Мудак

      Джел не сразу поняла, как жизнь завела её сюда.       Ещё неделю назад она была обычной студенткой колледжа: скучала на лекциях, курила в подворотнях, спорила с преподавателями и прятала под толстовкой татуировки, о которых родители даже не догадывались. Её дни были серыми, предсказуемыми, наполненными дешёвым кофе из автомата и бесконечными конспектами, которые она переписывала у соседки по парте.       А теперь она сидит в металлической клетке в центре секретного штаба, и её подозревают в серии убийств, которые потрясли весь мир.       Комната для допросов была переоборудована под временное содержание. В центре возвышалась конструкция из толстых стальных прутьев, тесная, холодная, пахнущая дезинфекцией и чужим потом. Внутри только раскладной матрас с продавленной серединой, стул с отломанной спинкой и ржавое ведро в углу, которое, судя по запаху, не мыли со времён прошлого заключённого.       Эл сидел напротив. Как всегда, поджав под себя ноги на офисном кресле, придвинутом к самой границе клетки. Его пальцы, перепачканные в шоколадной крошке, лежали на коленях. Рядом на полу стояла чашка с давно остывшим чаем, наполовину пустая, и стопка файлов, из которых торчали фотографии жертв.       Он молчал уже двадцать минут. Просто смотрел. Изредка подносил ко рту очередное печенье и жевал медленно, будто каждое движение челюстей было частью мыслительного процесса. Крошки падали на его белую футболку, но он не обращал на них внимания. Его глаза, тёмные, глубоко посаженные, обведённые серыми кругами от бессонницы, не отрывались от лица девушки за решёткой.       Джел сидела на матрасе, привалившись спиной к холодной стене. Её глаза смотрели на него с ненавистью, которая росла с каждой секундой. Зубы сжались так крепко, что хрустнула челюсть. Это была не улыбка. Оскал хищного животного, которому причинили боль и загнали в угол.       Она не знала, сколько уже здесь. Дни слились в один бесконечный серый ком. В камере не было окон, только тусклая лампа под потолком, которая горела круглосуточно, не давая отличить день от ночи. Единственным ориентиром времени служили визиты Эл, иногда короткие, по пять минут, иногда растянутые на часы, когда он сидел напротив и просто смотрел. Молча, без вопросов. Без требований. Просто давил своим присутствием.       — Ты слишком спокойна, — наконец произнёс он, наклоняя голову под неестественным углом. Глаза впивались в её лицо, изучая каждое микродвижение. — Люди, которых закрывают в клетку, обычно злятся или боятся. А ты... сидишь. Как будто ждёшь чего-то.       Эл замолчал, облизал липкие пальцы, не отводя взгляда. Затем потянулся к ноутбуку на полу и быстро что-то набрал, не глядя на клавиши: пальцы бегали по кнопкам с пугающей скоростью. Развернул экран к ней.       На нём был список её перемещений за последние три месяца. Распечатка с камер наблюдения, выписки из банковских транзакций, геолокация с телефона. Всё, что она делала, где была, с кем говорила, разложено по минутам.       — Где ты была третьего апреля в восемь вечера? — голос оставался ровным, почти скучающим, но в глубине зрачков горел холодный, цепкий огонь. — Только не говори, что не помнишь. Такие, как ты, помнят всё.       Джел фыркнула. Откинулась на стену, заложив руки за голову, демонстрируя наигранное спокойствие. Сердце колотилось где-то в горле, но она не собиралась показывать страх. Этому её научила жизнь: не показывай слабость, иначе сожрут.       — Ты считаешь себя слишком умным, но на деле ты просто заносчивый мудак, — ответила она, оскалившись. — Я была в колледже, ясно? Учила сопромат. Скучала. Дышала.       Джел поджала под себя ноги, хватая с матраса старое потрёпанное одеяло, то самое, которое Эл бросил ей два дня назад с невозмутимым «тебе может быть холодно». Она тогда отшвырнула его в угол, сказав, что не нуждается в подачках. Но ночью, когда детектив ушёл, а свет в камере погас, она всё равно нащупала одеяло в темноте и укуталась до самого подбородка. Не от холода, а от одиночества.       Сейчас Джел сжимала ткань в бледных пальцах, сдерживаясь, чтобы не наброситься на решётку. Не закричать. Не разбить себе кулаки о металл.       Она следила за каждым его движением, как сова: как он грызёт ноготь, как прокусывает нежную кожу около кутикулы до крови, как отрывает заусенцы и даже не смотрит на выступившие капли. Эти привычки бесили её сильнее всего. Она всегда ненавидела, когда люди грызли ногти, чавкали или скрипели зубами во сне. Но сейчас ей почему-то не хотелось предъявлять ему за это.       Не тогда, когда он сидит прямо перед ней и прожигает её своим фирменным взглядом: пустым, холодным и одновременно жадным, как у ребёнка, который разбирает игрушку, чтобы понять, как она работает.       Эл медленно моргнул. Его палец замер над клавиатурой.       — В колледже, — повторил он, пробуя слово на вкус, растягивая гласные. — Ты хочешь сказать, что каждый раз, когда умирал очередной преступник, ты сидела на лекциях по... чему ты там учишься? Строительная механика? Сопротивление материалов?       Он произнёс эти термины так, будто они были иностранными, чужими. Как будто всё, что не касалось криминалистики и психологии, не заслуживало его внимания.       Эл потянулся к чашке с остывшим чаем, сделал глоток, поморщился, явно забыв, что напиток уже давно не горячий. Поставил чашку обратно на пол, с громким стуком, которого мог бы избежать, если бы вообще замечал такие мелочи. Его мир состоял из деталей, но только тех, которые имели значение для расследования. Всё остальное, температура чая, грязная футболка, крошки на коленях, было просто шумом.       — Ты злишься. Это хорошо, — Эл наклонил голову к правому плечу, почти касаясь его ухом. — Злость — честная эмоция. Страх заставляет врать, злость, наоборот, вырывает правду. Так что злись дальше. Мне это только на руку.       Его взгляд скользнул по пальцам Джел, вцепившимся в одеяло, по напряжённым мышцам предплечий, по пульсу на шее. Потом снова вернулся к лицу, к глазам, которые смотрели на него с ненавистью, такой острой, что её можно было резать.       — Скажи, Джел... — Эл сделал паузу, облизнул губы, — тебе никогда не хотелось убить кого-нибудь? По-настоящему. Не в драке, не в самообороне. А просто... взять и стереть с лица земли того, кто сделал тебе больно?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, липкий, как патока, которую он любил добавлять в чай. Джел почувствовала, как внутри что-то дёрнулось. Не страх. Не гнев. Что-то более древнее, более тёмное, что она пыталась похоронить глубоко внутри.       — Каждого, — ответила она вслух. Голос прозвучал хрипло, будто она не пользовалась им несколько дней. Джел отпустила одеяло и вытянула ноги, уперевшись кроссовками в прутья решётки. Провела языком по пирсингу в губе, скользнув взглядом по его сгорбленной фигуре, по грязным пальцам, по тёмным кругам под глазами. И снова оскалилась, только теперь более хищно, как тигр перед прыжком. — А ты? Ты когда-нибудь хотел кого-то убить, великий детектив? Или ты слишком правильный для таких мыслей?       На секунду, буквально на одну короткую, ускользающую секунду, лицо Эл потеряло всю свою отстранённость. Маска гениального детектива сползла, обнажая что-то острое, тёмное, почти болезненное. В глазах мелькнул такой голод, что Джел на мгновение забыла, как дышать.       А потом он снова стал им. Спокойным. Скучающим. Непробиваемым.       — Каждого, — тихо повторил он, передразнивая её интонацию, но в голосе не было насмешки. Только усталая, выжженная правда. — Каждого, кто думает, что знает меня. Или считает, что я правильный.       Он медленно поднёс палец ко рту, куснул ноготь, оторвал заусенец. Кровь выступила маленькой каплей, но он даже не посмотрел на неё, просто слизнул языком, как кошка, и продолжил жевать кожу.       — Ты злишься на жалость. А я ненавижу, когда меня понимают, — Эл наклонился ближе к прутьям, почти касаясь лицом. Теперь их разделяли только холодный металл и несколько сантиметров воздуха. — Понимание — это уязвимость. А я не могу быть уязвимым. Никогда. Если кто-то узнает, как я думаю, как чувствую... они найдут способ меня уничтожить.       Джел лишь рассмеялась. Громко, откидывая голову назад и обнажая шею. Ей нравилось играть с ним. Давить на самые слабые места. Она искренне верила, что сможет зарыться внутрь этой тёмной непробиваемой норы и отковырять оттуда что-то настоящее. Старые раны. Свежие шрамы. Всё, что он прятал под маской гениального безумца.       — Ты такой мудак, — сарказм прозвучал как пощёчина. — Ты хочешь, чтобы я тебе похлопала, Эл?       Она подалась вперёд, всё ещё улыбаясь, но эта улыбка не была хищной. Скорее злой. Раздражённой. Он бесил её всем своим существованием: этой привычкой сидеть на корточках, этими вечно влажными от чая губами, этим взглядом, который раздевал её догола и не видел в ней человека, только улику, загадку, пазл.       Эл не ответил сразу. Вместо этого он медленно поднёс руку ко рту и снова куснул ноготь, уже другой палец, большой, с хрустом откусывая край. Глаза не отрывались от шеи Джел, от того, как двигались мышцы под кожей, когда она смеялась. Он заметил это. Заметил всё: и пульсацию на сонной артерии, и то, как дрогнул пирсинг в губе, когда она улыбалась, и то, как её пальцы сжали одеяло так сильно, что дрогнули руки.       — Похлопать? — переспросил Эл, растягивая слова, будто пробовал их на вкус. — Нет. Твои ладони нужны мне для другого.       Он замолчал. Откинулся на спинку кресла, сложил руки на затылке, глядя на неё сквозь решётку. В воздухе повисла тишина, тяжёлая, напряжённая, как струна перед разрывом.       — Например, для того, чтобы ты перестала сжимать это одеяло и начала сжимать прутья, — продолжил он, и голос его стал ниже, почти ласковым, но в этой ласке сквозила сталь. — Покажи мне свою силу, Джел. Ты так хочешь казаться сильной. Докажи.       Джел только фыркнула, не двигаясь с места. Не собиралась она ничего ему доказывать. Особенно по первому требованию.       — Ты бесишь меня, — сказал он ровно, без тени эмоции. — Это редкость. Люди обычно не вызывают у меня ничего, кроме скуки. Они предсказуемы. Шаблонны. Я знаю, что они скажут через минуту, через час, через день, — Эл прищурился, и в его глазах загорелся тот самый холодный огонь. — А ты... ты заставляешь меня хотеть понять, что у тебя внутри. Это раздражает.       — Ты хочешь понять, что у меня внутри? — Джел усмехнулась, отбрасывая одеяло в сторону. Медленно, плавно, как кошка перед прыжком, поднялась с матраса, подошла к решётке и вцепилась в холодный металл пальцами. Кожа натянулась. — Для великого детектива ты слишком много хочешь, мудак.       Её глаза блеснули в тусклом свете. Она подалась вперёд, почти касаясь носом прутьев, так близко, что могла чувствовать дыхание Эл — редкое, почти отсутствующее, будто он забывал дышать, когда думал.       — Может, я просто хочу, чтобы ты сдох, — её голос упал до шёпота. — Или может, я хочу, чтобы ты меня трахнул.       Впервые за всё время тело Эл перестало двигаться полностью, даже пальцы, вечно с вечно погрызанными ногтями, застыли на полпути ко рту. В воздухе повисла тишина. Где-то наверху, над потолком штаба, гудели вентиляционные системы, но здесь, в этом маленьком замкнутом пространстве, не было ничего, кроме их дыхания и запаха: его сладкого чая, её дешёвого табака, въевшегося в одежду.       Эл медленно опустил руку.       — Трахнул, — повторил он так тихо, будто проверял слово на прочность, прокручивал его в голове со всех сторон, рассматривал под микроскопом, как улику. Голос не дрогнул, но что-то изменилось в его лице: тень, пробежавшая по скулам, лёгкое напряжение в челюсти, лёгкое расширение зрачков, которое он не мог контролировать. — Ты всегда такая прямолинейная? Или это клетка так на тебя влияет?       Эл наклонился вперёд, сокращая расстояние. Теперь их разделяли только прутья и несколько сантиметров воздуха — тёплого, спёртого, пропитанного их запахами. Его дыхание было ровным, почти незаметным, но он смотрел — впивался взглядом в губы Джел, в пирсинг, в линию челюсти. Сейчас его мозг работал иначе, не как детективный механизм, а как что-то более примитивное, более древнее, более опасное.       — Знаешь, Джел, — его голос стал ниже, почти шёпотом, — обычно люди, которых я запираю, говорят мне, что они невиновны. Или что у них есть алиби. Или что я ошибся, — Эл сделал паузу, облизнул пересохшие губы кончиком языка. — А ты говоришь мне, что хочешь, чтобы я сдох. Или трахнул тебя. Это... интересно.       Он отстранился, но не сильно, а так, чтобы видеть её лицо целиком, чтобы ни одна деталь не ускользнула от его внимания.       — Скажи мне вот что, — его глаза сузились, став похожими на две чёрные щели, — ты сейчас пытаешься меня спровоцировать? Или ты действительно настолько не боишься последствий? Потому что я, знаешь ли... — он сделал паузу, поигрывая пальцами по подлокотнику кресла, постукивая ногтями по пластику, — не из тех, кто останавливается на словах.       Джел не отстранилась. Наоборот, её пальцы сильнее сжали прутья, тонкие сухожилия на тыльной стороне ладоней напряглись. Она подалась вперёд ещё на миллиметр, почти касаясь носом его щеки через холодную сталь. От неё пахло потом, табаком и чем-то ещё — сладковатым, горьковатым, неуловимым. Возможно, тем гелем для душа, который ей выдали в первый день. А может быть, просто ею самой.       — А я не из тех, кто боится, — выдохнула она прямо в ухо Эл, и в голосе не было ни капли страха. Только злость. И что-то ещё: горячее, колючее, распирающее грудную клетку изнутри. — Ты думаешь, что я тут размажусь? Буду плакать и молить о пощаде? — она усмехнулась, коротко и резко, как удар хлыста. — Обломайся, мудак. Я не из такого теста сделана.       Эл вдохнул её запах: дешёвый табак, мята (жвачка, которую она спрятала в кармане), и ещё тот самый запах, который бывает у людей, которых долго держат в закрытом помещении: затхлый, сладковатый, немного больничный. Не отстранился. Даже голову не повернул. Только веки чуть опустились, когда её дыхание коснулось мочки его уха.       — Не боишься, — эхом повторил он. — Да. Я вижу, — его рука медленно поднялась и легла на прут напротив её пальцев. Не касаясь, но так близко, что если бы она пошевелилась, их мизинцы соприкоснулись бы. Кожа на его пальцах была шершавой, искусанной, с заусенцами и свежими царапинами. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя, Джел?       Эл чуть отклонился назад, ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Глаза в глаза. В её взгляде он видел отражение лампы, маленькие белые точки, танцующие на радужке. И что-то ещё.       — Я вижу человека, который привык защищаться нападением. Который бьёт первым, потому что однажды кто-то ударил его, и он поклялся, что это больше не повторится, — его голос стал тише, почти ласковым, но в этой ласке сквозила сталь. — Ты думаешь, что если будешь выглядеть опасной, никто не посмеет к тебе приблизиться. Но ты ошибаешься. Потому что я любопытный. А любопытство... — он улыбнулся, впервые за всё время, криво и почти пугающе, обнажая зубы, в которых застряла крошка печенья, — это моё главное проклятие.       Эл убрал руку с прута и сунул два пальца в рот, задумчиво кусая ногти. Смотрел на Джел исподлобья, как зверь, который принюхивается к добыче, но ещё не решил, нападать или уйти. Глаза его блестели от бессонницы. От напряжения. От того, что внутри него боролись две силы: одна хотела раскрыть это дело, посадить Киру, восстановить справедливость; другая, совсем другая, хотела просто смотреть на Джел. Дышать её запахом. Слушать её голос.       — Трахнуть тебя, говоришь? — он произнёс это так буднично, словно обсуждал погоду или результаты анализов ДНК. — А ты подумала, что будет после? Я не из тех, кто дарит подарки и не спрашивает ничего взамен. Если я захочу тебя... — он замолчал, поправил сбившуюся прядь волос, упавшую на глаза, — я возьму. Но ты должна будешь дать мне то, что мне нужно. Всю правду.       Эл откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди, и ждал. Ждал её следующего хода. Секунды тянулись медленно, как карамель. Где-то в здании хлопнула дверь, далёкий, приглушённый звук, напоминание о том, что за пределами этой комнаты есть мир. Но здесь, в этой клетке, мир сузился до двух человек и стальных прутьев между ними.       Джел слушала его, этот тихий, вкрадчивый голос, который резал воздух, как лезвие. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый вздох. И чем дольше он говорил, тем шире становилась её улыбка, не добрая, а злая. Предвкушающая. Как у кошки, которая загнала мышь в угол и теперь наслаждается её страхом.       — Ты думаешь, что раскусил меня? — её голос сорвался на шёпот, такой же тихий, как у Эл. Она отпустила прутья и сделала шаг назад, но не чтобы отстраниться, а чтобы посмотреть на него целиком. С ног до головы. На его сгорбленную фигуру, на грязную футболку, на джинсы, которые он, кажется, не менял уже несколько дней, на босые ступни без носков. — Ты видишь во мне жертву, которая притворяется хищником? Ошибаешься, мудак.       Джел засунула руки в карманы толстовки, сжав там кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя следы, но она не чувствовала боли, а только адреналин, разгоняющий кровь по венам, только сердце, колотящееся где-то в горле, только этот странный, пугающий, пьянящий азарт.       — Да, я бью первой. Да, я не умею доверять. И знаешь почему? — она наклонила голову, копируя его привычку, но в её движении была насмешка, издевательство, почти пародия. — Потому что каждый, кто говорил мне, что он хороший, в итоге оказывался мразью. Каждый, кто говорил, что любит — врал. Так что извини, если я не спешу верить великому детективу, который держит меня в клетке.       Джел провела языком по пирсингу, скользнула взглядом по его лицу. И что-то дрогнуло внутри неё. Что-то, что она тут же задавила злостью, потому что злость была безопасной. Злость была знакомой. А всё остальное — чужим и страшным.       — Ты хочешь правду, Эл? — она усмехнулась, вытаскивая из кармана пачку сигарет. — Правда в том, что ты мне не нравишься. Ты меня бесишь. Ты сидишь там, в своём кресле, жрёшь свои сладости и думаешь, что имеешь право залезать ко мне в голову.       Эл следил за каждым движением Джел: за тем, как она убрала руки в карманы, как напряглись мышцы на предплечьях, как дёрнулась челюсть, когда она сжала зубы. И когда она достала сигареты, его брови медленно поползли вверх. Он даже перестал грызть ногти.       — Сигареты, — произнёс он тоном человека, который только что обнаружил у заключённого заточку или взрывчатку. — Ты прятала их. Умно, — он наклонился вперёд, уперев локти в колени, сцепив пальцы в замок. — Хотя... я должен был догадаться. Ты пахнешь табаком. Сначала я думал, что это просто въелось в одежду. Но нет.       Эл замолчал, обдумывая. Его взгляд скользнул по камере: по углам, по вентиляционной решётке под потолком, по одеялу, которое она отбросила. Потом снова вернулся к ней. К пачке в её руке. К бледным пальцам, сжимающим картон.       — Ты прячешь не только сигареты, — сказал он тихо, почти задумчиво, словно разговаривал сам с собой. — Ты прячешь страх. За злостью. За этой улыбкой. За пирсингом. Ты строишь вокруг себя стену. Только... — он склонил голову к плечу, и его голос стал ниже, — стены бывают двух типов. Те, что защищают. И те, что превращаются в тюрьму.       Эл выпрямился, потянулся за чашкой с остывшим чаем, сделал глоток и поморщился. Холодный. Отвратительный. Горький. Но он всё равно допил, потому что не мог вылить жидкость. Это было бы расточительством. Глупым и бессмысленным.       — Ты сказала, что я тебе не нравлюсь. Что я бешу тебя, — Эл поставил чашку на пол и сложил руки на коленях, как послушный школьник на скучном уроке. — Это хорошо. Если бы ты сказала, что я тебе нравлюсь, я бы не поверил. Слишком быстро. Слишком легко. А так... у нас есть честность. Пусть и злая. Но честность — это уже что-то.       Он вдруг поднялся с кресла — резко, как марионетка, у которой дёрнули за нитки. Кости хрустнули, так как он сидел неподвижно слишком долго, мышцы затекли, суставы заныли. Подошёл к клетке вплотную, упёрся ладонями в прутья. Теперь их разделяло только железо. Толщиной в палец. В два. Не больше.       — Дай мне сигарету, — сказал Эл. И это прозвучало не как просьба. И не как приказ. Скорее как проверка, сделает она это или нет. Сломает ли свою стену хотя бы на миллиметр.       Джел замерла с сигаретой в руках, не донеся её до губ. Она уставилась на него через прутья и вдруг рассмеялась. Коротко. Почти беззвучно.       — Ты серьёзно? — она поднесла сигарету к губам, прикусила фильтр, но не зажгла. Просто держала во рту, глядя на него с вызовом, чувствуя, как бумага прилипает к сухой нижней губе. — Великий детектив Эл просит сигарету у подозреваемой?       Она вытащила сигарету изо рта, покрутила между пальцев, рассматривая её так, будто видела впервые. Затем медленно, демонстративно, тыкнула ею в сторону парня, как кинжалом.       — Окей.       И она протянула ему сверток никотина вместе с зажигалкой — дешёвой, прозрачной, пластиковой, с едва заметной трещиной на корпусе.       Эл взял. Медленно, будто сигарета могла взорваться у него в пальцах. Коснулся её руки случайно, кожа холодная, пальцы тонкие, костяшки острые. Не отдёрнул. Посмотрел на точку соприкосновения дольше, чем следовало.       — Беру, — поправил он тихо. — Не прошу. Я беру.       Эл повертел сигарету в пальцах, понюхал. Скривился. Запах был резким, химическим, чужим. Зажигалку щёлкнул с третьей попытки, пальцы скользили по колёсику, не слушались, дрожали. Наконец фитиль чиркнул, высекая маленький оранжевый язычок пламени. Он поднёс его к кончику сигареты, прикурил.       И закашлялся. Глухо, надсадно, согнувшись пополам, упёршись лбом в холодные прутья. Дым лез в глаза, в горло, в лёгкие, чужие и враждебные, обжигающие изнутри. Глаза защипало, на ресницах выступили слёзы, но не от боли, а от раздражения. Он выпрямился, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и посмотрел на неё. В его взгляде не было злости. Только недоумение.       — Говно, — выдохнул он хрипло, откашливаясь. — Зачем ты это куришь?       Эл всё равно затянулся ещё раз. Меньше. Осторожнее. Дым выпустил медленно, наблюдая, как он тает в воздухе между ними, поднимается к потолку, растворяется в тусклом свете лампы.       — Привычка, — пожала плечами Джел, наблюдая, как он давится дымом. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, но не злорадство. Скорее удивление. Она не ожидала, что он действительно затянется. Не ожидала, что он вообще возьмёт. — Ты похож на подростка, который впервые украл у отца пачку. Мудак.       Джел вытащила вторую сигарету, ловко подожгла её от зажигалки, которую он всё ещё держал в руке. Глубоко затянулась: спокойно, привычно, с закрытыми глазами, выпуская дым через ноздри. Её глаза сощурились, став похожими на кошачьи.       Она сделала шаг назад, прислонившись спиной к стене клетки, и скрестила руки на груди, наблюдая, как сигарета дымится между пальцев. Тонкая струйка серого дыма потянулась вверх, извиваясь в неподвижном воздухе.       — Первый раз всегда дерьмовый. Потом втягиваешься. Как и во всё остальное.       Эл кашлянул ещё раз, в последний, и замер, прижимая сигарету к губам. Смотрел на неё через дым, на её расслабленную позу, на то, как она выпускает дым через ноздри, как уверенно держит сигарету. Профессионально. Без усилий и напряжения.       — Привычка, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Странная привычка. Медленная смерть за деньги, — Эл затянулся снова, уже легче, и не закашлялся. Только прищурился, чувствуя, как никотин щиплет горло, как лёгкие сжимаются в протесте. — Но я понимаю, ритуал. Момент, когда можно ничего не делать и не думать.       Он опустил руку с сигаретой, давая ей догореть между пальцев. Пепел упал на пол серой крошкой, рассыпался мелкими частицами на грязном бетоне. Он смотрел на Джел.       — Во всё остальное, говоришь? — его голос стал тише. — Ты про наркотики? Или про... — он запнулся, подбирая слово, перебирая варианты в голове, — про близость? Тоже привыкаешь? Или каждые новые отношения как первая сигарета — дерьмово, страшно и хочется выплюнуть?       Эл не отводил глаз. Смотрел в упор, сквозь дым, сквозь прутья, сквозь усмешку Джел. В его взгляде не было вызова. Только холодное, почти патологическое любопытство, то самое, которое делало его великим детективом. И которое сейчас, в этот момент, работало против него.       