злой человек, злой человек

Варя Семену улыбается, если честно, очень отстраненно, потому что мысли занимает другой человек. Другая женщина. Кехно одобрительно урчит внутри, но шаманка даже не фыркает на него, слишком погруженная в себя. Она не знает, что ей делать, что думать. Дженнифер выглядит уставшей. Она, если честно, выглядит разбитой. И Варя, к сожалению, знает, почему. Но Семену на этот вопрос не отвечает. И Анжеле. И Анзору. И Виталию тоже. А что ей сказать? Разве она должна? Да, Дженни… Дженнифер ей нравится. Она такая добрая, но хитрая, ангел во плоти, скрывающий свои рожки. Варя, если честно, об ее острую ухмылочку порезаться однажды успела — пусть та и направлена была другому человеку. Дженнифер вообще невозможная будто. И шаманке с ней время проводить нравилось. Ведьма ее принимала наравне, никогда на возраст не обращая внимания, советовалась и выслушивала, на совместный ритуал пригласила, и шутки у нее всегда такие с подковыркой, но Варя смеялась до слез. Бывают такие люди — особенные. С ними рядом жизни хочется радоваться. Улыбаться больше, словно подзарядился этим безмерным счастьем. Дженни приятно касаться, настолько она теплая и уютная сама по себе. Варю тянет лишний раз к ней прижиматься, плечом к плечу стоять, болтать о всяких глупостях и не только, с невинной улыбочкой сигарету стащить и хлопать глазками, мол, не я. Дженни вообще приятная везде. Испытания проходит красиво, Варя смотрела каждый, и особенно ее впечатлило — до самого сердца, пожалуй — как она Семену открывалась на дуэли, своей энергией заливая. Шаманка заворожено за этим смотрела, не отслеживая, что пялится на ведьму почти. Она любого поддержит, если сможет, улыбкой обрадует и вообще — человек-солнце тот самый. И красивая такая, что слов не подобрать. Варя не любоваться ею не может. И не поверит тому, кто скажет, что она обычная. Такая, каких много. Для шаманки Дженнифер такая одна. Дружить с Дженни — наверное, самая большая удача на битве. Как и дружба с Семой. Вот только… Для Дженнифер это оказалось чем-то большим. И Варя не знает, что ей теперь делать. Ей ведьму терять не хочется, она уже эту пустоту внутри чувствует, когда Дженни вместо улыбки взгляд отводит. Когда вместо привычных объятий при встрече она получает лишь слабый кивок. Варя и не знала, что Дженнифер так много в ее жизни значила. И значит до сих пор. От этого ей ещё труднее. Она ведь никогда про Дженни больше, чем о близкой подруге и не думала. А та ее… поцеловала. Когда Варя спросила, что не так, попросила рассказать. И ей показали. Варя не думала, что такое сильное беспокойство в Дженни вызвано этим. Она, если честно, немного испугалась — настолько женщина выглядела потерянной, усталой и трескающейся, что решила во что бы то ни стало узнать и помочь. Потому что она ведьму ценит безумно и видеть ее такой — ужасно. Хотела узнать — вот и узнала. Узнала, что, оказывается, сама в состоянии Дженни виновата. И что теперь делать? Она же к Дженнифер ничего больше теплых дружеских чувств не ощущает, она бы знала. «Ты себе-то не ври, — возникает в голове голос Кехно, и Варя замирает». «О чем ты? — заторможенно спрашивает она у духа». «Если ты не видишь — не значит, что этого нет, — нравоучительным тоном отзывается Кехно». — Не значит, что? — вслух повторяет Варя, смотря перед собой невидящим взглядом. Кехно замолкает, словно понимая, что шаманке сейчас нужна тишина, потому что мыслей и так слишком много. И как много их о Дженни?.. Шаманка глаза прикрывает устало, скатываясь по стенке на стул, и надеется, что никто на нее внимания особо не обратит, даром, что экстрасенсы все. Она действительно о Дженнифер так часто думает? Так много? Но… Варя знает, что ей не по себе, когда Дженнифер такая: разбитая, потухшая, больше не улыбающаяся всем вокруг. Разве что на камеру, но на то и актриса. Это она, Варя, до этого ведьму довела. Понимала или нет — уже не имеет значения. Важнее — что она сама чувствует? Разве «это» больше, чем дружба? Почему сердце так отвратительно екает при