Голод

      На вилле Ильи, очевидно, скоро появляется новый гость. Владислава Роман не то чтобы ждал, но предчувствие появления нового вампира звенело в воздухе весь вечер. И как благородный, ещё держащий в голове какое-то сознание взрослый, он обязан был встретить того, кто нарёкся лекарем. Или убийцей.       — Доброе утро, — говорит Влад, останавливаясь в паре метров от Романа. Он только что приехал с рюкзаком и парой вещей почти налегке, будто подлый готическим вампирам зверь, способный обращаться в летучую мышь, чтобы преодолеть огромное пространство. Но это все домыслы, Влад просто аскет. — Пётр сказал, вы ждёте.       Роман смотрит на этого нового вампира, на его спокойное лицо, на его руки, держащие рюкзак, и внутри него закипает глухая, тяжёлая ярость. Ещё один, как школьник, совсем ещё дитя, но уже чужак в его доме. Ещё один паразит, который будет сосать кровь из его холодильника, из его кошелька, из его такой хрупкой частной жизни. Слишком много иностранцев знают о природе Ильи, слишком высока вероятность распространиться и навлечь беду.       — Я не приглашал вас, — наконец говорит Роман, подбирая мысли. Как ему выступить против, как защитить Илью? — Мой сын не хочет вас видеть. Уезжайте.       Влад не двигается с места, он ожидал куда более тёплого приема.       — Гуменник пригласил меня. Илья делает то, что он говорит. Вы тоже, кажется, делаете то, что он говорит. Так что, Роман Александрович, давайте не будем усложнять.       Дикиджи проходит мимо, даже чуть стукает в стеклянную дверь, по традиции просит разрешения зайти, а Скорняков уже слышит, как наверху хлопает дверь, как Пётр спускается по лестнице — легко, свободно, как хозяин, — и как он здоровается с Владом с какой-то противной, странной, почти интимной ноткой, которая Роману уже знакома.       — Привет, — говорит Пётр, останавливаясь на середине лестницы. — Я думал, ты приедешь вечером.       — Решил не тянуть, — отвечает Влад, и кажется, даже взгляд его теплеет, становится легче. — Ты же знаешь, я не люблю ждать, — и Влад правда хранит какой-то секрет один на двоих с Гуменником, будто считывает донора, подгибает его под себя.       Рыбка покрупнее.       В этот момент на лестнице появляется Сынок, совсем напуганный шумом, стоит на верхней ступеньке, опираясь рукой о перила, и его лицо — бледное, осунувшееся — медленно меняется, когда он видит Влада. Сначала удивляется, потом косится на донора с недоверием, потом со страхом, который превращается в ярость. Его белоснежные клычки выдвигаются, глаза наливаются красным, и он делает шаг вниз, готовый к броску.       — Ты! — его голос срывается на хрип, почти рык. — Ты посмел прийти сюда? В мой дом?       А Влад видит Илью насквозь, сейчас на голоде он совсем ослаблен, совсем раскапризился. За ним нужен особый уход и даже некоторая жестокость. Иначе это порождение ночи так и останется в положении больного ребёнка.       — Я пришёл помочь тебе, Малинин. Я не собираюсь с тобой драться. Если ты нападёшь, твой донор будет недоволен. А ты ведь не хочешь расстраивать его, правда?       Илья замирает на середине лестницы, красные, полные ненависти глаза перебегают с Влада на Петю. Тот не в духе заниматься воспитанием Малинина, потому лишь поднимает руку, прося минуту тишины от обоих.       — Илья, предупреждение. Влад — мой гость. Он останется здесь на месяц. Ты не будешь на него нападать. Ты будешь слушаться. Понял? — Илья сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, и капли ядовитой крови падают на белую ступеньку.       — Нет, — говорит он, и голос его дрожит. — Нет, он не останется. Я не хочу его здесь. Я не хочу его видеть. Он… он хочет тебя отнять, а меня убить. Он охотник. Я знаю. Я видел, как он на тебя смотрит.       