Магия взрыва

Бакуго стоял у ворот, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на ряды надгробий. Кладбище встретило серым небом и ледяным ветром, который гулял между каменными стелами, завывая в кронах старых криптомерий. Вертикальные деревянные таблички покосились от времени, некоторые треснули, истлевшие веревки болтались на ветру. Каменные дзидзо в красных слюнявчиках, выцветших до бурого, обросли мхом. В трещинах каменных фонарей застряли увядшие цветы, лепестки, когда-то белые, теперь превратились в труху. В воздухе пахло сырой землёй, прелыми листьями и тоской. — Оно кормится горем людей, которые приходят сюда прощаться, — проговорила Сёко, стоя рядом. Ветер подхватывал сигаретный дым, закручивал его в причудливые спирали и разносил по кладбищу, смешивая с запахом осенней гнили. — Чувствую, — буркнул Бакуго. Проклятие третьего уровня: «Утрата». Они пошли по центральной аллее, выложенной потрескавшейся плиткой — местами камень провалился, обнажая чёрную землю. По бокам тянулись ряды надгробий: высокие стелы с фамильными иероглифами, каменные чаши для воды. Вокруг было тихо. Даже ветер, который только что трепал верхушки деревьев, вдруг затих. Ветки замерли в неестественной неподвижности, будто кладбище задержало дыхание. — Бакуго, ты в порядке? — спросила Сёко, когда они свернули к старому святилищу. Голос у неё спокойный, но в нём сквозило волнение. — Ты заметно притих в последние дни. Бакуго вздохнул. Обычно он не любил болтать о себе — предпочитал взрывать, а не объяснять. Но Сёко не бесила, спрашивала без издёвки или жалости в глазах, слушала внимательно, не перебивая. Возможно, Сёко напоминала ему Тодороки. Иногда, очень-очень редко, Бакуго и Тодороки общались. Спокойно и откровенно, как ни с кем больше. — Я подумал и понял, что не могу вспомнить момент до того, как попал сюда, — сказал он, глядя куда-то в сторону покосившейся стелы. — Помню, как мне заштопали сердце, когда меня… Ну, убили. Помню, как первая искра с руки сорвалась — эта скорость, свобода. Даже того главного говнюка, кажется, прикончил. Но лица его не помню. Ни черта не помню, кроме ощущения силы. Словно меня не существовало, пока я не рванул. Сёко докурила — последняя затяжка, сизый дым вырвался из губ тонкой струйкой. Затушила сигарету о подошву ботинка, с хрустом раздавив фильтр, и спрятала окурок в карман куртки. Мусорить, да ещё и на кладбище, было как-то не очень. — Мозг так защищается, — сказала она тихо. Взгляд скользнул куда-то в сторону — на ряды старых памятников, на чёрные силуэты деревьев. Бакуго скосил на неё взгляд. — Я не жалуюсь. — Я и не говорю, что ты жалуешься, — усмехнулась Сёко, поправляя воротник. — Ты вообще никогда не жалуешься. Воспоминания вернутся. Бакуго промолчал, его плечи чуть расслабились. Девушка была права. Когда он только тут оказался, то вообще ничего не помнил, кроме ощущений. Она посмотрела на него — на профиль, обведённый тусклым небесным светом, на острые скулы, на упрямо сжатые губы, и вдруг коротко хмыкнула. — Что? — насторожился он, поворачивая голову. — Ничего. На Сатору похож. В такие моменты — особенно. Бакуго замер. Челюсть напряглась, желваки заходили под тонкой кожей. Сёко ехидно сморщила лицо. — Упрямый, резкий, вечно орёт, что лучший. И бесит всех жутко, но никто не спорит, потому что правда лучший. И помощь просить не умеет, даже когда она нужна. Кацуки завис на пару секунд, переваривая. Он не понял, кого она описывает — его или Сатору. А потом до него дошло, и злость ударила в голову. Сёко сделала это намеренно. — Вы похожи, — продолжала Сёко беззлобно, будто не замечая его состояния. — Просто ты прикрываешься злостью, а он — улыбками. Поэтому вас и тянет друг к