con amore

***

      — Заходи, брошенка.       Сколько раз Юнги говорил это, Тэхён знал точное число раз — тридцать, — а ещё знал, что если его снова бортанут, то он снова услышит именно это, потому что разбитое сердце знало только один маршрут — к своему хёну, проживающему за стенкой и который — единственный во всём мире! — мог понять глубину его разочарования в себе.       — Мы просто полярные. Ну, оказалось, что полярные. Диаметрально разные, как север и юг. — Слова были не тэхёновскими, но говорил его рот. Черты лица, в общей сумме имеющие минорную ноту, дирижировались двумя плотными чёрточками бровей: губы шевелились, закусывались, облизывались, нос морщился, блестящие глаза моргали, родинки то становились ярче, то тухли — мелодия горчила.       — Она сама это сказала? — Вопрос повис в воздухе.       Юнги спрашивал не из вежливости. Ему и ответ не был нужен, он знал его и так: Ким Намджун, этот гений, талантливый писатель, кумир молодёжи и женщин постарше, — это он, науськал свою младшую сестру Ким Нану, что она и Тэхён не созданы друг для друга.       Тэхён плюхнулся на диван рядом с Юнги и положил голову ему на плечо, обнял, уткнулся носом в шею.       — Намджун хён пригласил меня на ужин, там был этот… её новый парень. Жених, — Тэхён отстранился и поймал взгляд Юнги. — Он на Малфоя похож — хорёк.       — А ты на Добби, — не пощадил Юнги. Это была старая шутка, старая и обычно смешная, сейчас — нет. Длинные ресницы опустились, взгляд упёрся во что-то на ковре — узор или невидимый мусор, а может там была начертана руна, которая примагничивает его раз за разом.       — Зато он добрый.       — Ты добрый, — Юнги был согласен с этим. — И глупый.       Взгляд обжёг. Он праведным пламенем лёг на глаза Юнги, потом сместился на кривящиеся в усмешке губы, а после Тэхён впился в них высасывающим душу поцелуем — дементорским.       — Ты же понимаешь, что доказывать, что ты круче Малфоя, нужно не мне, — отстранившись на мгновение, поинтересовался Юнги.       — Он хорёк, конечно, я лучше.       Тэхён собирался доказать это Юнги — нерастраченное либидо имело сильную концентрацию. Юнги умел укрощать любое либидо. Одной только фразой.       — Почему профессора Снейпа целует домовой эльф?       Тэхён отстранился, собрал губы в полоску и спрятал лицо в коленях. Плечи его затряслись. Рука Юнги, как фразировочная лига в нотном ряду, легла между лопаток, оглаживая, и Тэхён поддался. Глаза и припудренные румянцем щёки блестели.       — Хён, ты совсем уж, — буркнул Тэхён. — У меня драма, зачем ты меня смешишь?       — О, — протянул Юнги. Он принял этот выпад за рыдания.       — Ты если на кого и похож из Хогвартса, то на Дамблдора. И то только из-за очков. Ну, и ум. И ты тоже старый, — болтая ногами, перечислял Тэхён, забыв ненадолго, что он страдает. Вспомнив, горько вздохнул, потянулся к бутылке вина и налил себе и Юнги ещё. — Давай выпьем, я не переживу это. Снова и снова на одни и те же грабли. Почему меня нельзя полюбить? Я же ведь… лучше хорька?       — Я его даже не видел, — принял бокал Юнги и потянулся чокнуться с ним.       Короткое дзиньканье безвкусно фонило. Юнги не нравился звук, он предпочёл бы использовать бокалы как стеклянную арфу, чтобы извлекать из них более благодатные звуки, но Тэхён на каждое «дзинь» расплывался в улыбке, будто это феи, то есть домашние эльфы, этим звуком призывали его к себе.       Домашний эльф Тэхён не шёл на звуки, он снова положил голову Юнги на плечо, перехватил свой бокал обеими руками.       Юнги тоже не торопился пить. Он предпочтал виски, а вино пил только из солидарности к Тэхёну, который пить в одиночку отказывался. «Я не алкаш какой-то, чтобы в однёху бухать».       — Ты должен сказать, что я лучше всех, — надул губы Тэхён. Он вдруг вскинул лицо. Через двойные пузатые стенки улыбка казалась ещё шире и толще.       — Ты лучше всех.       — Во-от, — Тэхён убрал свой бокал на стол, забрал из рук Юнги его и поставил рядом, чуть не рассчитав, что отозвалось привычным дзиньканьем.       — Если я лучше всех, то почему такой несчастный? — заныл он, включая любимую в подобные дни шарманку.       — Быть счастливым или несчастным — твой выбор.       — Фу, давай лучше как обычно.       Не дожидаясь согласия — в такие вечера отказов не существовало, Тэхён перекинул ногу через Юнги и сел ему на колени, запуская пальцы в длинные волосы. Посадка правильная — спина ровная, локти на уровне покатых плеч. Он оттянул его голову чуть назад и принялся оставлять пылкие поцелуи вдоль удлинившейся шеи. Каждое касание губ ощущалось как касание калёного металла, но Юнги не прекращал это, клал свои руки ему на талию подобно акколаде, но жадно — сразу с двух сторон; хотя давно запутался, кому эта терапия предназначалась. Или всё же пытка?..       Впервые это случилось спьяну — Тэхёна кинула девушка, он пришёл плакаться к хёну. Они выпили. Они много пили. Они проснулись голыми в обнимку и с яркими воспоминаниями о бурно проведённой ночи. Юнги не мудрствовал, назвал это старой недоброй случайностью, и они разбежались, поджав хвосты. Через неделю Тэхёна снова бросили. В тот вечер Юнги почти не пил, но противиться пьяному Тэхёну, который уже знал, где найти утешение, не мог — случайность получила статус закономерной. Юнги не хотел продолжения. Юнги думал, что не хочет продолжения. Хотел ли этого Тэхён? О чём он вообще думал? Юнги не знал, но когда Тэхёна бросили в третий раз, он снова приполз к нему, лез с поцелуями и, очаровательно хихикая, дал этому другое название. «Это наша традиция, хён», — горячо шептал он Юнги на ухо и расстёгивал рубашку, лез руками в брюки. Юнги понял, что в отношении Тэхёна конструкция «не хочу» не работает. Реприза продолжила существование.       Секс по пьяни.       Секс заполняющий душевные пустоты — для Тэхёна.       Секс душевные пустоты расширяющий — для Юнги.       Снова, и снова, и снова, и снова. Да капо. Одни и те же ноты на слух, те же эмоции вслепую, то же вокальное сопровождение, уже давно без холодных рук.       — Я никому не нужен, — шептал Тэхён сквозь поцелуи. — Почему я никому не нужен?       Он даже не был сильно пьян — что даст один недопитый бокал? — но прыгал в руки Юнги так, словно лишённый рассудка. И он не выпускал его al fine. Не мог, не хотел.       — Ты сам выбираешь их, — даже без своих учительских очков Юнги продолжал занудничать.       — Я ищу, ведь кому-то я должен быть нужен, ведь да?       — Кому-то… да…       Юнги он был нужен. Был нужен антисоциальному соседу, единственным увлечением которого была музыка. И Тэхён. Тэхён, который шутил, что музыка хочет его убить. Она ревновала Юнги к Тэхёну? Юнги ревновал Тэхёна к его девушкам, которые всенепременно бросали его, иронично — к ногам Юнги. В том, как Тэхён самозабвенно целовал его ноги, закидывая их себе на плечи, как партитуру на пюпитр, и ласково прикусывая нежную кожу внутренней стороны бедра, была своя ирония, но разнеженному Юнги было не до словесных каламбуров — он растекался по изумрудной обивке как капля воска.       — Значит, я должен продолжать.       — Нравится, когда тебя бросают?       — Ты, главное, не бросай меня.       Отличный момент остановиться и спросить, что значат эти слова, был упущен, потому что Тэхён нырнул глубже, зрение Юнги сузилось до тёмной макушки, орудующей ниже живота, и всё стало неважным — тело сдалось без труда.       