Пётр подходит к лестнице, поднимается на несколько ступеней, так что оказывается на уровне Ильи, и его лицо теперь серьёзное, почти злое.       — Он — охотник, но и ты будешь охотником, Илья, нельзя так с теми, кто может тебе помочь. Скоро начнётся сезон, этапы, потом чемпионат, так что соберись, тряпка, — Илья смотрит на Петю с отчаяньем, он хочет закричать, ударить, сломать что-то, но он знает: бесполезно. Пётр сильнее. Пётр всегда сильнее. У него есть власть, даже больше той власти, что была у его отца и мамы. Взгляд, устремлённый на него, куда ценнее, и почему-то переживает его голодный крошечный, почти иссохшийся желудок.       Роман делает шаг вперёд, открывает рот, чтобы сказать что-то — может быть, встать на защиту сына, может быть, приказать Гуменнику убраться, но Пётр поднимает руку, жестом останавливая его.       — Роман Александрович, — говорит он, не оборачиваясь, — вы можете вернуться к своей прекрасной полноценной семье в Вирджинии. Я поговорю с вами позже. У нас с Ильёй и Владиславом есть план тренировок и лечебного процесса.       “Лечебный процесс” — так Пётр обозвал то великое нечто, устроенное им с Владом. Ради, наверное, каких-то своих гордых целей. Взрастить вампира — дело нелёгкое, но если вам достался олимпийский чемпион с по-настоящему олимпийской выдержкой, то с этим вполне можно было бы работать. И, кажется, вполне успешно.       Роман замирает, он не привык, чтобы ему приказывали в собственном доме. Он не привык, чтобы его выгоняли из штата, в котором он положил жизнь, разгребая проблемы своего полумёртвого сына. Он смотрит на Петра, на его спокойную, уверенную спину, на его руку, которая всё ещё поднята в жесте, не терпящем возражений, и внутри него что-то обрывается.       Таня дома, наверное, ждёт его. Да и дети с катка. А Илья сильный, он справится, у него сезон скоро... Нужно заказать новые костюмы и наверняка позаботиться и об образе Гуменника на этот сезон.       Илья смотрит на отца, уходящего на террасу, с чистым пониманием. Отец не сможет защитить его, никто не сможет. Только, кажется, Пётр, и только на своих условиях, потому что Малинин сам вверил ему свою жизнь и здоровье.       Пять дней голодовки. Пять дней Илья скитался по комнатам в поисках Петра, в поисках его шеи. Он уже созвонился с хореографом, чтобы та поставила ему хоть что-то на будущий сезон. Потому что собственная башка отказывалась соображать. Ведь каждый чёртов раз, когда Илья выходил из комнаты на знакомый голос Пети, его встречал недовольный Влад. Что гнал его к тарелке фруктов или яичнице. От которой Малинина потом круто рвало.       Кровь, кровь.       Танцы, танцы.       Влад, Влад.       Пять дней почти что ада.       И сегодня Илья просыпается от острого, рвущего внутренности голода. Терпеть больше нет сил. Он лежит на кровати, смотрит в потолок и считает удары собственного пульса — сердце бьётся редко, раз в пять секунд, но каждый удар отдаётся в висках глухой болью. За окном — серое калифорнийское утро, солнце ещё не поднялось над пальмами, и в комнате царит тот особенный полумрак, который Илья, должно быть, в череде пустых дней смог даже полюбить, в нём можно спрятаться от всего мира.       Он слышит шаги в коридоре — тяжёлые, уверенные, сначала кажется, что это злой чёрный взгляд Дикиджи пришёл раздавить его окончательно, но, к удивлению Ильи, это оказывается Петя. Дверь открывается без стука, и он входит с подносом в руках, стакан с тёмной, густой жидкостью — снова какая-то муть в стиле здорового завтрака шеф-повара Дикиджи. Илья отворачивается к стене, чувствуя, как плечи напрягаются.       — Вставай, Илья, ты уже совсем залежался. Пей. Сегодня у тебя три тренировки: утром — с Владом, днём — с Рафаэлем, вечером — снова с Владом. Надо успеть.       — Не хочу, — бормочет Илья в подушку, он так ослаб, так сильно, что лицо Гуменника превращается в круговую маску перед его глазами. Муть какая-то, а не человек, да и сил подняться совсем нет. — Не буду.       — Илья, не начинай, — Гуменник смотрит тяжело, и взгляд его пугает Малинина больше, чем голод. — Ты знаешь, что будет, если ты не выпьешь.       — Знаю, — Илья поворачивается, садится на кровати, и его глаза — красные, воспалённые — смотрят на стакан с отвращением. — Я буду блевать. Я всегда блюю от этой дряни. Он что, туда печень трески добавляет?       — Перестань морить себя голодом...смесь ничем не хуже того, что ты пил до меня, — Пётр садится на край кровати, берёт стакан, протягивает Илье. — Пей. Я не уйду, пока ты не выпьешь.       До появления Пети Илья пил какую-то гадость, но это была его гадость. Он не просил ничего другого, потому что не знал ничего другого. И возвращаться к ней спустя столько месяцев — просто самоубийство.       Но выбора нет.       Илья берёт стакан дрожащими руками, подносит к губам, и запах ударяет в ноздри с такой силой, что желудок скручивает спазмом. Он зажмуривается, делает глоток — и чувствует, как жидкость обжигает горло, как она стекает в желудок, и он заставляет себя не выплюнуть её обратно. Он допивает стакан до дна, ставит его на тумбочку, и его лицо бледнеет ещё сильнее. Он чувствует, как кровь — старая, чужая, больше похожая на рыбью — разливается по венам, но не утоляет голод, только раздражает его аппетит.       — Молодец, — Гуменник испытывает смесь чувств, вроде бы Илья совсем ручной, но каждый раз наступать ему на горло так тяжело, мучить его. Хочется просто упасть на кровать, прижать его к простыням и напоить несчастного сотней глотков своей крови. — Пошли, покормлю... Влад сварил яйца.       — Боже, Петя, это отвратительно, они на вкус как отходы.       — Не выкручивай меня, это нормальные яйца, Илья... Влад сказал, что если ты не будешь есть человеческую еду, твой организм никогда не перестроится. Так что давай, поднимайся.       Завтрак на кухне — настоящая пытка. Перед Ильёй стоит тарелка с тремя крошечными яйцами, всегда недоваренными, всегда с противными оранжевыми желтками и тостом, и он смотрит на них с таким видом, будто перед ним разложили отраву. Влад сидит напротив, спокойно жуёт свой омлет, и его глаза — тёмные, внимательные — следят за каждым движением Ильи.       — Ешь, — говорит Влад, не поднимая головы. — Не думай о вкусе, ты большую часть жизни ел такую еду, всё хорошо, Илья, не выёбывайся... — Дикиджи злится почти всегда, он не понимает, как можно быть таким капризным идиотом и почему ему Петя прощает даже тридцатиминутное хождение вокруг яиц.       Но больше выкручиваться не выходит, и Илья отправляет в рот маленький кусочек яйца, жуёт, его желудок немедленно реагирует, еда поднимается обратно, горло сжимается, но он заставляет себя проглотить, глотает, давится, и по щеке течёт слеза от отвращения к самому себе.       — Молодец, — говорит Пётр, не глядя на него. — Ещё одно, и ты справишься.       Илья ест, хотя каждый кусок даётся ему с трудом, хотя его тошнит, хотя он чувствует, как его организм отторгает эту пищу, как она бродит в желудке, как он хочет выплюнуть её обратно, но он глотает, потому что Пётр сказал, что он молодец, что он переступает через себя каждый раз и получает исключительное значение. Когда тарелка пустеет, он откидывается на спинку стула, закрывает глаза, его дыхание становится ровнее.       — Ну вот, а ты ныл, — говорит Влад, вставая. — Теперь идём на террасу.       — Нет, — Илья открывает глаза, и в них — паника. — Я не могу. Ещё рано. Солнце ещё слишком яркое.       — Мы выйдем на пару минут, — Влад берёт его за руку, поднимает со стула, и его хватка — железная, не терпящая возражений. — Намажем тебя спфкой этой. Ты будешь стоять в тени, под навесом. Только ноги на солнце. Хотя бы минуту, Илья. Если будет больно, не молчи... ноги тебе ещё нужны.       Кажется, что четверной аксель не так страшен, как пара калифорнийских лучей, касающихся его тела.       Терраса залита утренним светом, и солнце уже поднялось над пальмами, его лучи падают на плитку, нагревая каждый сантиметр. Илья стоит под навесом, его ноги — бледные, худые — на границе между тенью и светом, и Влад стоит рядом, слегка касаясь его плеча.       — Сделай шаг, — говорит Влад почти участливо, почти без ревностной обиды. Он тоже терпит, он тоже переступил через себя, когда в первый раз вышел на солнце, и даже в пятидесятый, когда Петя попросил погулять с ним в самый жаркий день лета. Илью он не принуждает, о Илье он заботится. И как же хочется толкнуть эту блондинку на центр террасы, чтобы он мгновенно вспыхнул, как спичка.       Убивать Илью нельзя. Даже жаль почему-то, что именно его нельзя убивать.       Вампир делает шаг — один, и его ступни касаются солнечного света. Боль мгновенная, острая, как удар ножом — кожа начинает краснеть, покрываться волдырями, и он вскрикивает, дёргает ногой назад, отступает в тень.       — Больно, — шепчет он.       — Ну потерпи, — Влад не отпускает его. — Сделай ещё шаг. Только на секунду. Одна секунда, Малинин.       Илья снова выставляет ногу на солнце, и боль возвращается, но он задерживает ногу на свету на два удара сердца, потом на три, и он чувствует, как кожа начинает плавиться, но он не отступает, потому что Влад сказал «терпи», а Пётр смотрит на них из гостиной через стеклянную дверь, и в его глазах — одобрение.       — Хорошо, — говорит Влад, когда Илья наконец отступает, не в силах больше терпеть, его нога покрыта ожогами, и придётся приложить больше усилий, чтобы залечить её. — Завтра будет легче, вот увидишь. Ты не такой хрупкий, как все про тебя говорят.       Ты — олимпийский чемпион, твоё тело совершенно, пусть ты и жаден, но всё равно ты — лучший.       Они идут в дом, а нога пульсирует болью, Илья смотрит на Влада, на его спокойное, сосредоточенное лицо, и внутри него зарождается странное, противоречивое чувство: Влад — плохой, Влад — охотник, он может убить его, он сильнее, Илья птенец просто в заложниках между ними, но в отличие от такого же жадного Гуменника, Влад знает меру, Влад контролирует.       Дневная тренировка с Рафаэлем проходит как обычно — Илья прыгает, скользит в такт новой музыки, которую слышит слабо из-за ударов сердец человеческих, Рафаэль записывает, критикует, вносит коррективы, следит и постоянно одёргивает его.       — Илья, стало хуже. Очень плохо, Илья, — после того как Гуменник под молчаливым согласием его отца разрешил ставить над Малининым эксперименты, Илья сильно просел в том, что делало его им. Фигурное, мать его, катание.       Выпить литр крови и откатать разминку было так просто. На той гремучей смеси коктейля Молотова, что мешал в кухонном блендоре Влад, протянуть даже час на интенсиве просто нереально.       — Я бы мог просто вернуться к прошлому режиму питания, — просит Илья, ожидая одобрения тренера.       — Нет. Сейчас ты хотя бы выглядишь на свой возраст, и на тебя хочется смотреть, — отвечает отрешённо Рафаэль, будто ему нет дела до рекордов, что ставил его ученик прежде.       Пётр стоит у борта, молчаливо смотрит, как Малинин истязает себя некогда лёгкими прыжками. Голоден, сильно голоден, все люди с катка держатся на приличном расстоянии, будто чувствуют, что хищнику чего-то не хватает для совершенства. Крови.       