Джел выпустила дым в потолок, не спеша отвечать. Её палец лениво стряхнул пепел на пол камеры, наблюдая, как он падает вниз.       — Про то, что привыкаешь ко всему, что убивает, — наконец сказала она, поворачивая голову и глядя на него через плечо. Дым выходил из её ноздрей тонкими струйками, и она смотрела на него сквозь эту дымку, как сквозь вуаль. — Будь то игла, чужой язык или... — она запнулась, усмехнулась, и усмешка вышла кривой, почти болезненной, — или привычка сидеть напротив клетки и пялиться на человека, как на подопытную крысу.       Она сделала ещё одну затяжку, медленно, со вкусом, чувствуя, как никотин растекается по крови, успокаивает нервы, притупляет страх. И добавила тише, почти шёпотом:       — Ты так и будешь стоять там с моей зажигалкой?       Эл посмотрел на зажигалку в своей руке, дешёвую, пластиковую, прозрачную, с половиной заправленного газа внутри. На корпусе была трещина, и сквозь неё просачивался сладковатый запах бутана. Повертел её перед глазами, изучая, как улику.       — Твоя, — сказал он и сунул её в карман своих джинсов. Жест был собственническим, почти агрессивным. — Теперь моя.       Эл сделал последнюю затяжку, глубокую, насколько позволяли непривычные лёгкие, и затушил бычок.       — Я не пялюсь, — возразил он, но без привычной резкости. Голос его был усталым, почти мягким. — Я наблюдаю. Есть разница. Пялятся на витрины. А наблюдаю... — Эл замолчал, поправил упавшую на глаза чёлку, откидывая её назад, — за тем, что может быть опасно.       Он шагнул ближе к прутьям. Теперь его лицо почти касалось металла, холодного, пахнущего ржавчиной и дезинфекцией. Он мог видеть отражение лампы в её глазах, маленькие белые точки, пляшущие на радужках.       — Ты сказала язык, — напомнил он тихо. — Чужой язык. Ты про поцелуи? Или про... что-то ещё?       В его голосе не было намёка. Только сухое, почти патологическое любопытство.       Джел докурила молча, глядя на него в упор, не отводя взгляда. Последняя затяжка была глубокой, жадной, почти отчаянной. Она затушила окурок о стену, оставив чёрное пятно на бетоне, и отбросила бычок в угол, где уже лежало несколько таких же.       — Ты слишком много вопросов задаёшь для человека, который не даёт ответов, — сказала она, выдыхая последний дым. — Мудак.       Она снова села на матрас, поджав ноги по-турецки, и упёрлась спиной в холодную стену. Толстовка задралась, обнажая полоску бледной кожи на животе, и она не стала её поправлять. Её глаза блестели в полумраке, в них больше не было злости, только усталость и какая-то колючая, болезненная задумчивость.       — Хм... А какой вариант тебе больше нравится?       Эл молчал. Секунду. Две. Три. Тишина растянулась, как резина, готовая лопнуть. Потом он медленно опустился на корточки перед клеткой, так что его глаза оказались на одном уровне с её. Руки повисли между коленей, впервые за всё время он не грыз ногти, не ёрзал, не поправлял волосы. Просто сидел и смотрел. Как будто впервые видел её. Как будто она была не подозреваемой, не уликой, не загадкой. А просто человеком.       — Вариант первый, — сказал Эл наконец. Голос сел, стал ниже, будто он сам не ожидал от себя этих слов. — Потому что... — он запнулся, провёл ладонью по лицу, сжимая переносицу, растирая усталость, которая накопилась за дни, недели, годы, — потому что второй вариант я могу получить в любом баре за деньги. А первый... первый требует доверия. Или ненависти. Или всего сразу.       Эл убрал руку от лица. Под глазами залегли ещё более тёмные тени, или просто свет упал так, или он действительно выглядел хуже, чем час назад.       — Ты спрашивала, хочу ли я тебя трахнуть, — напомнил он, и в голосе не было смущения, только констатация факта, такая же будничная, как отчёт об очередном убийстве. — Я ответил: если ты дашь мне правду. Но сейчас я думаю... — Эл наклонил голову, и прядь волос упала на глаз, закрывая половину лица, — что правда и так вылезает из тебя. Медленно. По кусочкам. Как дым из этих твоих сигарет.       Он протянул руку к прутьям, почти коснулся её колена через решётку, но замер в сантиметре. Воздух между его пальцами и её кожей был тёплым, напряжённым, электрическим.       — Я не буду тебя трогать. Пока ты сама не попросишь, — его голос упал до шёпота. — Но когда попросишь... я не буду нежным. Ты должна это знать.       Джел смотрела на его руку, замершую в сантиметре от её колена, дрожащую чуть заметно, с пальцами, искусанными до крови. И почему-то это её задело больше, чем если бы он просто полез через прутья. Больше, чем если бы он ударил. Больше, чем если бы он закричал.       — Не будешь нежным, — повторила она тихо, пробуя на вкус. Губы её дрогнули. — А я и не просила нежности, мудак.       Его дыхание перехватило. Не кашлем, а чем-то другим, более глубоким, более личным. Чем-то, что сжало грудную клетку изнутри, заставило сердце пропустить удар, а потом забиться быстрее, как у загнанного зверя. Рука, замершая у её колена, дёрнулась, но он не убрал её. Только сжал пальцы в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя белые следы, и снова разжал.       — Хочешь, — повторил он, как эхо, как заклинание, как приговор. Глаза его потемнели, или это только показалось из-за тусклого света? — и он медленно, очень медленно, провёл кончиками пальцев по прутьям, будто гладил их, а не её. Металл был холодным, шершавым, покрытым тонким слоем ржавчины.       Эл подался вперёд, лицом почти касаясь решётки. Губы его были сухими, растрескавшимися, он забывал пить, когда думал, а последние два дня он думал только о ней. О её глазах. О её оскале. О том, как она просила взять её, как будто это было самое естественное слово в мире.       — Потому что если ты сейчас отступишься, скажешь, что это была игра... — он замолчал, облизнул губы, чувствуя, как язык царапает сухую кожу, — я закроюсь. И ты меня больше не увидишь.       В его голосе не было угрозы. Только предупреждение. И странная, почти детская уязвимость, которую он сам, кажется, ненавидел в себе. Которую прятал годами за маской гениального безумца, за циничными улыбками, за привычкой сидеть на корточках и есть торты.       