Они начали с педали: голова Тэхёна задвигалась, и прямо из глубины грудной клетки Юнги вырвался протяжный органный пункт. Его сменили высокие ноты, которые срывались с губ благодаря глиссандо пальцами по рёбрам, достигали крещендо и улетали в открытую балконную дверь, гасли на детской площадке, впечатывались в обои чёрными, тут же таящими, ля-а-до-ре-е-до-ля-а и складывались горкой где-то на дне желудка Тэхёна, сцелованнные его губами. Чуть подержав на языке, он выпускал их обратно, влажные ноты — набухшие, полновесные — вязко выкатывались с языка, вибрировали в воздухе, и осыпались прямо в уши Юнги, находя там пристанище.       Разминка пальцев в темпе адажио, плавно перешла в модерато. Новый затяжной поцелуй и плавный, заполняющий консонанс, и сразу — цезура. Глубокий вдох, пара секунд на привыкание, следом — мгновенное ритмичное стаккато, пока сердца не начнут биться в унисон. И вот оно, и больше медлить невозможно — виво! Виво! Но хочется быстрее. И на выдохе — аччелерандо! На вдохе — престо, престо! Воздух кончается, глаза закатываются, и вдруг — конечная тактовая черта, и сбитое дыхание, липкие ладони на потной спине, стук сердца где-то в ушах.       — Я же лучше хорька? — Тэхён не может не спросить, пусть их секс не имеет легальной подоплёки, но сейчас, сердцем к сердцу, всё словно бы имеет вес.       — Обязательно пересплю с ним и проверю, — пробурчал Юнги, выбираясь из ленивых объятий — не желая кормить себя пустыми надеждами. Он краем глаза увидел, что на экране телефона Тэхёна мигает новое сообщение из Тиндера — он уже в поисках новой любви. Всё верно. А Юнги — это так, жилетка и место, где погреть член, пока женщина мечты Тэхёна ещё не нашлась.       Наверное, Мин Юнги крупный дурак. Упустить столько шансов, сказав нет Англии и Швейцарии, почти всей Европе просто потому что… Тэхён. Тэхён, которого Юнги нельзя: Юнги старше, он мужчина, он парень по соседству. Но всё это пыль — юмореска — на фоне того, что Тэхён хочет жениться, он хочет большую крепкую семью и много детей. Эту партию пальцы Юнги, самые быстрые пальцы в оркестре, никогда не смогут отыграть.       — Не нужно проверять, — Тэхён просил так, будто Юнги говорил всерьёз.       А если и так, то какое ему дело?       Юнги ни с кем не встречался. К счастью, родители решили, что он скрывает от них свою девушку — когда приезжали из деревни, нашли у него пенал с розовыми ручками и девчачью тетрадь, всё забытое тэхёновское, и не искали ему жену.       А Тэхён встречался. Если бы Юнги не знал его лично, не знал, что девушки бегут от него как от катастрофы, решил бы, что он ловелас. Вот так много у него было бывших. На него велись буквально все, не мальчик же — картинка. Завести отношения для Тэхёна как для Юнги сыграть Собачий вальс с закрытыми глазами.       Но с Ким Наной Тэхёна он познакомил сам. То есть сказал Намджуну, что у него есть донсен, который ищет девушку для будущего замужества. Намджун вдруг сказал, что ищет мужа для сестры. Юнги прикусил язык и проклял себя за то, что из миллиона тем с Намджуном, который открыто флиртовал с ним, он выбрал говорить о Тэхёне, но разговор переиграть было нельзя. Намджун ещё отчего-то решил, что Юнги дал ему зелёный свет и стал проявлять настойчивость в ухаживаниях. Для Юнги всё складывалось совсем мрачно.       Зато Тэхён был счастлив. «Вау, хён, спасибо», — сказал он и на радостях чмокнул Юнги в щёку при Намджуне. Юнги смутился, Тэхён — нет. Нана сказала, что он очень милый. Юнги понял, что это finale.       А спустя несколько дней — знакомый стук, и вот Тэхён лежит перед ним голый и смотрит внимательно, ожидая ответа. Юнги даже забыл, о чём они говорили.       — Глупости не говори, — отмахнулся он и, прихватив, телефон, ушёл в душ.