мысли о ведьме? — Да блядство, только не говорите… — себе под нос бубнит Варя, плутая по лабиринтам собственных мыслечувств. Они подружились быстро, почти с первых дней съёмок, потому что а) Дженнифер была первой, кого она увидела, б) Дженнифер показалась ей самой адекватной из присутствующих, в) У них с Дженнифер много общих тем. И это нормально, для Вари так быстро сблизиться и дружить самое обычное событие. Но в какой момент все пошло не так? Когда она к улыбке чужой, такой красивой привыкла? Когда взгляд Дженни стала ловить самой первой? Когда искать ее стала инстинктивно на входе в готзал? И отслеживать перемещение в процессе съёмок? Или когда объятия с ней стали такой необходимостью, о которой она поняла, лишь потеряв? Как вообще Варя упустила момент, когда без Дженни стало пусто в гримёрке? Когда она стала смотреть вслед уезжающей машине с ведьмой? Когда присутствие Дженнифер стало настроение поднимать просто потому что? Как она так вляпаться умудрилась? — Да сука, я не могла… «Могла, — язвит Кехно, и Варя понимает, что он ей язык показывает. Сучара». А Дженни? Ладно она, глупая Варя, а ведьма как так проебалась? Не поймала на самом начале, не остановила себя — их? Шаманка не верит, что Дженнифер могла не понять, что происходит. Варя злится. Злится, потому что не понимала. И сейчас тоже понимает не до конца. В голове завывает что-то и даже не Кехно. Это сама Варя с ума сходит, судя по всему. И в груди тянет как-то странно, скручивает и выворачивает. Блядство, как она этого не чувствовала раньше? Подсознанием отрицала — оттого и казалось, что нет ничего в ней такого — какое Дженнифер хотела найти. Потому, быть может, Дженни молчала? Знала, чувствовала, что Варя не ощущает того же, или так сильно в себе это задавила ещё до появления корней, что и ведьме того не видно было? Потому она так разбито выглядела и звучала, когда просила замолчать — своим потухшим голосом и глазами голубыми, глубокими, как озера карельские? Что делать — вопрос никуда не девается. Варе не нравится. Все вокруг происходящее не нравится. Все внутри бурлящее — тоже. Не понимала ведь, пока не потеряла, и к чему это привело? Зачем спросила тогда, зачем настояла? Шаманка головой встряхивает, в своих мыслях липких путаясь. Все слишком друг на друга накладывается, правду от сумасшествия не отличишь. Ее шатает, штормит не по-детски, словно рыбацкую лоханку на бурных волнах. И пахнет все это — отвратительно. Премерзко, на самом деле. Она руки на груди сжимает, пытаясь дыхание привести в порядок, раз себя не получается. Ей такого не хочется, но Дженни — хочется. Это понимание падает на плечи многотонным грузом, от которого только распластаться по земле и позволить себя раздавить остаётся. Как так вышло ужасно, мать вашу? Где все эти ощущения прятались до сих пор, что она таких глупостей наделала, а Дженнифер ей позволила в любви своей безмерной? «Любви» — в голове пульсирует, а в груди теплом отдает, и Варя осознает, насколько все плохо. Ей, оказывается, светлых, чистых глаз, что щурятся по-кошачьи, не хватает; оказывается, касания других людей не тоже самое ощущение внутри рождают; оказывается, никто ей и не нужен, если Дженни рядом нет. Шаманке Дженнифер нужна, оказывается, до ломоты в костях, а она очевидное под носом не видела. И Дженнифер теперь разбитая до крошки ходит, Вари сторонясь. А Варю крутит без нее под боком. Театр окончен! Все! Шаманка руки перед собой складывает и ко лбу прижимает. Какое же говно натуральное они устроили. И как же Дженни сейчас, наверняка, погано, а Варька-то и сделать ничего не может, она в своих чувствах разобраться не может. Она и не знает, честно говоря, чего ей всё-таки хочется. Может не нужно в это лезть? Может не стоит пепелище ворошить, да брёвнышки наколотые и почерневшие попинывать, если она уже Дженни одну в горящем саду оставила, стоило той костерок в самом центре показать? Стоило Дженни ей себя открыть и поджечь, зная, что Варя тушить не станет, не сможет, потому что глупая маленькая дура. Женщина