другу. Хотя вы оба те еще козлы. — Меня к нему ничего не тянет, — рявкнул Бакуго, но голос вышел не таким уверенным, как хотелось бы. — Он бесит меня до чёртиков. — Ага, — кивнула Сёко с иронией много видевшей женщины. — Конечно. Поэтому вы каждую свободную минуту дерётесь или обжимаетесь. — Это! — Тихо, — Сёко подняла руку. — Проклятие. Оно вышло из-за святилища. Небольшое строение с изогнутой крышей и выцветшими деревянными стенами было обнесено низкой каменной оградой. Перед входом — тории, с которых свисала потрёпанная симэнава. Проклятие перетекало само в себя — бесформенная масса чёрного и маслянистого. Внутри черноты угадывались лица. Десятки лиц. Искажённые горем рты, раскрытые в беззвучном крике. Глаза закатывались, веки дёргались, и всё это скользило по вязкой поверхности, то появляясь, то исчезая в глубине. Проклятие издавало звук, похожий на плач. Сёко бросила короткий взгляд на руки Бакуго — искры уже побежали по пальцам. — Не взрывай святилище. Это историческое наследие, а то тебе Яга голову открутит. — Пошла ты. Взрывной импульс толкнул Бакуго вперёд. Ботинки вдавились в потрескавшуюся плитку, доламывая. Чёрные пули полетели в них одновременно с его рывком: сгустки затвердевшей скорби, каждый размером с кулак, со свистом резали воздух, оставляя за собой грязные, медленно оседающие шлейфы. Бакуго не стал уклоняться и отбил первый снаряд взрывом. Маслянистые брызги разлетелись в стороны, шипя. Ещё пара взрывов — и он прикрыл Сёко, встав между ней и следующей волной. Чёрные капли повисли в воздухе грязным туманом. Третий снаряд он пропустил намеренно. Скользнул в сторону, в последнюю секунду, — пуля пролетела в сантиметре от виска, обдав холодом, и врезалась в каменного дзидзо за спиной. Камень треснул, голова статуи откололась и рухнула на землю, разлетевшись на куски. Бакуго сократил дистанцию. Проклятие забурлило, чёрная плоть пошла рябью. Лица внутри зашевелились, зашептали — десятки голосов, тихих, шипящих, накладывающихся друг на друга, сливающихся в один белый шум, от которого закладывало уши. Ударил снизу вверх — туда, где у нормального существа была бы челюсть. Взрыв получился коротким, калёным. Чёрная жидкость зашипела, закипела, разлетелась брызгами. Проклятие взвыло, оно отшатнулось, потеряв почти треть своей массы, но не рассыпалось. Из раны хлынул поток образов. Бакуго накрыло. Болотный злодей сжимает тело со всех сторон, вязкий и холодный. Его рука во рту Кацуки, жижа заливается в рот, хохочет прямо в легкие, и нет воздуха, нет ничего, кроме мокрой, гнилой тьмы. Мидория, никчёмный и слабый, разбитый, в грязи, но выгрызает победу из-под носа у Кацуки. Ударил причудой изо всех сил. Его рука повисла плетью — сломанные кости, разорванные связки. Кацуки глупо смотрит, а сердце сжимает страх. Шею сдавливают обжигающие пальцы. Бирюзовые глаза смотрят с презрением — сверху вниз, как на букашку. Кацуки видел, как синее пламя сжигает заживо, как пахнет жженая плоть. Сглатывает в страхе, когда хватка усиливается и пальцы давят под кадык. Снова руки. Очень много рук. Сколько бы Кацуки не взрывал — руки были повсюду. И все-таки достали его. В груди дыра, а от сердца остались рваные клочья. Кровь заливает лёгкие, и мир меркнет… Он умер в первый раз. Сердце колотилось, выскакивая из груди, фантомная боль разливалась по телу. Воздух вошёл в лёгкие рывком, обжег, Кацуки закашлялся, словно после утопления. — Уходит влево, к семейному склепу, — голос Сёко пробился сквозь чёрный туман. Девичья ладонь легла на спину и Бакуго почувствовал приятное тепло, легкие заработали как должно. — Дыши. — Сам знаю, че делать, — зарычал севшим голосом. Проклятие уже утекало в землю. Растворялось в мокрой