***

      Они знакомы с того памятного дня, когда пианино Юнги чуть не придавило Тэхёна. Это был день переезда, и Тэхён, радостный, что в соседнюю квартиру въезжает кто-то новый, носился по этажам и мешал рабочим таскать мебель соседа. В квартиру медленно вплывали коробки, тяжёлые шкафы и тумба с резными ножками, изумрудного цвета софа и любопытный нос Тэхёна. Юнги щёлкнул по нему и строго сказал, что подобное поведение неприемлемо. А после — пианино ухнуло с лестницы, что-то в нём расстроенно тренькнуло. Как огромный гроб, оно летело прямо на Тэхёна. У Юнги было два варианта: спасти инструмент или спасти мальчишку, который уже успел его достать — выбор музыканта был очевиден, но руки выбрали мальчишку.       Инструмент ему починили через пару недель, и после у Тэхёна началась весёленькая жизнь. Стены в их человейнике тонкие как бумага, нервы ещё тоньше, уши научились сворачиваться в трубочку, и Тэхён подумывал, что с таким умением пригодится в цирке, но мать подсуетилась и договорилась с Юнги, чтобы он учил Тэхёна играть. Выданная Тэхёном шутка: «Это пианино действительно имеет намерение меня убить», — показалась Юнги очень смешной.       Юнги оканчивал консерваторию, Тэхён поступал. Тэхён поступил, Юнги устроился в оркестр.       Теперь, спустя почти пять лет после той знаменательной встречи и почти года, как Тэхён проложил тропу к софе Юнги, на ней был продавленный отпечаток его тела. Или не был, но Тэхёну нравилось воображать, что был. Тэхён уже сам выпускник, учителя манят его проспектами из дальнего зарубежья, а Юнги всё ещё в местном оркестре.       Для Тэхёна выбор очевиден.       Влюблённый в музыку хён никогда не замечал, что сам стал объектом юношеский влюблённости. Для Тэхёна это было ново и трепетно, для Юнги, для которого даже обучение соседского Тэхёна музыке было бременем, это осталось секретом. Мама Тэхёна хорошо ему платила, и Юнги учил. Тэхён утверждал, что не нужна ему никакая консерватория, он станет бременским музыкантом, циркачом, стриптизёром… но учился играть на саксофоне.       Влюбиться в Юнги было просто. Разлюбить — невозможно. Влюбить в себя — без шансов. Тэхён, конечно, пытался. То еду ему принесёт и скажет, что мама передала. То улыбнётся, то пошутит, то расплачется… Первое вызывало скепсис, второе — в редких случаях шевеление губ и подёргивающиеся желваки, последнее работало круче всего — Юнги обнимал его, раскисшего, с опухшим лицом и красными глазами, страшного до невозможности, эдакую плаксу Миртл, и утешал. Жалел его, но дело двигалось в никуда.       У Юнги не было девушки, не было и парня, но это ещё ничего не значило, ведь парню парня в их обществе принято было скрывать, и Тэхён тайно боялся, что Юнги кого-то скрывает. Немного следил за ним, без фанатизма: мог иногда «прогуливаться» около его работы после смены («О хё-он, ты домой? Пошли вместе, я что-то загулялся!»), мог «случайно» взять телефон и «опомниться» только пробежавшись по входящим и исходящим («Упс, у меня такой же чехол, сорри»), мог «вдруг» появиться посреди посиделки с коллегами в щиктане и, хлопая длинными ресницами, подставить стопку для соджу («Хён я тут мимо проходил и услышал твой голос, ты же знаешь, у меня абсолютный слух»). У Тэхёна был абсолютный слух и он знал, что смех Юнги после подобных выкрутасов Тэхёна насквозь фальшивый. Он краснел и начинал, чуть заикаться, тянуть младшего за рукав, торопил закругляться. Боялся, что Тэхён обнаружит среди коллег кого-то особенного? Тэхён, конечно, приглядывался к ним, после первой же опрокинутой в себя стопки изображал опьянение, а сам цепко следил за каждым, вцепившись в плечо Юнги мёртвой хваткой; он ронял голову на его плечо, будто бы это было обычным делом, а после, уже дома, отхватывал от Юнги и долго-долго извинялся. Юнги не говорил «прощаю», но после ухода Тэхёна к себе играл нежную «Колыбельную» Брамса. Тэхён засыпал счастливым, просыпался от громогласного Грига и понимал — это месть, но Тэхёну нравилось думать, что внимание.       