ей себя подала буквально, грудную клетку распоров на две части собственными руками, а Варя только смотреть могла, как там все от искры разгорается. Потому ли на губах она после того поцелуя только привкус горького пепла ощущала, считая, что головой тронулась? «Что мне делать-то? — в пустоту своих мыслей обращается, потому что в одиночку уже не справляется совсем». «Так не будь одна, — очевидно, отзывается лишь Кехно, потому как в голове никого больше и нет. Пока. Да слава богу, ей и своей дури, оказывается, много». «С тобой что-ли обсуждать? — кривится Варя, вот только искренне раздражаться на духа не выходит. Он-то не виноват». «Нужно́ мне больно твое обсуждение. К Дженни своей иди и ной, достала, — ворчит Кехно». А Варя от его слов даже улыбается как-то криво. К Дженни своей. Ага, сто тысяч раз «ха». Дженни от нее, наверное, сбежит при первой же возможности, какие тут разговоры? «Вы же взрослые люди, — чувствует Варя, как Кехно глаза закатывает, — вот и поговорите, как две взрослые дуры». «Поговорили уже один раз, — думает шаманка, — и что из этого вышло?» Кехно не отвечает больше, а Варя в его мнении тоже больше не нуждается. Она в гримёрке задержалась слишком, что её искать пошли. Семён в дверь заглядывает и ей кивает. — Ты чего тут одна? — спрашивает, забавно звуки зажевывая. — Все уехали уже, только вы двое и остались. — Двое? — встаёт со стула шаманка. — Мы с тобой? — Да Дженни я имел ввиду, — машет рукой Семён, глядя внимательно на шаманку, — ты как? А у Вари в голове только имя из семи букв остаётся, сметая мысли остальные с дороги. Дженни тоже здесь? Что она тут делает? Почему не уехала ещё? Времени-то много прошло. — Варя, — доносится голос Семена, — Варь, живая вообще? — Да-да, я тут, — отмахивается шаманка, глаза разные на него поднимая, — где говоришь Дженни? У Вари сердце грозит разорваться, пока она через съемочную площадку пробегает, не обращая внимания на сворачивающих аппаратуру людей. Не хочется ей сейчас выходить к туче фанатов, а Дженнифер умная, с другой стороны вовсе вышла и такси своё ждёт, наверное, непонятно как от фанатов скрывшись. «Огонь, а не женщина, — думает глупо Варя, вылетая из здания». Дженнифер здесь стоит, сигареты свои любимые меж пальцев держит и выглядит погасшей. А Варе на лоб капля приземляется. Она руку рефлекторно вытягивает, на небо глядя. Дождь что-ли? И правда накрапывает. «Фе, — кривится Кехно, но Варя от него отмахивается». Не до этого сейчас, не до всего мира, когда Дженни стоит в двух метрах высокая и красивая, даже если угольки после пожара напоминает больше, чем саму себя. — Дженни, — зовет ее Варя, и та вздрагивает, сигарету роняя. — Варя, — тихо отзывается ведьма, осознав, кто за спиной стоит. — Дождь начинается, — очевидное озвучивает, — с тобой поехать можно? Ближе будет, — говорит и только потом осознает, что чужие слова повторила, неосознанно запомнив. — Если хочешь, — кивает Дженни с пустым взглядом и отворачивается к дороге, сигарету новую вытаскивая. Варя смотрит, как ведьма зажечь ее не может, будто угасла вместе с ней и зажигалка бензиновая. И не оживляет сигареты также, как Дженнифер окружающих больше питать не в состоянии. У шаманки между ребер щемит ужасно, когда она всю свою, оказывается, любовь к этой женщине ощущать начинает полноценно. «Красивая же, блять, до безумия, — думает Варя, черты лица уже родные рассматривая. Пусть и без блеска привычного, без света на дне глазниц. Все равно восхитительная в каждом своем движении. Варя это чувство в себе теперь взращивает, вместо того чтобы топить злостью. Это прекрасно, оказывается. — Давай помогу, — говорит она, вставая перед Дженни. И руками прикрывает от дождя и ветра, давая Дженнифер поджечь кончик сигареты наконец-то, втягиваясь во все лёгкие. У ведьмы на лице отражается благодарность, и Варя глупую улыбку сдерживает — оказывается, непривычно не улыбаться Дженни. Непривычно у нее самой улыбки не видеть. Это даже ближе к больно, когда ведьма настолько потухшая. Варя смотрит, как Дженни