траве, просачивалось между корнями. Умная тварь. Поняла, что напрямую не взять, и уползла прятаться. Бакуго стоял над местом, где только что колыхалась чёрная туша. Искры бегали по пальцам, но он не спешил бить вслепую. Взрыв только землю разворотит, а проклятие уйдёт глубже. Потом придётся объяснять Яге-сенсею, почему они разнесли половину исторического кладбища. — Может, просто отметим координаты и оставим его более опытным магам? — предложила Сёко без особой надежды. — Нет. Достанем. Он присел на корточки, коснулся пальцами мокрой земли. Закрыл глаза, сосредоточился. Проклятая энергия пульсировала где-то глубоко — не толчками, а ровным, тягучим гудением. — Нужно выманить, — пробормотал он. — Чем? — Сёко засунула руки в карманы куртки, поёжилась от ветра. — Я, может, и владею обратной проклятой техникой, но приманка из меня так себе. Бакуго выпрямился, отряхнул колени, на чёрной ткани остались грязные разводы. Отошёл на несколько шагов, остановился ровно над тем местом, где под слоем глины и корней всё ещё клубилась чернота. — Ты что задумал? — насторожилась Сёко. — Сейчас узнаем, насколько эта тварь тупая. — Он поднял голову, посмотрел на девушку. Глаза хищно блеснули. Бакуго сосредоточился. Проклятая энергия потекла ровным, контролируемым потоком в землю. Туда, где тварь затаилась в темноте. Это было опасно. Любой маг знал: сорить проклятой энергией просто так, значит привлекать проклятий, как гнилое мясо привлекает мух. Но именно это ему и было нужно. Бакуго чувствовал, как тварь дёрнулась — заинтересовалась. — Ты с ума сошёл? — тихо сказала Сёко. — Если оно сожрёт твою энергию, то усилится. — Не сожрёт, — ответил он сквозь зубы. — Я контролирую поток. Оно получает ровно столько, чтобы почувствовать вкус и захотеть добавки. Проклятие зашевелилось быстрее. Бакуго видел это по тому, как земля под ногами начала пульсировать — едва заметно, но отчётливо. — Иди сюда, утырок. Он усилил поток. Проклятие клюнуло. Из земли вырвалась чёрная струя — не вся туша, а щупальце, покрытое лицами. Оно метнулось к ноге Бакуго, пытаясь вцепиться, впитать энергию напрямую. Рты на поверхности раскрылись в крике, глаза бешено вращались. Бакуго ждал этого. Взрыв короткий и точечный. Щупальце разлетелось маслянистыми брызгами, и проклятие заорало от боли и голода. Ему дали попробовать, а потом отняли. Теперь тварь не пряталась. Она рванула наверх, множество глаз горели голодом, рты скрежетали зубами. Оно ударило всем телом, накрывая Бакуго с головой. Громыхнули взрывы. Ударная волна отбросила проклятие назад, размазав по земле. Лица внутри исказились от ярости. Проклятие сжалось в ком и выстрелило роем чёрных пуль. Бакуго взрывал каждую пулю на подходе, превращая их в грязный туман. Те, что пролетали мимо, врезались в надгробия — камень крошился, кресты падали. — Сёко, в сторону! — крикнул он. Она уже была за его спиной, в безопасной зоне. Бесполезная в бою, но умная — знала, когда не мешать. Бакуго сократил дистанцию. Проклятие попыталось вновь уйти в землю, но Кацуки не дал. Взорвал грунт под ним, выбив тварь на поверхность. Она забилась, как рыба, выброшенная на берег. — А теперь, — Кацуки направил руку на тварь, — сдохни! Вспышка ослепила кладбище на секунду. Грохот прокатился между могилами, сдувая с камней увядшие цветы, срывая с деревьев цветные листья. Проклятие рассыпалось чёрным пеплом, который ветер подхватил и разнёс по аллее. — Святилище не задел? — спросил Бакуго, разминая плечи. Сёко огляделась. Святилище стояло нетронутым. Только несколько надгробий вокруг превратились в щебень. Девушка достала новую сигарету: — Не задел. Вот Яга-сенсей обрадуется — хоть кто-то умеет думать головой. Бакуго довольно хмыкнул.