Музыку он по-прежнему ненавидел. Влюбившись в Юнги, нелюбовь усилилась. Если любого гипотетического человека можно было, устранить, то музыку из Юнги вывести было невозможно: она текла у него по венам вместо крови, отбивала ритм сердца, даже волосы его на кончиках кудрявились, как нотные знаки. Юнги мог играть с утра до ночи, и до утра бы играл, если бы не комендантский час. Тэхён ненавидел музыку, но мог слушать его игру часами и представлять, как пальцы скользят не по поверхности гладких клавиш, а по его податливому телу — в отличие от клавиш, кожа его была шелковистой и тёплой, живой, и из него тоже можно извлекать звуки — чистейшие. Идея доказать это пришла случайно. Родители уехали загород, а Юнги он сказал, что к нему придёт позаниматься однокурсница. Однокурсница не пришла, но вокальное шоу состоялось. Через какое-то время, пару дней или около того спустя, Юнги с отсутствующим выражением лица даже спросил Тэхёна, куда подевалась его подружка, Тэхён быстро придумал, что она его бросила. После — изобразил страдание. После — получил сочувственный хлопок по плечу. После — Юнги сыграл ему «Сарабанду», этот медленный танец, полный меланхолии и скорби, который сменялся чувством надежды. Юнги не видел, но Тэхён у себя в комнате танцевал так, словно у него выросли вдруг крылья.       Идея вызвать ревность была не новой, почерпнутой из телевизионного ток-шоу. В случае Юнги — ещё и бредовой. Но Тэхён вцепился в неё и стал перебирать подруг, как перчатки. Пара свиданий — роскошный максимум, стоило проскользнуть хоть намёку на интимную близость, и Тэхёна как ветром сдувало. В его интерпретации для Юнги это девушки бросали его. Лучший друг Чимин предупреждал, что метод аховый, и что Юнги посчитает его неудачником, но Чимин не знал, что после очередного расставания Тэхён чувствовал, как Юнги становится на маленький шажок ближе — плавное сочувственное портаменто сближало их. Но ревностью от Юнги нет, не пахло. Ревность начал источать сам Тэхён, когда вдруг ни с того ни с сего у любимого хёна появился близкий друг — Ким Намджун, опасный и непредсказуемый тип, имеющий спонсорство пенсионного фонда — бабули очень любили его ямочки на щеках. Этими ямочками он пытался очаровать и Юнги, тот тоже почти пенсионер, не удивительно, что он вёлся. Тэхён понял, что нужно подключать тяжёлую артиллерию, идти ва-банк, действовать в лоб — он решил признаться.       Но что-то пошло не так.       Вместо признания он, пьяный, объявился на пороге Юнги со слезами на глазах, шмыгая и с громким заявлением, что мир несправедлив. Юнги не отослал его в стельку пьяного домой, он открыл дверь шире и раскрыл объятия, и обнимал его, и хлопал по плечам и спине, и говорил что-то ободряющее, сам закидывался виски без льда и ещё не знал, что у Тэхёна припасено для него признание. Расслабленный, он и сам забыл, что решил брать быка за рога. В какой момент метафора обрела физическую форму, Тэхён бы точно не сказал: но когда губы упали на губы, ни один не отпрянул, наоборот, прижались крепче, руки начали блуждать по телу, и всё было так естественно, словно для Тэхёна это не был первый раз. Когда у юного Юнги был первый раз? Тэхён предпочитал не думать об этом. Он был счастлив в ту ночь, каждую минуту до самого утра, ловя ритм дыхания Юнги, синхронизируясь и прижимаясь к нему как в последний раз. Наутро градус счастья убавился. Юнги вскочил внезапно, Тэхён притворился, что спит. Он слышал, как Юнги бегал по квартире, семеня голыми пятками и чертыхался, как сапожник, ругая себя на чём свет стоит. Не готовый к разговору о том, что это была ошибка, Тэхён сбежал сразу же, как Юнги отправился в душ, и бегал от него всю неделю вполне успешно, а когда Юнги его всё же поймал, Тэхён сказал, что у него новая девушка. Через пару дней он повторил алкогольный манёвр.       Говорят, молния не бьёт два раза в одно место, но Тэхён «бил» в Юнги на постоянной основе. Алкоголь перестал быть катализатором, он никогда и не был. Алкоголь был сообщником, идейным вдохновителем, он аккомпанировал чудесной игре Тэхёна. Тэхён всё ещё не любил музыку, но хотел продолжить игру. Если бы не чёртов хорёк! Ким Намджун был опасен, и Тэхён не знал, как его устранить. И это шутливое «проверю»…       — Не нужно проверять, — Тэхён просил это всерьёз, но Юнги не слушал.       Он нацепил очки и убежал в душ, чтобы смыть с себя следы позора… Или чем он их распутную связь считает? Чем-то неприличным и недостойным. Тэхёну тоже пора смыться, но он отчего-то медлил, знал, что Юнги проводит в душе много времени, поэтому лежал и мечтал о том, что станет охотником на хорьков, смотрел в потолок и прокручивал в голове прошлую ночь. Ночью всё было так правильно. И всё ещё казалось правильным. Неправильным было бы потерять даже такой маленький и иллюзорный шанс на счастье.