элегантно даже тут в машину садится, движением руки волосы с лица убирая. Смотрит на нее в профиль, пока ведьма бессмысленный взгляд перед собой держит. Глазами облепляет каждую черту лица, потому что руками коснутся не может — себе не позволяет после того, что сделала. Остаётся только издали смотреть клинически свихнувшимся взглядом и много думать. Она смотрит, как Дженни за собой дверцу автомобиля закрывает и морщится забавно на сырость вокруг, и думает, что Дженнифер очень красивая. Смотрит, как здоровается с соседкой по этажу, преображаясь на короткий миг — в самого светлого человека, отвечает, что все у нее в порядке, и к двери отворачивается. Думает, что Дженни сильная, и восхищается. Смотрит, как руки слегка подрагивают, пока ключи из сумочки вытаскивает и пытается в замочную скважину попасть. И думает Варя, что она в эту умную и глупую до дрожи женщину по самые уши. Дженнифер наконец с дверью справляется и Варю вперёд себя пропускает. Та разувается и отходит в сторону, чувствуя себя не так уверенно, как в прошлый раз. Словно уйдя тогда, она право на это потеряла. Глупо, наверное, а может и нет. Дженни пальто свое вешает, ерошит слегка мокрые волосы и на Варю глаза поднимает — голубой побледнел, словно контрастность на минимум убавили. У шаманки сердце сжимается болезненно — отчего так глупо все у людей происходит? Кехно что-то вякнуть в ответ пытается, но Варя его затыкает ментально, чтобы не лез. Слишком лично, слишком интимно вот так напротив Дженни стоять, чтобы кто-то ещё за этим смотрел. — Чаю хочешь? — спрашивает устало ведьма, на Варю смотря каким-то странным, потерянным взглядом. — Черного с полки? Хочу, — улыбается одними уголками Варя, и Дженни ей рукой на кухню указывает, словно та забыть успела. Словно она планировку квартиры вообще забыть могла. Варе показалось ли, но ведьма словно замерла на короткое мгновение, в словах ее разобрав что-то большее, прежде чем на кухню за собой позвать. Чувство дежавю настолько плотно воздух заполняет, что Варя взгляд прячет от неловкости. В тот раз она чувствовала Дженни иначе и намного ближе, чем сейчас. И вина за это в межреберье стынет неприятной слизью, охлаждая разгоряченные мысли. Она уже не так уверена в том, что собирается сделать. И нужно ли? Но она уже здесь, так что бежать слишком поздно. Да и один раз проебалась, хватит. Пока Варя мнется в углу кухни, Дженни ставит чайник и тянется вверх, за банкой с чаем, только удержать не может, и та падает. Не разбивается, потому что пластмассовая, но крышка отлетает и чай по столу рассыпается. Дженнифер под нос себе матерится, но прибираться, кажется, не спешит. Варя рядом оказывается, чтобы своими руки ведьмы накрыть — те холодные, почему-то. Дженнифер вздыхает как-то обречено, и у шаманки внутри на этом звуке что-то переворачивается вверх дном. — Прости, — сдавленно звучит от Дженни, а Варя замирает потерянно. — За что? — спрашивает быстрее, чем мысли формулируются в голове. Дженнифер не отвечает, а ладони в руках вариных начинают подрагивать. Ведьма на пол оседает как-то сломлено, и Варя за ней следует, присаживаясь на колени рядом. Женщина выглядит до отвратительного хрупкой, и шаманка лишний раз шевельнуться боится, словно от дуновения ветра та рассыпется и разлетится, как скрученные чайные листья по столу. — Зачем ты здесь, Варь? — спрашивает вдруг Дженнифер, и шаманка в ее голосе отголоски злой боли слышит. — Зачем в моей жизни все еще существуешь? Издеваться не над кем? — Дженн… ты что такое… — открывает рот Варя, но ведьма ее перебивает, руки вырывая из ладоней вариных. — А что я? — взгляд опасный, острый. — Разве я была к тебе тепла и близка настолько, чтобы позволить вляпаться по шею, и настолько жестока, чтобы потом съебать в неизвестном направлении? Дженнифер злится ярко, сильно, разгораясь, как сухостой. У Вари на это абсолютно нездоровая реакция — она сглатывает от поднявшегося по телу жара, а от этих порывов вина колыхаться внутри начинает. Руки сжимает в кулаки, чтобы глупость какую не сделать, и