***

В общежитии было тепло и шумно. За окном шуршал осенний дождь, мелкий и частый. Он барабанил по карнизу и стекал по стёклам мутными ручейками. Комната Гето встретила запахом зелёного чая и старой бумаги — на столе громоздились свитки, на подоконнике стояло множество грязных кружек. Годжо развалился на кровати, закинув ноги на стенку. В руках он крутил пустую бутылку из-под колы. — Я придумал кое-что! — объявил он, когда Бакуго и Сёко зашли внутрь. После того как проклятие было изгнано, полил дождь. Бакуго ненавидел дождь. Вернулись мокрые до нитки, оставляя за собой лужи на полу и разошлись по своим комнатам. А потом Сёко, которой написал Годжо, притащила недовольного Бакуго — он планировал провести вечер в одиночестве, за учебниками, но планам не суждено было сбыться. Гето сидел в красном кресле-мешке у окна, поджав под себя одну ногу. Он баловался с каким-то мелким проклятием, которое недавно поглотил. Слабым, но невероятно полезным. Дух «чуял» опасность — Гето уже проверил его в бою. Тварь дёргалась до того, как прилетала атака. Проклятие напоминало помесь вороны и таракана: чёрные пёрышки топорщились на спине, длинные усики нервно подрагивали, шесть тонких лапок перебирали по воздуху, пока Гето водил пальцем по хитиновому пузу. Дух тихо тарахтел, как кошка. — Будем играть в бутылочку! — Во что? — переспросил Бакуго. Он думал, что ему послышалось. — В бутылочку, — повторил Сатору, крутя бутылку в воздухе с помощью «синего» — та быстро вращалась, бликуя. — Звучит как детский сад, — фыркнул Бакуго. Он упал на пол, скрестив ноги, и опёрся спиной о край кровати. — Потому что это детский сад, — сказал Гето, не отрываясь от изучения духа. Он аккуратно погладил тварь по голове — та зажмурила глаза и затарахтела громче, её усики расслабленно опустились. — Сатору скучно. — Сатору всегда скучно, — ухмыльнулась Сёко, стягивая с себя теплую кофту, и села на пол напротив Бакуго. Она подогнула под себя ноги, оперлась локтями на низкий столик, и улыбнулась всем троим. — Я за. — Я против, — сказал Бакуго. — Гето, ты за или против? — Годжо приподнял очки, глянув на одноклассника поверх чёрных стёкол. Гето вздохнул. Его пальцы сомкнулись вокруг проклятия, и оно растаяло чёрной дымкой, растворившись в воздухе с обиженным писком. — Против, — сказал он. Поправил воротник водолазки. — Но вы всё равно будете играть, так что я с вами. — Три против одного, — объявил Годжо, довольно оскалившись. — Бомбочка, ты проиграл. Садись в круг. Бакуго коротко цыкнул — он и так уже сидел. Годжо сполз с дивана на пол, оказавшись справа от Бакуго. Гето сел слева от Секо. В центре образовавшегося круга Годжо торжественно поставил бутылку. — Правила: желания не должны быть опасными для жизни и здоровья, — сказал Сатору, поднимая указательный палец с видом заправского ведущего. — И не должны унижать человеческое достоинство. — Откуда ты знаешь такие слова? — удивилась Сёко, приподняв бровь. — Сёко! Я не настолько тупой! — Крути уже, — рявкнул Бакуго. В голосе сплошное нетерпение. Глаза уже блестели азартом, пальцы нервно постукивали по колену. Годжо крутанул бутылку. Она завертелась, сверкая стеклом в свете лампы, — раз, второй, третий, замедляясь, покачиваясь, и остановилась горлышком на… Гето. — О, — сказал Сатору. Хлопнул в ладоши. — Расскажи анекдот. Гето облегчённо выдохнул: Сатору мог пожелать что угодно, от массового убийства проклятий до танца в костюме зайца, а Гето отделался анекдотом. Он откашлялся: — Мама собирает сыну обед в школу. Говорит: «Вот, положила тебе в