Сегодня Илья чувствует себя под прицелом, новая произвольная программа на будущий сезон, где он в красном образе должен покорить всех. Нет особой темы, костюмы ещё не готовы, но это будет что-то кровавое, как его болезнь, как вирус, что проник под его кожу. Илья вкладывает в неё всю свою боль, весь свой голод, всю свою ярость на Влада, на Петра, на Рафаэля, что не хочет вернуть его прежний успех, и в первую очередь на себя. Он прыгает четверной аксель, обещает себе, что даже без крови сможет, что не только в ней вся его сила, и лёд под ним трещит, он приземляется чисто, и Рафаэль хлопает, и Пётр улыбается, на секунду Илья забывает, что он голоден, что он вампир, что он чудовище.       Но вечером всё возвращается. Вечером — тренировка с Владом на пустом катке, в темноте, под холодными софитами, где нет ни детей, ни родителей, ни запахов, только они трое — Влад, который учит его контролировать дыхание, Пётр, который сидит на скамейке и смотрит, и Илья, который пытается не думать о том, как близко шея Гуменника.       — Блядская программа. Даже стрёмно представить, что твои родители придумали для Пети, — Влад видел тренировку, Влад ходил рядом тенью, Влад хочет показаться сильнее и мудрее, чем он есть. Такой же ребёнок, как и он, даже смешно со стороны слушать его мнение.       — Влад, что бы мне ни поставили, зрители будут недовольны, — Гуменник откликается со скамейки, до этого делавший вид, будто его вовсе не существует на этом катке.       Он иногда видит заголовки о своём предательстве. О том, что он —единственный лузер и подсос пиндосов — смог выйти на международную арену. Болтают многое, но как же весь этот информационный шум далёк от него. Можно просто выключить телефон, и всего того мусора, отходов ненависти — не существует.       Точнее, он так только думает. Приезд Влада всё изменил. Интернет, гнев его соотечественников, выплавленный в целого человека.       — Пусть так, но тебе стоило перед всеми извиниться. Может быть, тогда за тебя бы кто-то болел, — выплёвывает Дикиджи, недовольно разглядывая стушевавшегося Илью.       Малинин виноват во всём, виноват чёртов Малинин. Птенец, неразумное дитя, что спит с плюшевыми игрушками и жмётся к его Петру. Они бы хорошо провели время вместе, потренировались. А тут недавно выложили списки, и, несмотря на весь бред, творящийся в кабинетах Москвы, Гуменник первый в составе основной сборной. Его не выгнали, не отправили в запас. Он всё ещё первый. И как только начнётся сезон, именно Малинин станет тем ключиком, что, возможно, откроет дверь нейтрального успеха российской сборной.       Было бы классно поболеть за Петю в Финляндии там или Китае, возможно, даже на финале, если он окажется досточно сильным, а соперники, подобно Илье, порушатся. Только вот за предателя болеть совсем не хочется. Хочется вернуть его в Питер, отправить к Веронике на поклон и забыть про этого птенца, что привязал его путами своими навсегда.       — Что вылупился, — говорит Влад, стоя напротив Ильи, только что он собирался разогнаться на четверной аксель, чтобы продемонстрировать Илье, что даже на голоде можно катать не хуже, чем тогда на пике его питания, — Гуменник — не твоя жратва. Не принюхивайся к нему.       — Я не принюхиваюсь, просто он, ну... — Илья сжимает кулаки, и его клыки выдвигаются, но он заставляет себя, чувствует напряжение даже между этими русскими. — Не только запах, — ещё тише добавляет Илья, чувствуя себя ещё слабее, чем раньше.       — Глупый Малинин, — Влад подходит ближе, и его голос становится тише, почти интимным, — ты должен перестать смотреть на него как на еду. Он не принадлежит тебе, может быть, пару раз дал себя покусать. Но сейчас мы с ним преследуем одну цель. Поэтому, если ты будешь и дальше смотреть на него как на еду, ты никогда не станешь нормальным.       