в глаза злые и разбитые напротив смотрит без отрыва. Дженни, в общем-то, права в своих словах, но Варя не знала искренне, что в ней все это время сидело; она не видела. Будь иначе — она бы не ушла тогда, не стояла бы, как истукан, пока чужие эмоции-чувства ее топили сквозь прикосновения губ. Варя так хуево поступить не хотела, но теперь-то сожалеть поздно. — Дженни. Дженни, послушай, — пытается она вновь, но ведьма усмехается громко, и Варе чудится звук ломающихся костей. — Нет, это ты послушай, Варечка, — имя звучит настолько ядовито, что шаманка с трудом сдерживается, чтобы не отшатнуться. — Не надо сидеть тут из своей ебаной жалости ко мне, лимским синдромом — или я не знаю, блядство, что в твоей голове. Не надо изображать заботу и доброту после того, как ушла. Уйди окончательно, раз сделала выбор, нервы мне не трепи. Дженни злится, словами бросается острыми, но выглядит брошенным щенком. Защищается, а не нападает — или Варя уже совсем разбираться в происходящем перестала. Она тоже не знает, но в одном точно уверена — больше не уйдет, даже если ее вновь прогонят. Дважды проебаться не в ее стиле. Больше нет. — Я не уйду, — рычит почти в ответ, на Дженни наваливаясь бесконтрольно — тоже злится. Та пытается уйти в сторону, но некуда. — Я была не права, ясно тебе? Я не понимала, что чувствую, не понимала даже, что в принципе чувствую что-то большее к тебе. Я проебалась, ладно? Мне стыдно. Мне тоже больно, что я дура такая, слышишь? Я, оказывается, тебя ценю больше, чем думала. И нужна ты мне сильнее, чем я все ещё готова признать. Ну вот! — вскидывается резко, губы сжимая. — Признала всё-таки. — Заткнись, — оттолкнуть ее Дженнифер пытается, — не ври мне. Нахуя это тебе? Весело смотреть, как меня ломает? Вот это зрелище, да? — А ты заткни, — огрызается Варя, ведьму руками встряхивая. — А лучше уши открой и услышь. Ты мне нужна, Дженни, хочешь ты этого или нет, но что-то мне подсказывает, что да. Я тоже злюсь, что не понимала, и простить себя не прошу. Но услышать — будь добра, мать твою. — Очень смешно, — изображает сарказм Дженнифер, — хорошая шутка, только на меня не сработает. Одного раза с меня хватит, слышишь? Имей совесть свой проеб принять, и уйди. У тебя это хорошо получается. — Хуй тебе, — со странным, злым удовольствием отзывается Варя, к женщине прижимаясь почти всем телом и глядя глаза в глаза. Дженни руки варины, что на плечах лежат, сжимает своими крепко, почти до боли, и тоже смотрит в глаза — найти там что-то пытается: то ли ложь, то ли болезненную правду. Варя сама не знает, но надеется, что ее услышат. Дженнифер молчит громко, а Варе сказать, наверное, и нечего больше. По-другому как объяснишь, если ведьма понять ее не пытается? Сама виновата, справедливо, но злиться это не мешает абсолютно. Сидела бы она здесь, будь ей до лампы на страдания Дженни? Она не настолько ебнутая. Зачем ей так крепко за женщину хвататься, если та не нужна ей была бы? Почему Дженнифер этого не понимает? На одном языке же вроде разговаривают. — Отпусти, — наконец голос подаёт ведьма, пытаясь руки чужие с себя убрать. — Обойдешься, — отмахивается Варя, — я не уйду, сказала уже. — Это моя квартира, — цедит с новой порцией злости, Варю коленом отталкивая. — А мне плевать, — усмехается криво Варя, не позволяя себя с дороги убрать. — Где хочу, там и хожу. — Малолетка обнаглевшая, — метит резко и попадает в яблочко. Варя такое стерпеть не готова. Не сейчас, когда по крови горячее пламя течет, а под руками такое же злое тело находится. Красивое, горячее и злое. — Заебала, — рычит она, прежде чем Дженнифер вновь встряхнуть и поцеловать. Губы сталкиваются болезненно, Варя наваливается верхом сильнее, не давая себя откинуть в сторону, чужим рукам не поддается, а сама давит. Злость сил придает немереных, и на сопротивление она обращает внимание маленькое, концентрируясь на мягких губах, которые зубами цепляет. Дженни это никак не отрезвляет, только разжигает сильнее, и она руки Вари царапает. Та не против абсолютно, потому что