рюкзак хлеб, колбасу и гвозди». Сын: «Мам, но зачем?» — «То есть как это, зачем? Проголодаешься — возьмёшь колбасу, хлеб, сделаешь себе бутерброд и поешь. Это твой обед». — «Мам, а гвозди?» — «Ну, так вот же они». Годжо громко захохотал, запрокинув голову, и в приступе веселья навалился на Бакуго всем телом. Белые волосы щекотали шею Кацуки. — Слезь, придурок! — Бакуго зарычал, отталкивая его локтем. Годжо только сильнее прижался, продолжая смеяться. Сёко беззвучно хихикала, прикрыв рот ладонью. Бутылка перешла к Гето. Он крутанул и горлышко указало на Сёко. — Расскажи самое постыдное воспоминание, — Гето предвкушающе блестел глазами. Сёко замерла. Её лицо вытянулось, глаза округлились. — Однажды, когда я была ещё совсем мелкой, — голос угасал до шёпота, каждое слово давалось девушке с боем, — я выхлебала всё саке во время похорон, а потом блевала дальше, чем видела, и… — она сжалась, втянув голову в плечи, пыталась стать меньше. Взгляд стал мёртвым, как у рыбы на прилавке. — Я наблевала на покойного дядю. Минута тишины и Бакуго громко рассмеялся, ударяя по колену: — Проклятая энергия только в отбросах просыпается? Сёко возмутилась, мгновенно вспыхнула и ткнула в него пальцем. — Я была бы отбросом, если бы мне не было стыдно! — заявила она. — Я — не вы! — А я почему отброс? — Гето приподнял бровь, презрительно оглядывая Сатору, будто тот был живым воплощением всех проблем человечества, но никак не он сам. Годжо завозмущался, но его никто не слушал. — Ты вчера сотряс мелочь у каких-то школьников, а потом заставил их извиняться на коленях, — хмуро проговорила Сёко, складывая руки на груди. — Ладно, заслужил, — Гето кивнул. Объяснять, что те самые школьники сделали тоже самое с ребятами помладше, Гето посчитал бессмысленным делом. Потом крутила Сёко. Она взяла бутылку обеими руками, зажмурилась смешно, по-детски, и крутанула со всей силы. Бутылка завертелась волчком, проехалась по полу и остановилась горлышком точно на Бакуго. — Назови одну вещь, которая тебе нравятся в этом мире. Бакуго скорчил задумчивое лицо. Наморщил нос, почесал затылок, закусил губу. Троица магов от нетерпения поддалась вперёд. Сёко и Гето лисами поглядывали на Сатору — тот сверкал голубыми глазами в надежде услышать своё имя. Выпрямил спину, расправил плечи, поправил очки. — «KFC», — выдал Бакуго и важно кивнул, подтверждая собственную мысль. — Ваш «KFC» намного круче, чем в моём мире. Наверно, со временем они стали добавлять меньше приправ? Сёко звонко засмеялась, сжимая живот, а Гето тихо, прикрыв рот ладонью. Годжо обиженно надул губы, так, что стало видно нижнюю губу, выпяченную вперёд, и скрестил руки на груди. Кацуки хмыкнул, раскрутил бутылку и та остановилась напротив Годжо. В красных глазах Бакуго заплясали черти, в воздухе взвилась проклятая энергия, искрясь. Годжо пугливо сглотнул, кадык дёрнулся под тонкой кожей. — Кацуки, нельзя вредить моему здоровью, — быстро заговорил Сатору, поднимая руки в защитном жесте. — И унижать! И… — В течение недели ты обращаешься ко мне «Бакуго-семпай», — перебил Кацуки, растягивая слова с явным удовольствием. — И говоришь всем, что я сильнее. Сатору вскочил, указывая на Бакуго возмущённо пальцем. Лицо его пошло красными пятнами от шеи до корней белых волос. — Бомб… — Бакуго-семпай, Сатору, — оборвал его Гето, сузив глаза. Сёко прикрыла рот ладонью, продолжив за Гето: — Не вредит здоровью и не унижает достоинство. Сатору, кто сильнее? Годжо присел обратно на ковёр, обмякнув. Весь красный он уставился в пол, обняв длинные ноги руками, буравя