Илья выглядывает на Петю, сидящего на скамейке, на его спокойное лицо, на его руки, сжимающие телефон, и внутри него всё переворачивается — от голода, от ревности, от того, что Пётр смотрит не на него, а на свой телефон, читает там какие-то сплетни, а Влад рядом, слишком близко, слишком властно смотрит на его слабость.       — Ты завидуешь, — говорит Влад с такой противной чужеродной насмешкой, — ты завидуешь мне, потому что я могу разговаривать с ним, не думая о его шее.       — Прекрати, Дикиджи, есть и другие вещи, — шипит Илья.       — Привязался, значит, — почему-то грозно подытоживает всю спесь Ильи. Конечно, привязался: секс, запах, жизнь под одной крышей, общие тренировки, в конце концов, кровь. Илья привязался и, наверное, даже влюбился. И Владу вдруг стало так холодно, так обидно и грустно.       Не только он способен испытывать эти эмоции даже после смерти.       Илья бросается на него, и они сталкиваются на льду, Влад уклоняется, и Илья падает, больно ударяясь коленом, и слышит, как Пётр кричит: «Хватит уже!» — и этот крик — как холодный душ, он останавливает его, заставляет подняться, отряхнуться, посмотреть на Влада, на его насмешливое лицо, как же ему плевать, как же он хочет больше гнева Ильи.       Выставить его глупым птенцом перед ним, Дикиджи, охотником, опытным вампиром.       Они выходят со льда, Влад остаётся покрутиться на льду, чуть-чуть повыступать с лицом полной победы, только Гуменник даже не смотрит на него, подходит к Илье, берёт его за руку, и его голос — тёплый, почти нежный, будто обволакивает его.       — Ты хорошо постарался сегодня. Влад просто провоцирует тебя. Не ведись на него. Давай, прими душ, я тебя покормлю.       — Покормишь? Той бурдой? — обижается Илья. Он не в настроении убивать последние истраченные силы на переваривание человеческой еды. Илья хочет шею, он только и смотрит на неё, закусывает губы. Крошечные зажившие ранки так и манят прикоснуться к себе, вживить клыки. И чтобы Дикиджи на это смотрел.       — Нет, Илья, сегодня ты правда устал, — Пётр смотрит на него, и его глаза — серые, усталые, но такие заинтересованные, внимательные — встречаются с глазами Ильи. — Но только немного. Влад сказал, что нельзя слишком часто. Ты должен привыкать к смеси.       — Я не хочу привыкать, — Илья сжимает его руку, и его когти впиваются в кожу Петра, но тот не отстраняется, терпит выпад, почему-то терпит, не в состоянии отойти. — Я не могу. Мне нужен ты настоящий.       Пётр молчит, смотрит на него и на Влада, разогревшегося на льду. Способного и в огромном зале. Он знает, что нельзя, что Влад прав, что Илья должен научиться жить без его крови, но он не может отказать ему, когда он смотрит так и глазами будто бы обещает всё на свете. Как же он хорош.       — Ладно, уговорил. Но только на один глоток. Не больше.       Он отводит Илью в сторону, в полумрак раздевалки, и Илья прижимается к его шее, и его клыки входят в кожу, и кровь — тёплая, живая, настоящая — заполняет его рот, и он закрывает глаза, даже чуть стонет в шею, чувствуя, как голод отступает, как тело наполняется силой и больные раны после тренировок затягиваются, как внутри него разливается странное, почти запретное, возбуждающее удовольствие от того, что донор снова позволил ему это.       Когда он отрывается от любимой шеи, оставляет на ней несколько поцелуев почти нежных в знак благодарности и терпкой, пьяной радости происходящего. Петя вытирает шею рукой, даже не ругается, только смотрит внимательно, ждёт чего-то и долго, долго не выпускает Малинина из кольца своих рук.       — Иди в душ, — говорит он. — Завтра уже моя тренировка.