желание пожар внутри вызывает планетного масштаба, и перед глазами тоже огонь пляшет. Шаманка женщину на пол валит, взгромоздившись сверху, и целовать продолжает, языком лезет жадно, наплевав на приличия, которых и не было особо. Дженни толкается, руки на плечи и давит от себя, чтобы в следующую секунду к себе потянуть с вдвое большей силой. У Вари внутри что-то урчит довольно на эти действия, она от губ чужих отрывается; на мгновение светлые, голубые глаза ловит, прежде чем к шее прижаться пылающими губами и укусить до тихого вскрика. Дженни дернуться пытается, пальцами за волосы цепляется и тянет, но Варя руку перехватывает и к полу прижимает, чтобы не мешалась. Сжимает до синяков, наверняка, но иначе не может, иначе от сдерживаемой внутри бури разорвет обеих вместе с кухней и рассыпанным чаем. — Слезь, — хрипит Дженнифер, голову откидывая сильнее — Варя пользуется, кусая выше и сильнее, от дрожи в чужом голосе она словно голоднее становится. — Заставь, — бросает коротко, срывая с ведьмы одежду, напрямую до тела добираясь. Ей Дженни сейчас так мало, что завыть лишь остаётся. — Или не мешайся. И в плечо цепляется зубами, пока руки скользят по телу дальше, на груди сжимаются до сладкого стона, от которого внутри вулкан дымить начинает угрожающе. Языком за руками следует, маршрут сумасшедший вырисовывая, а Дженни за волосы хватается, но больше не отталкивает, только дёргает болезненно — а Варя позволяет, потому как чувства искрят опасно между ними, на место злости жестокость обоюдная приходит. Хочется до слез довести — но только удовольствием болезненным. Огнем свои слова на чужом теле выжечь, раз иначе не понимают. Справляется успешно — следы от зубов поцелуями смягчает, наслаждаясь стремительно наливающимися синяками, а в груди рычит и злорадствует от этого вида. Раз не слышит ее Дженни — пусть чувствует весь шторм сумасшедший на себе. На бедра женщины давит призывно, кусается, силы не жалея, и Дженни под ней извивается змейкой; изворачивается, но сбежать не пытается, только скулит протяжно, слезы смаргивая, когда внутри Варя оказывается, как будто до души запрятанной добраться намеренна. Соскальзывает выше, но шаманка обратно ее тянет, нависает тучей грозовой, а может крышей родной. Следы пальцев на коже оставляет явные, движений не сбавляя, и Дженни к ней тянется магнитом, врезается в губы до искр, тоже кусается, ответным вулканом кипит, и Варе это нравится. Крышу сносит клинически, коснуться хочется сумасшедше, хотя и так почти вся на Дженнифер лежит. — Имей совесть, сними, — всхлипывает женщина, дергая руками бесконтрольно ткань на чужой груди, и Варя вынуждает себя притормозить, чтобы просьбу, почти мольбу исполнить. — Я бессовестная, — ухмыляется ядовито, а Дженни в ответ за шею на себя тянет, опрокидывает и до потемнения в глазах кусает. — С-сука, Дженни! — Отъебись, — язвит та, мутными глазами перед собой Варю разглядывая. — Разбежалась, — глаза закатывает шаманка, вновь на всю длину своих пальцев проникая. И злорадную улыбочку в очередном поцелуе на груди прячет, наслаждаясь протяжным тонким звуком с чужих губ. Дженни к ней выгибает, а Варя на бедра давит, шире вынуждая раздвинуть и со всем удобством устроиться, с ума сводя каждым резким движением. — Варя-Варя-Варя, — частит заполошно, почти навзрыд, за плечи шаманки цепляясь, следы оставляя алые-алые. Шаманка замедлиться и не думает, хорошо чувствуя, как ее сжимают крепко, как мышцы под ладонью свободной от напряжения сводит. Вулкан извергнуться грозится, она уже пепел на губах чувствует — но другого характера, пепелища, которое они вместе устроили, чтобы новое построить. — Ты нужна мне, дура, блять, — цедит прямо в губы, в стомиллионный раз к ним прикасаясь в жадном желании, но чуть мягче, чем до, пока вулкан имени Дженнифер под ней заливается лавой, уничтожая мысли, границы, города — пустоту оставляя в голове вариной, которую собой затем заполнит до краев. И голову, и Варю в целом. Потому что огня меньше не стало вовсе, лава лишь обеих раскалила до