всех ненавидящим взглядом. И выдавил, запинаясь на каждом слоге: — Бакуго-сем… Бакуго-семпай — сильнее. Кацуки удовлетворённо хмыкнул и отбил пять Сёко. Сатору сам себе могилу вырыл. Они играли недолго, но Сатору досталось от всех. От Сёко: писать за нее домашку всю неделю. Три тетради по теории проклятий, две по истории магического общества и одна — по медицине. Сатору схватился за голову. От Гето: завтра подойти к Яге и попросить выполнить все миссии на проклятия четвёртого ранга. Двадцать штук. Сразу. — Давайте сменим правила, — решил выкрутиться Годжо, когда бутылка указала на него. Он отодвинул её пальцем — подальше от себя, будто она была заражена. — На поцелуи, — предложила Сёко. Губы растянулись в предвкушающей улыбке. — Кто крутит — тот целует того, на кого указала бутылка. А если не хочешь — выполняешь желание в два раза сложнее. Парни замолчали. Переглянулись. Гето замер, приоткрыв рот. Сатору осознал, что его опередили, а главное — что идея, высказанная Сёко, звучала куда опаснее. Бакуго прищурился, глядя на девушку. Та сидела, подогнув под себя ногу, и скучающе зевнула. Она выбрала выигрышную позицию: в таких играх девушки всегда выигрывают. Сёко не придётся краснеть и оправдываться за лишнее, зато она вдоволь посмотрит, как будут изворачиваться парни. Первым сдался Гето. Вздохнул, провёл ладонью по лицу. — Ладно. Идёт. Бакуго закатил глаза, но промолчал. Сатору, упустивший инициативу, только руками развёл. Тишина стала согласием. Началось. Первый круг — крутила Сёко. Бутылка завертелась, замедлилась, и указала на Гето. Сёко улыбнулась медленно, растягивая губы, и в карих глазах вспыхнул опасный огонёк. Гето сглотнул и непроизвольно подался назад, упираясь ладонями в пол за спиной. Они сидели рядом, отступать было некуда, только вжаться спиной в край кресла-мешка. Сёко повернулась к нему всем телом неторопливо, как кошка. Одна ладонь упёрлась в пол у его бедра, вторая легла на кресло рядом с плечом. Позвоночник выгнулся, серая майка обтянула лопатки. Гето оказался в ловушке между рук. Щёки, шея, даже уши стали пунцовыми. Он сжался, втянул голову в плечи и старался смотреть на всё что угодно — на пол, на потолок, на бутылку, на свои колени, только не на девушку, которая подбиралась к нему всё ближе. Сёко наклонилась ближе, дыхание громкое и прерывистое. Гето громко пискнул, словно девчонка из седзе. И в тот же миг Сёко чмокнула его в щёку и отпрянула назад, довольно рассматривая смущенного парня. Всегда такой спокойный Гето не знал, куда себя деть. Сатору тыкал локтем в ребра Бакуго, хихикая над смущённым Гето, поаплодировав девушке. Отлично сыграла, парням до нее, как до луны. Второй круг крутил помрачневший Гето. Бутылка указала на Годжо. В темных глазах проступило что-то хищное, Гето усмехнулся. Сатору этого ещё не знал, но пощады не будет. Гето не спешил. Поднялся неторопливо, разминая плечи, от стеснения не осталось и следа. Шагнул к Сатору, и тот, всегда первым лезший в драку, замер, вжавшись спиной в диван. Гето опустился перед ним. Длинные пальцы сжали подбородок требовательно надавили, заставляя поднять лицо. Сатору подчинился. Голубые глаза за толстыми линзами очков смотрели снизу вверх растерянно. Загнанно. Сёко замахала рукой у лица, обмахиваясь, — такой Гето был горяч. Бакуго молча следил за сценой, не моргая. Сатору нервно облизнулся. Кадык дёрнулся под тонкой кожей. Гето придвинулся ближе, их лица разделяли жалкие сантиметры. Губы Гето приоткрылись, он облизнул свои демонстративно, почти касаясь губ Сатору. Дыхание