***

      Ледовый дворец «Great Park Ice».       На скамейке чуть повыше от Рафаэля приземлился Илья, и туда же присоседился разомлённый вкусным кофе Влад. Они не касаются друг друга, не смотрят друг на друга, но между ними, должно быть, появилось, лишь на время, странное, колючее перемирие. Холодная война, потому что впервые за всё лето в центре события:       Пётр Гуменник на льду.       Его новая короткая программа звучит как старый романс, такой далёкий и аскетичный: медленная, тягучая мелодия, которая то взлетает, то падает, и Пётр движется в этом ритме с той особенной, мрачной грацией, которую Илья разглядел ещё на Олимпиаде. Прыжки не всегда идеальные, он часто заваливается, но Рафаэль не отстаёт от него, требует повторить десяток раз.       Его движения — текучие, острые, как клинки, и в них нет ни капли той сладкой, показной красоты, которую так любят американские постановщики. Пётр есть Пётр, ни на секунду не забываешь, на кого ты смотришь, даже с высоты трибун, в каждом шаге, прыжке, голосе —только Пётр.       Илья смотрит, как Гуменник делает тройной аксель — высокий, чистый, с идеальным выездом, внутри шевелится приятное удовлетворение. Знание того, что этот человек — его. Что он, Илья, сделал его таким. Что без него, без этой странной сделки, без крови, без боли, Пётр не стоял бы сейчас на этом льду, не отрабатывал бы эту программу для этапов Гран-при, на которые его великодушно пригласили. Без Ильи он бы не готовился к сезону, в котором он, наконец, станет чем-то большим, чем просто предателем для своей страны.       Программа хорошая, на самом деле хорошая. Приятно видеть, что всё то, одобренное Ильёй в мраке голода, на самом деле подходит. Серебро. Малинин великодушно отдаст серебро в руки Петра, он заслужил его. Любое призовое место за то участие, что между ними.       Влад сидит рядом, сложив руки на коленях, его лицо — спокойное, бесстрастное, но Илья чувствует, как он напряжён, как его пальцы чуть заметно подрагивают. Он смотрит на Петра с тем же выражением, с каким смотрит на недосягаемую звезду — с любовью, с тоской, с пониманием того, что эту звезду никогда не удержать.       — Он хорош, — наконец говорит Влад, и его голос звучит глухо, будто он разговаривает сам с собой. — Лучше, чем когда я видел его в последний раз.       — Он был хорош всегда, — отвечает Илья, не отрывая глаз ото льда. Да, определённо новый костюм с серебряными вставками будет отлично сочетаться с серебряной медалью. — Лучше многих русских, что я видел прежде, — Влад поворачивает голову, смотрит на Илью, грустно так, недовольно.       — Ты дал ему всё. Возможность кататься, возможность тренироваться, наверное, уже и медальки поделили? — и как же охотник прав. Илья поджимает губы, ведь медальки поделил он лишь в своей голове. — В России его ненавидят. Я не знаю, доходила ли до тебя эта новость, но здесь, в Калифорнии, ты можешь это игнорировать. А там… его фамилия с февраля — синоним Иуды.       Илья отрывает взгляд ото льда, смотрит на Влада, и его лицо становится серьёзным, почти мрачным. Конечно, он всё знает, он куда более внимательный пользователь соцсетей. Голубой экран айфона уже давно его единственный источник света ночью. Он не помнит вечеров, когда не скролил ленту в поисках слов о Пете.       — Я знаю, — говорит он тихо. — Я вижу комментарии в твиттере. Я знаю, что его тренеры отвернулись, что его родители… не разговаривают с ним. Я знаю, что он потерял многие свои достижения, когда уехал.       — Ты не жалеешь об этом? — Влад видно жалеет, грустит и дышит так часто, будто расплачется от осознания.       Илья молчит долгую секунду, потом качает головой.       — Нет. Не жалею. Я захотел его — я получил. Я не дал ему выбора, — Влад усмехается, видно, видел тот варварский бесправный договор. Сдачи в аренду...       — Я знал, что это не он. Я знал, что он предатель не по своей воле. Он бы никогда не уехал, если бы его не заставили, — Влад почему-то даже рад услышать жадное намерение Ильи.       — Я сделал это не потому, что хотел ему зла. А потому, что я хотел его себе. Ты понимаешь? — Илья смотрит на Петра, который уже начал новую дорожку шагов, и его голос становится тише, почти шёпотом. — Я использовал всё, чтобы его оставить, — Влад долго молчит, он положил столько лет, чтобы чуть сблизиться с Петей, чтобы тот чуть впустил его в свою жизнь. А потом появился этот!       — Я тоже хотел его, — говорит он наконец, и в его голосе — тихая, отчаянная честность. — Я любил его. Долго. И он знал это. Но он никогда не смотрел на меня так, как смотрит на тебя.       Илья поворачивается к нему, почти обомлевший. Да, между ними есть что-то большее, чем может себе позволить Дикиджи, но точно не любовь, которую преследует несчастный кучерявый.       — Ты живёшь в России, где все ненавидят Петю, где тебя самого ненавидят за то, что ты за ним бегаешь. Ты не можешь выехать на международные соревнования, не можешь даже тренироваться в нормальных условиях, видно, что скрываешь от федерации свою природу. Тебе пришлось подстроиться под их политику. Мне тебя жаль.       Влад смотрит на него долгую секунду, и его лицо медленно меняется — уходит маска спокойствия, и появляется что-то живое, почти ранимое.       — Я никогда не думал об этом так, — говорит он тихо. — Я просто хотел заниматься тем, что мне нравится. Я не хотел умирать. Не хотел становиться вампиром. Я хотел жить. И быть первым номером.       — Поздравляю, теперь ты первый номер, — качает головой Илья. — А Гуменник так в лучшем случае будет болтаться вблизи пьедестала. Никто ему и медной медальки не выдаст, — врёт Илья, чтобы успокоить Влада, чтобы его глаза не заполнились гневом. — Признайся, что ты вампир, тебе составят хорошую программу питания, возможно, за тебя договорятся, если ты станешь чемпионом России.       — Кончай заливать, Малинин. Я завидую тебе. Но я не ненавижу тебя. Ты мне неприятен как человек, как фигурист. Но Петя ведь мне никогда ничего не обещал, даже когда узнал о моей природе, он ничуть не удивился. Есть в нём это принятие. И мне, наверное, стоит этому у него поучиться.

Принятие.

      Илья смотрит на него долгую минуту, пробует про себя слово на вкус. Принятие. Принять себя, принять его, его прошлое, его друга, его скудное положение, которое он выносит с высоко поднятой головой.       — Ты удивительный человек, Дикиджи. Именно что человек. Вампир ты просто отвратительный. Принятие — не принятие, я его всё равно не отпущу.       — Держи, птенец, — Влад поворачивается к катку, где Пётр заканчивает программу, и его голос звучит почти как молитва. — Только не удуши его и не убей.       Они сидят молча, глядя, как Пётр подъезжает к борту, вытирает лицо полотенцем, и на его губах лёгкая, почти незаметная улыбка, которую Илья определяет как награду за его терпение. Пётр смотрит на них обоих, на своих двух вампиров, что, кажется, наконец-то, спустя дни терпения и выдержки, пришли к какому-то жалкому подобию мира.       Влад поднимается с места первый и тащит Илью к бортику за собой, за запястье хватает и, чуть надавив, подтягивает ещё ближе. Чтобы его ноздри расширились, когда он почувствует дыхание, запах пота и бешеный пульс своего донора.       — Вы смотрели? — спрашивает Гуменник, подъезжая ближе.       — Смотрели, — отвечает Илья, и его голос звучит твёрже, чем он ожидал. Сдерживается, терпит и даже улыбается. — Ты был великолепен.       — Спасибо, — Пётр переводит взгляд на Влада, и его улыбка становится чуть теплее. — Ну что, как тебе? Им точно будет, что обсудить, когда я выйду с этой программой.       Влад не отвечает. Он только отворачивается, чтобы скрыть выражение своего лица, и Илья видит, как на его скулах играют желваки. Конечно, будет, что обсудить. Гуменник получит столько международного внимания, когда станет лидером. А Влад, Влад — первый номер. По России.