Джел прислонилась лбом к прутьям клетки. Металл был холодным, почти ледяным, и этот холод отрезвлял, возвращал её из того тёмного, горячего места, куда она провалилась за последние несколько минут. Она смотрела в его глаза, чёрные, как две бездны, так, словно хотела прожечь в нём дыру, найти то, что он прятал, вытащить наружу.       А потом она сделала странную вещь.       Закусила нижнюю губу, сжала бёдра, плотно, почти болезненно, и по её лицу пробежала судорога, такое выражение, будто ей было слишком больно. Но это была не боль. Это было желание. Горячее, липкое, нестерпимое, которое она сдерживала дни, недели, возможно, всю жизнь.       Она захныкала. Тихо, едва слышно, сквозь сжатые зубы, и начала тереть бёдра друг о друга, медленно, ритмично, как будто пыталась унять зуд, который невозможно было унять.       — Пожалуйста... Эл... Ох...       Его зрачки расширились. Он видел это — как она трётся бёдрами, как закусывает губу до крови, как стонет сквозь сжатые зубы. Видел, как её пальцы вцепились в собственные джинсы, сжимая ткань на бёдрах. И что-то в нём сломалось. Или, наоборот, встало на место. Он больше не мог думать. Не мог анализировать. Не мог просчитывать варианты. Осталось только тело и только этот момент.       — Чёрт, — выдохнул он одними губами, без звука, и это слово прозвучало как молитва и проклятие одновременно.       Эл резко подался вперёд, вцепился обеими руками в прутья так, что металл жалобно скрипнул под напором. Лицо оказалось в двух сантиметрах от её лица, он чувствовал её дыхание, тёплое и прерывистое, смешанное с запахом табака и чего-то ещё, сладковатого, неуловимого. Возможно, это был просто её запах. Тот самый, который он запомнил навсегда.       — Ты... — голос сел, превратился в хрип, почти в рык. — Ты понимаешь, что ты творишь?       Эл не ждал ответа. Или ждал. Его пальцы скользнули между прутьями, нащупали прядь её волос и намотали на палец. Резко. Почти больно.       — Я не могу вытащить тебя отсюда. Не сейчас. Но если ты не остановишь меня... — его голос сорвался на шёпот, горячий, влажный, почти невнятный, — я найду способ дотянуться до тебя. Даже через эту грёбаную клетку.       Эл дёрнул за волосы, приближая её лицо к решётке, и замер, глядя в её глаза, влажные, блестящие, с расширенными зрачками.       — Не остановлю.       Джел выдохнула это ему в рот. Прямо в губы, так близко, что он чувствовал движение воздуха, аромат её дыхания, горький, табачный, с мятным оттенком. Она ощущала, как металл прутьев холодит щеку, а его пальцы тянут за волосы, заставляя голову запрокинуться, открывая шею.       Джел облизнула губы, медленно, нарочито медленно, проводя языком по пирсингу, чувствуя, как металл отзывается солёным вкусом. И так же медленно, не отводя взгляда, провела рукой по своему бедру, сжимая джинсу там, где ткань натягивалась на мышцах.       Дыхание Эл стало прерывистым. Он всё ещё держал Джел за волосы, пальцы дрожали, но хватка не ослабевала, сжимала только сильнее, почти до слёз, почти до хруста. Другой рукой он лихорадочно нащупал замок на клетке, дёрнул — бесполезно. Тяжёлая стальная дужка даже не шелохнулась. Ключ был не у него. Он знал это. Ватари носил ключ, и только Ватари. Но он всё равно дёрнул, снова и снова, пока металл не заскрежетал, издавая противный, режущий слух звук.       — Я ненавижу эту клетку, — прошипел Эл сквозь зубы. Голос его дрожал от злости: на себя, на неё, на обстоятельства, на этот чёртов мир, который заставил его запереть её здесь. — Ненавижу.       Он отпустил волосы Джел, но только чтобы схватить её лицо в ладони, через прутья, неудобно, пальцы вмялись в скулы, большой палец лёг на её нижнюю губу, оттянул, касаясь пирсинга. Металл был холодным, гладким, и он провёл по нему подушечкой пальца, чувствуя, как она вздрагивает.       — Больно будет, — сказал Эл, и голос его был низким, почти рычащим. — Обязательно. Потому что я не умею иначе. Потому что если я начну... я не смогу остановиться. Даже если ты заплачешь. Даже если попросишь.       Он приблизился вплотную к решётке, лбом к её лбу. Кожа была горячей, влажной от пота. Глаза закрылись на секунду: он чувствовал её дыхание на своих губах, считал удары её пульса, которые отдавались в его собственных висках. Потом открыл, чёрные, блестящие, с расширенными зрачками, в которых отражалась лампа, отражалась она, отражалось всё то, что он не мог контролировать.       — Раздвинь ноги, — приказал он тихо. — Сейчас. Я хочу видеть, как ты это делаешь.       Джел медленно развела бёдра. Не резко, не вызывающе, а плавно, как в замедленной съёмке, не отводя от него взгляда. Её руки скользнули по животу вниз, пальцы вцепились в пояс джинсов, и она потянула ширинку вниз, открывая вид на бледные худые ноги, на бледную кожу над трусами. Джинсы упали на матрас с глухим звуком, и она отбросила их ногой в угол, оставаясь лишь в одном белье: простом, хлопковом, тёмно-синем.       — Смотри, — выдохнула она, и в голосе не было вызова, только хриплая, почти болезненная покорность. — Смотри на меня.       Джел откинула голову назад, ударившись затылком о стену, глухо, не больно, просто новое ощущение, как ещё одна точка контакта с этим миром. И провела ладонью по внутренней стороне бедра, медленно, дразняще, не касаясь того места, где хотела коснуться. Только скользила по коже, оставляя за собой дорожку мурашек. Пирсинг блеснул в полумраке, когда она снова закусила губу.       Глаза Эл впились в неё, в каждое движение, в каждую дрожь мышц, в каждую складочку на ткани трусов, которая натянулась между ног. Он перестал дышать. На секунду. На две. Потом выдохнул, шумно, сквозь сжатые зубы, и провёл языком по пересохшим губам, чувствуя, как во рту пересохло окончательно.       — Чёрт, — повторил Эл, но теперь это прозвучало иначе — не как ругательство, а как молитва. — Ты... ты не представляешь, как это выглядит.       Его рука скользнула вниз по собственному телу, пальцы вцепились в ткань джинсов там, где уже стало тесно. Он не прятал этого. Не пытался прикрыться. Смотрел на Джел в упор, пока его пальцы сжимались и разжимались на собственной ширинке, борясь с молнией.       — Хочешь, чтобы я дрочил на тебя? — спросил Эл, и голос его был низким, вибрирующим, как струна перед разрывом. — Пока ты сидишь в этой клетке и трогаешь себя?       Он не ждал ответа. Его пальцы уже расстёгивали молнию, медленно, почти мучительно, не отрывая взгляда от её рук, от её бёдер, от влажного блеска на её губах, от того, как её грудь поднималась и опускалась под толстовкой.       — Потому что я сделаю это, Джел, — Эл выдохнул её имя как проклятие, как признание, как последнее слово перед казнью. — Я сделаю это, и ты будешь смотреть.       Джел смотрела на его руки, на то, как они дрожат, расстёгивая ширинку, как пальцы слишком быстро, слишком нетерпеливо дёргают молнию, как ткань джинсов натягивается на бёдрах. И внутри неё что-то перевернулось. Не страх. Не стыд. Что-то более древнее, более животное, что просыпается только в темноте, когда мозг отключается, а тело начинает говорить само за себя.       — Да, — выдохнула она, и голос её сел до хрипоты, до шёпота, до едва слышного звука. — Да, я хочу смотреть. Мудак.       Она провела ладонью по своему животу вверх, к груди, сжала её через ткань толстовки, чувствуя, как твёрдый сосок упирается в ладонь. И выгнулась, упираясь затылком в стену, открывая ему всю себя: напряжённую шею, выступающие ключицы, линию челюсти. Трусы намокли, прилипли к коже, и она знала, что он видит это, даже через металл, даже через расстояние. Он всё видит. Он всегда всё видит.       — Ты такой же больной, как и я, — прошептала Джел, кривя губы в полуулыбке, которая не была ни злой, ни насмешливой, а только усталой и какой-то бесконечно уязвимой. — Ты сидишь здесь, в этом подвале, с подозреваемой в убийствах, и дрочишь на неё через решётку.       Джел провела пальцами по внутренней стороне бедра, резко стягивая с себя трусы. Ткань скользнула по ногам, зацепилась за щиколотку, повисла на одной ноге. Тонкая нитка смазки протянулась между её половыми губами и тканью, блеснула в свете лампы, и она прикусила губу, чувствуя, как влага стекает по бедру.       Эл замер на секунду, глядя на то, как ткань трусов скользит по её бёдрам, как блестит её кожа, как мышцы живота напрягаются от холодного воздуха. Потом выдохнул, медленно, с придыханием и его пальцы наконец справились с ширинкой.       — Больной, — согласился он, и в его голосе не было оправдания. Только констатация факта. — Но я всегда был больным. Просто раньше у меня не было свидетелей.       Эл не стал раздеваться полностью, только высвободил член, уже твёрдый, пульсирующий, с каплей смазки на головке, которая блеснула в тусклом свете. Его рука сомкнулась вокруг ствола, длинные пальцы обхватили его почти неуверенно, как будто он делал это впервые в жизни. Он сделал первое движение, медленное, почти ленивое, не отрывая взгляда от того места между её ног, от влажных складок, от розового бугорка клитора, который она ещё не трогала, но уже хотела.       — Ты мокрая, — сказал Эл, и это был не вопрос. — Я вижу. Даже отсюда. Даже через эту грёбаную решётку.       Детектив ускорил ритм, чуть-чуть, всего на долю, и его губы приоткрылись, обнажая зубы, сжимаясь в напряжении. В глазах горело что-то тёмное, почти безумное, что-то, что он никогда не показывал никому.       — Хочешь, чтобы я кончил на тебя? — спросил Эл, и голос его дрогнул впервые за весь разговор, превратившись в низкий, горловой стон. — Или хочешь смотреть, как я мучаюсь? Потому что я могу и то, и другое. Я могу делать это часами. Я умею ждать.       Он сжал член сильнее, проводя большим пальцем по головке, размазывая смазку, и шумно выдохнул против своей воли. Его тело напряглось, мышцы пресса сократились, но он контролировал себя. Пока контролировал. — Хочу, — выдохнула Джел, и её голос сорвался на полуслове, превращаясь в хриплый, почти жалобный стон. Она откинула голову назад, ударившись затылком о стену, второй раз за вечер, и развела бёдра шире, дрожа всем телом, открываясь ему полностью. Пальцы скользнули по клитору, быстро, нетерпеливо, без ласки, так, как будто она хотела наказать себя за это желание, за эту слабость, за то, что она здесь, в клетке, и хочет его. — Мудак.       Джел посмотрела на него сквозь полуприкрытые веки, на его лицо, искажённое напряжением, на его руку, двигающуюся вверх-вниз, на его губы, приоткрытые в беззвучном стоне. И внутри неё что-то сжалось, туго, до боли, до спазма внизу живота, до судороги в бёдрах.       Её пальцы сжались вокруг собственного клитора сильнее, и она выгнулась, вжимаясь спиной в стену, открывая ему всю себя, всю свою влажность, всю свою дрожь. Пальцы скользнули между половых губ, проходясь по набухшему бугорку, и она начала водить по нему круговыми движениями, высовывая язык, как собачка, которой жарко, как животное, которое забыло, что такое стыд.       Дыхание Эл сбилось окончательно. Он видел её пальцы, влажные, скользкие, двигающиеся по клитору с отчаянной, почти болезненной скоростью. Видел, как выгибается её тело, как открывается рот, как язык высовывается, грязно, по-животному, без остатка стыда. И это зрелище ударило ему прямо в низ живота, сжало внутренности горячей пружиной.       — Да... — выдохнул он сквозь зубы, и это слово прозвучало как стон, как крик, как мольба. — Да, Джел...       Эл ускорил ритм, рука двигалась резко, почти жестоко, член пульсировал в его пальцах, головка покраснела, набухла. Он не отводил взгляда от её пальцев, от того, как они двигались, как блестела влага на её коже, как её бёдра дрожали, как её грудь ходила ходуном под тонкой тканью толстовки.       — Ты кончаешь? — спросил он, и голос его был низким, хриплым, почти неузнаваемым, чужим, как будто говорил не он, а кто-то другой, кто жил внутри него все эти годы и наконец вырвался наружу. — Я хочу видеть, как ты кончаешь. Хочу слышать. Хочу почувствовать...       Эл сжал член сильнее, проводя большим пальцем по головке каждый раз, когда рука поднималась вверх. Внизу живота нарастало напряжение, горячее и жёсткое, как ударная волна перед взрывом. Он сдерживался из последних сил, но знал, что долго не продержится. Не с ней. Не после всего.       — Джел... — произнёс он её имя, и в этом звуке было что-то похожее на мольбу. — Сделай это.       Пальцы Джел замерли на секунду, но всего на одну, чтобы потом вжаться в клитор с удвоенной силой, грубо, почти жестоко, без нежности, без ласки, только давление и трение, только то самое, что могло довести до края. Джел застонала, громко, не сдерживаясь, откидывая голову назад, ударяясь затылком о стену снова и снова, и её тело выгнулось дугой, упираясь затылком и пятками в холодные стены клетки.       — Эл... — выдохнула Джел, и голос её сорвался на хрип. — Ммм, Эл... Пальцы на клиторе продолжали двигаться уже без контроля, на автомате, и она машинально скользнула под свою толстовку, приподнимая ткань вверх, открывая впалый бледный живот. Провела большим пальцем по соску, сжимая грудь ладонью, впиваясь пальцами в мягкую плоть, оставляя красные следы.       — Эл...       Эл смотрел, как она ломается, как её тело выгибается, как пальцы впиваются в грудь, как имя его срывается с её губ с таким звуком, будто она молит о пощаде, будто он — единственное, что осталось в этом мире. И это сломало что-то в нём окончательно.       — Джел... — выдохнул он, и его голос дрогнул, превратившись в стон, низкий, горловой, почти болезненный, вырвавшийся откуда-то из глубины, где он прятал всё, что не должен был чувствовать.       Его рука двигалась быстро, хаотично, без всякого ритма, он уже не контролировал себя, не пытался. Член пульсировал, напрягался, и он чувствовал, как кончик взрывается покалыванием, как напряжение в паху достигает предела, как всё тело сводит судорогой ожидания.       Эл сжал член у основания, снова провёл большим пальцем по головке, раз, другой, и его тело выгнулось вперёд, к прутьям, к ней, навстречу её запаху, её дыханию, её глазам. Семя ударило на решётку, на её ноги, на металл между ними — горячо, густо, с силой, от которой его руки задрожали, а колени подогнулись.       — Чёрт... — выдохнул он, всё ещё двигая рукой, выжимая последние капли, чувствуя, как мышцы пульсируют, сокращаясь в последних спазмах. Глаза его были закрыты, голова запрокинута, горло открыто. — Чёрт, Джел...       Эл открыл глаза и посмотрел на Джел, на сперму, стекающую по прутьям, на её мокрые пальцы, замершие на клиторе, на её раскрасневшееся лицо, на влажные губы, на глаза, смотрящие на него из-под полуопущенных век. И не сказал ничего. Просто смотрел. Тяжело дыша и дрожа.       Джел кончила через несколько секунд после него. Тихо, почти беззвучно, только судорожно выдохнув и закатив глаза, так что остались видны только белки. Пальцы замерли на клиторе, бёдра сжались в последнем спазме, и тело обмякло, сползая по стене вниз, теряя форму, превращаясь в расслабленную, безвольную массу. Она несколько мгновений просто сидела, приходя в себя, не двигаясь, не думая, не чувствуя ничего, кроме пульсации внизу живота. Бёдра дрожали мелкой дрожью, трусы валялись скомканные рядом на матрасе, и она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра, смешиваясь с каплями его семени, которые долетели до её ног через прутья. Горячие, липкие и чужие.       Джел провела пальцем по своей ноге, собрала каплю его спермы, тёплую, густую, пахнущую им: потом, мускусом, чем-то сладковатым. И медленно, не отводя взгляда, облизала палец, чувствуя вкус на языке. Потом придвинулась к клетке и обвела прутья языком, собирая остатки, не брезгуя, не думая, просто делая то, что хотела.       Эл смотрел на неё, и внутри него что-то перевернулось, не оргазм, уже прошедший, а что-то другое, более глубокое и пугающее.       — Ты... — начал он и замолчал, не найдя слов. В его голове, которая всегда была заполнена формулами, уликами, дедукцией, вдруг стало пусто. Ни одной мысли. Только Джел.       Его руки всё ещё дрожали, член медленно опадал, мокрый и липкий, и он машинально вытер пальцы о свои джинсы, даже не заметив этого. Дыхание постепенно выравнивалось, но в груди всё ещё колотилось что-то горячее, что не хотело останавливаться.       — Ты сумасшедшая, — наконец сказал он, и в голосе не было осуждения. Только усталое, почти нежное удивление.       Эл подтянул джинсы, застегнул молнию — пальцы слушались плохо, дрожали, и ему пришлось повозиться. Потом поднялся на ноги, пошатнувшись, колени подгибались, в голове шумело, и прислонился лбом к прутьям. Так близко, что мог коснуться её волос, если бы Джел подошла.       — Я должен уйти, — сказал он тихо, и в голосе его не было уверенности. — Сейчас. Потому что если я останусь... я открою эту клетку. Найду ключ. Сломаю замок. И тогда... — он замолчал, сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, — тогда уже ничего не будет по-старому.       Но Эл не уходил. Стоял, сжимая прутья, и смотрел на неё. Ждал. Не зная, чего именно: то ли того, что она оттолкнёт его, то ли того, что она позовёт обратно. То ли того, что она просто посмотрит на него так же, как сейчас: устало, тепло, без злости, без ненависти.       Джел не сказала ни слова. Только смотрела на него снизу вверх, с матраса, на который сползла после оргазма. Глаза её блестели в полумраке, влажные, как и губы, всё ещё липкие от металла и его вкуса. Она не двигалась. Не дышала почти. Просто смотрела.       Он сказал, что должен уйти. Но не уходил. И Джел знала: он ждёт, что она отпустит его. Или позовёт.       Она не сделала ни того, ни другого. Её рука медленно скользнула вниз по животу, туда, где кожа была влажной, где бедра всё ещё дрожали, где клитор пульсировал в такт сердцу. Пальцы нашли его, уже чувствительный, почти болезненный после недавнего спазма, и она провела по нему подушечкой, легко, едва касаясь, не чтобы кончить снова. Чтобы показать. Чтобы он смотрел.       Она ввела один палец в себя медленно, под взглядом Эл, не закрывая глаз. Влага была горячей, скользкой, смешанной с его семенем, которое она собрала с ног и с прутьев. И когда палец вошёл до конца, вторая фаланга скрылась внутри, она выдохнула, тихо, почти беззвучно, и её губы дрогнули в полуулыбке, усталой и победоносной одновременно.       — Открой клетку, — сказала Джел. Не попросила. Не приказала. Просто сказала. — Ты же хочешь. Давай. Мудак.