смешалось. Сатору заелозил задницей по полу, но бежать было некуда. Голубые глаза расширились от страха, лицо заалело. С трудом держался, чтобы не прослыть трусом. Гето смотрел на него долгую, тягучую секунду. Двинулся вперед и мазнул губами по щеке, как сделала с ним Сёко. Теперь подло ухмылялся Гето. Сатору моргнул. Раз. Другой. Осознание накрыло его, и он взвился: — Ай! — возмутился Годжо. Недовольно нахмурился, сложил руки на груди и уверенно заявил. — Мне не хватило страсти! — В следующий раз будешь знать, — парировал Гето, вытирая губы тыльной стороной ладони. Бутылку раскручивал Годжо. Он потёр руки с видом заправского шулера, в надежде отыграться. Сосредоточился, прищурился. Бутылка завертелась, замедлилась и горлышко указало на Бакуго. Годжо замер. Бакуго замер. Сёко вытащила телефон. — О-о-о, — протянул Кацуки, оскалившись, наблюдая, как маг краснеет еще сильнее, чем с Гето. Он не спешил — откинулся назад, опершись на локти, и смотрел на Сатору, как кот на обречённую мышь. — Ну надо же. Кто у нас тут такой везучий? Сатору не двигался. Совершенно потерянный, вцепился пальцами в колени, не в силах поднять взгляд. Кончики ушей наливались бордовым. Кадык дёрнулся. — Давай, Белобрысый. Я жду. — Кацуки выпрямился и постучал пальцем по своей щеке — издевательски, нарочито медленно. Годжо вскинул голову, встречаясь с ним взглядом и выдавил, запинаясь: — Чёрт, ну ты и говнюк, — голос сел на полтона. Гето коротко кашлянул, напоминая о желании. Годжо скривился, как от лимона. — Бакуго-семпай… Осёкся. Замер, глядя в пол. Щёки пылали так, что, казалось, можно было зажечь спичку. Он не знал, куда деть руки, куда деть глаза, куда деть себя самого. Тишина затянулась — Сёко уже открыла рот, чтобы подбодрить или подколоть. Но Сатору вскинул голову и в голубых глазах вспыхнул озорной огонь, что появлялся за секунду до того, как он вытворял что-то невообразимое. Руки перестали дрожать. Плечи расправились. Сёко нажала «запись». — Кацуки-семпай… — тягучий, бархатный голос. Сатору прильнул к Кацуки всем телом. Тёплый и пахнущий клубникой. Тонкие пальцы легли на талию, сжали ткань футболки, подтянули ближе. — Вы такой сильный… Кацуки дёрнулся, понимая, что дело пахнет жареным, но Сатору удержал. — Невероятный, — горячий шёпот в самое ухо. Губы прижались к шее. Мягкие, влажные, они скользнули ниже, язык очертил дорожку, и Бакуго пронзило током от затылка до копчика. Волосы встали дыбом, спина покрылась мурашками. — Блядь, придурошный, отцепись! Годжо прикусил кожу не больно, но ощутимо, и засосал, вылизывая. Присосался к шее, как пиявка! На шее расцветали красные пятна, засосы, отметины, которые не скроет никакой воротник. Бакуго рванул, вкладывая в рывок проклятую энергию, выскользнул и откатился в сторону, тяжело дыша. Прижал ладонь к мокрой, горящей шее. Глаза горели. От злобы. Дыхание сбилось. А Годжо уже облизнулся, поправил очки, скрывая глаза особенно тщательно, и промурлыкал: — Бакуго-семпай, ну разве я был не хорош? Сёко, не отрываясь от телефона, показывала видео Гето. Тот смотрел с видом опытного кинокритика, покусывая губу, чтобы не заржать. — Я убью тебя, белобрысое пугало. — Нельзя, — радостно напомнил Годжо. — Здоровье. И достоинство. Правила! — К чёрту правила! Бакуго схватил подушку с кровати, первое, что попало под руку, усилил проклятой энергией и запустил в Годжо. Подушка просвистела пушечным ядром и врезалась в лицо с глухим шмяком. Сатору опрокинулся на спину, раскинув руки, и беззаботно засмеялся. Придушить бы его. Чёрт. Сёко была права.