяйски легли на талию девушки и прижали так сильно, как только могли. Поцелуй, который последовал за этим, был другим. Взрослым. Горячим. Долгим и пугающе возбуждающим. Это не было похоже ни на что из того, что было у них раньше. Майк почувствовал, как по его телу прошла мощная волна жара, когда Оди, теперь уже совсем смело, устроилась у него на коленях. Тонкая ткань их пижам была слишком слабой преградой для того электричества, что искрило между ними. Его руки, до этого осторожно лежавшие на её талии, скользнули выше, сминая футболку на её спине, притягивая девушку к себе так сильно, что их дыхание стало общим. Поцелуй становился всё более жадным, почти лихорадочным. Оди запустила пальцы в его темные волосы, оттягивая их назад, и Майк ответил на это хриплым, сдавленным стоном. Каждый раз, когда их языки соприкасались, внизу живота Майка тугим узлом закручивалось неистовое желание, которое он больше не мог — и не хотел — скрывать. Оди, подавшись всем телом вперед, внезапно замерла на мгновение, почувствовав его отчетливое, твердое возбуждение. Это новое, пугающее и одновременно манящее ощущение заставило её сердце пропустить удар. Она не отстранилась — напротив, она прижалась к нему еще плотнее, словно проверяя эту новую грань их близости. Её ладони, влажные от волнения, скользнули по его плечам к шее, кожа к коже, и она почувствовала, как бешено колотится его пульс. — Майк... — выдохнула она прямо в его губы, и в этом шепоте было столько томительного ожидания и страсти, сколько он никогда не слышал раньше. Их пальцы переплелись так крепко, что костяшки побелели. В темноте комнаты, освещенной лишь холодным лунным светом, их силуэты казались единым целым. Майк осыпал поцелуями её челюсть, шею, задерживаясь там, где пульсировала жилка, и Оди выгибалась в его руках, тихо всхлипывала от каждого нового прикосновения. Это было уже не детское любопытство. Это была стихия, сметающая всё на своем пути. Они буквально пили друг друга, не в силах насытиться, осознавая, что за этой дверью, за этими стенами — целый мир, но здесь, в этом тесном пространстве, они впервые по-настоящему принадлежали друг другу, отдаваясь захлестнувшей их волне первобытного, чистого желания.