***

      Кран поднялся, и вода полилась бодрой струёй, заглушая будущий разговор. Юнги не требовалось скрываться в ванной, чтобы разговаривать у себя в квартире, но это касалось непосредственно Тэхёна, а он, объятый сном, мирно посапывал в зале, и будить его Юнги не хотел. Он и так проснётся и слиняет, как делал это всегда, вот уже год — сегодня, кстати, юбилейный тридцатый секс, — и хоть бы раз он остался. Но у Тэхёна другие планы на жизнь, он ведь не из любви к Юнги приходит, вернее — от её отсутствия, за утешительным сексом, суррогатом любви. Юнги сам позволил этому случиться и позволял продолжаться, и, если уж совсем начистоту, боялся, что однажды Тэхён найдёт ту самую, которая его не бросит, и утешение больше не понадобится. Но однажды… однажды Юнги хотел видеть Тэхёна счастливым. Поэтому нужно было разобраться с Намджуном.       — Джун-и, я просил познакомить Нану с Тэхёном не для того, чтобы ты потом сватал её какому-то хорьку и называл их разными.       Молчание Намджуну не свойственно, но заявление заставило красноречие взять короткую паузу.       — Хорёк, значит. К твоему сведению, так твой Тэхён меня в лицо назвал, — сказал Намджун спустя пару секунд. — Нана устроила сюрприз — организовала ужин, чтобы познакомить его с родителями. Она в него влюбилась как кошка! Голову потеряла. А что твой Тэхён?       — А что Тэхён?       — Ловелас и повеса. Бросил её. Прямо при семье!       Брови сдвинулись, образуя в стыке галочку, Юнги понадобилась люфтпауза.       — Разве?       — Он хам. Зря я тебе поверил, — Намджун сокрушался, разозлённый не на шутку. Редкое явление, он славился своей выдержкой. — Уму непостижимо. Назвал меня хорьком…       — Контекст?       — Дословно «Лапки свои паршивые советую убрать с того, что не твоё, хорёк». Контекст? Понятия не имею! Я ничего его не брал.       Но Юнги, возможно, догадывался.       — Я навёл справки, кстати, — Намджуна не нужно просить рассказать — его распирало, — твой донсен бабник каких поискать. Он встречается с девушками по несколько дней, потом бросает их. Всегда сам инициирует разрыв, они потом бегают за ним, ревут. А он уже нашёл новую. И снова по старому сценарию. Это нормально вообще? Он нормальный? Кем он себя воображает — Казановой?       — Человек в поисках… себя? — Юнги сделал предположение лишь для того, чтобы заполнить паузу. Намджун зол, а Юнги, кажется, сошёл с ума.       — Я был вне себя и потому отчитал его, сказал, что они с Наной разные.       — Поговорю с ним. — Обещание соскользнуло с губ, но Юнги и так знал, что разговору быть. Он не попрощался, сбросил и опустил ручку крана. В уши сразу заползла тишина и фантастическая правда.       Это что получается… Тэхён специально? Специально встречался и врал, что его бросают, чтобы… чтобы получить утешение в объятиях Юнги? Положа руку на сердце, Юнги часто думал о мотивах, которые двигали донсеном, но ни в одной, даже самой безумной вариации, он не мог предположить подобного развития сюжета.       И пяти минут не прошло, Юнги пулей вылетел из ванны и помчался в зал. Закрученный в скрипичный ключ Тэхён не мог его не заметить, он дёрнулся, одеяло поползло вверх и тут же скрыло ошеломлённо распахнутые глаза. Юнги, обёрнутый в одно полотенце, испытал возмущение.       — Я всё знаю. Я говорил… с хорьком.       — С кем? — Показался круглый кончик носа, ошеломление в глазах сменилось ужасом.       — С хорьком, — терпеливо повторил Юнги. Он вдруг нагнулся, поднимая с пола носок, и кинул его, попал прямо в коричневую макушку. — Кстати, Добби, ты свободен.       — Хозяин подарил Добби носок… Ты хочешь, чтобы я ушёл? — На лице отразилась скорбь и полное неверие.       Тэхён начал двигать головой, пытаясь отодвинуть от себя злосчастный предмет гардероба, словно тот был заразным. Сердце Юнги ёкнуло. Он мотнул головой, но поселившееся в груди умиление этим неуклюжим эльфом никак не уходило. Он не хотел, чтобы Тэхён уходил, но разве имел право держать?       — Тэхён, — Юнги прочистил горло, — Намджун рассказал мне всё.       Брови взлетели, полное ожидания лицо Тэхёна замерло, ресницы дрогнули, глаза заблестели. Но он молчал.       — «Прости, что обманывал тебя, хён?» Я ожидал что-то такое.       Одеяло вновь поползло вверх, и лицо скрылось полностью. Оттуда донеслось, еле слышное, полупридушенное, сдавленное и честное, режущее по живому:       — Прости, я люблю тебя, хён.       Теперь замолчал Юнги. Признание влетело в грудную клетку и выбило воздух из лёгких. «Я люблю тебя, хён» — как финальный аккорд.       Он верил и не верил.       Он стоял, не двигаясь, и смотрел на скомканное одеяло, под которым угадывались острые линии плеч, затылок, прячущийся, как у провинившегося ребёнка. Тэхён уже давно не ребёнок. Но всё такой же шкодник.       «Прости меня, хён», — первые слова сказанные ему Тэхёном. «Прости, я люблю тебя, хён», — последние. А что между ними? Что-то неузнаваемое, с фальшивыми вступлениями, нарочито сбитыми ритмами и нарушенной интонацией — бесконечные репризы без попыток очистить звук.       Собраться с мыслями получилось не сразу.       — Любишь? — повторил он запоздалым эхом, смакуя слово на вкус и не понимая, от чего именно горчит — не от него ли.       — И не жалею, что обманывал. — Одеяло дёрнулось. — Если ты только так обращаешь на меня внимание, я бы делал это снова и снова.       — Ты и делал, а я ведь только на тебя и смотрю.       — Неправда, — приглушённо, но резко. Одеяло вдруг было откинуто, большие глаза смотрели на Юнги с отчаянием. — Ты думаешь только о музыке. Теперь ещё этот хорёк…       — Это что… ревность?       — Нельзя? — Тэхён не повышал голос, но в нём появилась жёсткость — непривычная, почти режущая, как резонанс на грани, когда всё рискует разрушиться.       Тэхён сел, подтянув колени к груди, и смотрел на Юнги широко раскрытыми глазами — без игры, без улыбки, без попытки перевести всё в шутку. Одеяло медленно сползло к ногам. Полотенце на бёдрах Юнги держалось как приклеенное. Умно, Тэхёну тоже нужно было себя к нему приклеить.       — Тому, кто каждое утро уходит, нельзя, — Юнги помотал подбородком.       — Я ухожу, потому что ты меня не держишь. — Эта фраза ударила сильно, как квинт-аккорд. Юнги даже не сразу понял, что именно в ней оказалось невыносимым — обвинение или правда. — Даже носок этот, — Тэхён поднял его кончиками ногтей и, поморщившись, выкинул обратно на пол. — Ты меня гонишь, а сам говоришь…       — Я… — Юнги осёкся, у него не было готового ответа. — Я не держу, потому что… — потому что я не знал, что можно — это звучало как детский лепет и не было озвучено. — А как же твои мечты о семье?       — Я мечтаю о семье с тобой!       — А эти несчастные девушки? — Юнги уже знал ответ.       — Это я — вот кто несчастен с ними!       — Так стань счастливым.       — Хорошо.       Просто «хорошо» и всё. Тэхён сказал это, взбил подушку руками и лёг, укрылся одеялом. И всё.       Композиция говорила сама за себя, кричала громче нот — «я остаюсь», «ты делаешь меня счастливым», и уже более привычное — «прости, я люблю тебя, хён». Сердце Юнги снова ёкнуло. Он чувствовал, как уголки губ поползли вверх. Он прочистил горло.       — Если остаёшься, то это навсегда. — Последнее прозвучало особенно тихо. Словно бы Юнги всё ещё не верил, что Тэхён может выбрать его. Тем более — навсегда. Он же Дамблдор, он будет жить очень долго.       Он верил и не верил.       Он счастливый или сумасшедший?       — Я в душ, у тебя есть время подумать.       Замок щёлкнул, Тэхён откинул одеяло в сторону и потянулся. Больше он не «брошенка», его подобрали. Он нужен. О чём тут думать?       Когда Юнги вернулся, Тэхён всё ещё лежал на диване скрипичным ключом, он сладко спал и улыбался чему-то во сне. В партитуре их отношений Юнги сделал мысленное указание характеристики — «con amore». Больше она не звучала фальшиво.

the end