температуры планковской. Потому едва Варя отцепиться от Дженни успевает, как та тут же обратно тянет, словно силы от нее набравшись. Местами их меняет, шаманку животом к полу прижимая. Варя вскрикивает тут же, трепыхаясь под руками, как бабочка экзотическая. — Дженни! — вскрикивает от неожиданности, становясь меньше и слабее, словно не она только что до слез доводила собой. — Ты что… — Я тоже бессовестная, — слова ей возвращает Дженни, наклоняясь вплотную, и языком по краю ушка красного проводит, вызывая табун мурашек. Варя вздрагивает под ней вся, чувствуя, как тело инстинктивно слабеет под давлением чужим. Она щекой к полу прижимается, чувствуя контраст сильный — от холода под собой к жару Дженнифер. Ведьма ухмыляется над ухом, шепчет что-то неуловимое, прежде чем загривок зубками своими прикусить так, что у Вари в глазах темнеет, а в животе екает до судорог. — Дженни, мать твою, — прогибается в пояснице от боли, которая ускоряет течение жидкого огня в крови. А ведьма в ус не дует, руками сжимает плечи, ноющие от опухших алых линий, по спине скользит, проминая жарко. До иступления доводит, заставляя самостоятельно ноги перед ней раздвинуть, умоляя. Варя глаза закрывает, потому что мир пульсирует цветами от переизбытка ощущений, ноет жалостливо, не отслеживая этого. Сердце стучит быстро, отдавая в позвоночник гулкими ударами, а Дженнифер издевается: нежнейше пробегается пальцами по ягодицам, хныкать заставляя. А Варе не стыдно вообще, потому что в голове пустой только имя ведьмы красным мигает, влажностью между бедер желание скапливается. А Дженни до этого охочей оказывается. Жадной до удовольствия, жадной, чтобы испачкаться по самое не могу и до слез довести, не прикасаясь почти. Довести так, что Варя сама подставляется, плача открыто и жалко. И только после Дженнифер позволяет ей желаемое получить. Сполна, по самое не хочу. — Жестокая, — скулит Варя, когда заполненной оказывается наконец-то Дженнифер целиком. И задыхается собственным дыханием, когда из нее все слова движениями грубыми выбивают. Теряет все остатки злости — себя до остатков — когда до криков доводят болью на грани. Дженнифер жмёт к полу, не даёт двигаться, заставляет принять себя всю, ни капли не упуская. Варя в противовес извивается, уйти пытается рефлекторно, себя не контролируя, но женщина на поясницу давит, бедра раздвигает шире, не даёт сжаться и спрятаться. — Дженни, — сквозь слезы скулит Варя, рассыпаясь в ее руках, — я не могу, пожалуйста… — Нет уж, моя хорошая, — языком по плечу проводит, по ею же оставленному алому следу, очередным толчком всхлип сладкий вызывая, — не захотела уйти — забирай все до капли. У Вари сил на сопротивление не остаётся совсем, она плачет открыто, слабо, ярко, слезы роняет на пол перед собой, а Дженни руки за спиной сжимает, вынуждая прогибаться для ее удобства, об шаманку свое удовольствие сбивает. Зацеловывает плечи, не давая связь с реальностью терять, в локоны растрёпанные носом утыкается, слова нежные нашептывая, как мантру, а по нутру бьёт в параллель грубо. Варю трясет, она на атомы распадается и вновь собирается, концентрируясь вокруг голоса Дженнифер, что опаляет дыханием кожу на щеке, опадая поцелуями. Она не выдерживает перегруза эмоционально-физического, под Дженни рассыпается крошками. Вулкан разрывает изнутри, каменные глыбы падают на нее всем весом — она сама падает, растворяется в ощущениях, личность, кажется, теряет, и только тепло чужого тела и касания невесомые удерживают на ниточке тонкой. Дженнифер рядом остаётся, сбоку прибивается, собой грея-остужая, вся контрастная и на контрастах. Варя к ней прижимается тоже, не боясь больше что-то не так сделать. Проебалась знатно, но исправилась же. Ведь правда? — Правда, Варька, правда, — носом в висок утыкается нежно, и Варька ее дыхание на себе ощущает теплое. — Веришь? — спрашивает коротко, зная, что Дженни поймет. — Верю, — улыбается разнеженно и слегка обречённо. Но Варя в этом плохого теперь не видит. Если с ума они сошли — то хотя бы вместе.